Частота ненависти

Мадам Лефевр оказалась кладезем информации. Винсент обнаружил это на второй день своего пребывания в Новом Орлеане, когда спустился в общую гостиную с твердым намерением выяснить все, что можно, о своем конкуренте. Завтрак — вареные яйца, круассаны (теплые, черт бы их побрал, до обидного вкусные) и кофе с цикорием, который он уже начал пить без гримасы отвращения — был подан на столике у окна, и мадам Лефевр, вместо того чтобы уйти на кухню, села напротив и уставилась на него с выражением человека, который готов говорить, если его попросить. Винсент решил попросить. — Мадам, — начал он, откусывая круассан с таким видом, будто делал одолжение всей французской кулинарии, — вы давно живете в этом доме? — Тридцать два года, мсье, — ответила она с гордостью. — Я знаю здесь каждого. И каждого, кто здесь когда-либо жил. И каждого, кто с ними спал. Винсент поперхнулся кофе. — Это была шутка, — добавила мадам Лефевр, и ее морщинистое лицо расплылось в улыбке, которая делала ее похожей на череп в кружевной наколке. — Частично. — Частично? — переспросил Винсент, вытирая губы. — В Новом Орлеане не бывает чистой правды, мсье. И не бывает чистой лжи. Всегда есть немножечко того и другого. Как в гумбо. Вы пробовали гумбо? — Еще нет. — Попробуйте. Моя племянница готовит лучшее гумбо в городе. Но я отвлеклась. Вы хотели спросить о ком-то конкретном? Винсент на секунду задумался, не читает ли эта древняя женщина мысли. Потом решил, что ему просто повезло — или не повезло, в зависимости от того, как считать — с проницательной собеседницей. — Аластор, — сказал он, ставя чашку. — Радиоведущий. Он живет в этом доме? Мадам Лефевр кивнула, и её глаза за стеклами очков блеснули. — Третий этаж, дверь направо. Он живет здесь уже... о, семь лет. Хороший жилец. Всегда платит вперед, никогда не шумит, иногда играет на пианино по ночам, но это приятно. Не то что тот, кто жил до него, царствие ему небесное, — она перекрестилась. — Тот стучал по батареям и вызывал духов. — Вызывал духов? — Новый Орлеан, мсье. Но Аластор — нет. Он говорит: «Мадам Лефевр, зачем беспокоить мертвых, когда живые и так достаточно шумят?» Винсент мысленно отметил: Аластор остроумен. Это раздражало. — И что о нем говорят? — спросил он, стараясь сохранить небрежный тон. — В городе, я имею в виду. — О, — мадам Лефевр откинулась на спинку стула и сложила руки на животе, как рассказчик, готовящийся к длинной истории. — Много чего говорят. Что он лучший радиоведущий в Луизиане, его голос лечит головную боль, женщины — и мужчины тоже, мсье, не надо так смотреть — готовы платить, чтобы он просто сказал их имя в эфире. — И что, — Винсент почувствовал, как его желудок сжался от отвращения — нет, не от отвращения, от зависти, — он это делает? — Никогда. Он говорит: «Моя любовь не продается, дорогие мои. Ее можно только заслужить». И они все равно слушают. Каждое утро, каждый вечер. Город его обожает, мсье. Как будто он... как будто он часть этого места. Как будто без него Новый Орлеан был бы не совсем Новым Орлеаном. Винсент допил кофе, чтобы не показывать, как его задели эти слова. Нью-Йорк не обожал его. Нью-Йорк смотрел его, да. Нью-Йорк платил ему деньги. Но любовь... любовь была для слабаков. Так он всегда думал. Так он думал и сейчас. — А еще что-нибудь? — спросил он, ставя чашку с легким стуком. — Скандалы? Темные пятна в биографии? Враги? Мадам Лефевр помолчала. Потом наклонилась вперед, понизив голос до шепота, от которого по спине побежали мурашки. — Знаете, мсье, в Новом Орлеане уже семь лет орудует один... человек. Полиция не может его поймать, журналисты пишут статьи, а люди пропадают. Каждый месяц — кто-то пропадает. Месяц — тишина. Потом снова. — И вы думаете... — Винсент прищурился, вспоминая вчерашний эфир, упоминание о ботинках. — Я ничего не думаю, мсье. — Мадам Лефевр подняла палец с назидательным видом. — Я просто говорю. Аластор приехал в Новый Орлеан семь лет назад. Как раз тогда, когда начались... эти дела. Но он такой вежливый. Такой приятный. Разве может вежливый человек быть убийцей? Винсент хотел сказать, что может. Что вежливость — лучшая маска. Что он сам убивал людей, и никто ни разу не назвал его невежливым. Но вместо этого он просто кивнул и поблагодарил мадам Лефевр за завтрак. «Семь лет, — думал он, поднимаясь к себе. — Семь лет маньяк безнаказанно убивает людей, и никто не может его поймать. Интересно. Занимательно. Но не мое дело». Он закрыл дверь квартиры и прислонился к ней лбом. «Не мое дело, — повторил он про себя. — Я здесь, чтобы уничтожить его карьеру, а не сажать в тюрьму». И все же он взял блокнот и написал: «Убийца. 7 лет. Улыбка. Связать с Аластором? Пока нет улик». Потом зачеркнул последнюю фразу. Потом написал снова. Джазовый клуб «АрХаус» располагался в подвале старого склада на Тулэйн-авеню. Винсент нашел его по запаху — дым, виски, жареное мясо и что-то сладкое, похожее на карамель, но с горчинкой. Вывеска была маленькой, почти незаметной, нарисованной от руки краской, которая облупилась так давно, что казалась частью кирпичной стены. Но дверь была массивной, дубовой, обитой кожей, и когда Винсент толкнул ее, внутри оказалось... ...темно. Глаза привыкали медленно. Сначала он увидел только свечи на столиках — маленькие, дрожащие огоньки, которые отражались в стеклах бутылок и блестели в глазах посетителей. Потом — сцену. Небольшую, деревянную, с красным занавесом, на котором кто-то вышил серебряной нитью силуэт трубы. Потом — пианино, старый контрабас, барабаны, которые выглядели так, будто их привезли на мулах из самого сердца Африки. И женщину. Она сидела за столиком у окна (окна были маленькими, закопченными, почти не пропускающими свет) и курила длинную тонкую сигарету в мундштуке из слоновой кости. На ней было платье цвета зеленого яблока — яркое, почти вызывающее, с глубоким вырезом и разрезом до бедра. Волосы — белоснежные, гладкие, с идеальной укладкой. Глаза — огромные, темные, с подведенными стрелками, которые делали ее похожей на кошку, готовую к прыжку. Она заметила Винсента раньше, чем он — ее. Подняла руку, поманила пальцем, и этот жест был одновременно приказом и приглашением. — Вы, должно быть, тот самый мистер Уиттман, — сказала она, когда он подошел. — Мимзи. Садитесь. — Откуда вы знаете, кто я? — спросил он, отказываясь от предложенной сигареты (свои были лучше). — Дорогой, — Мимзи улыбнулась, и в ее улыбке было что-то от кошки, которая только что съела канарейку и теперь размышляет, не съесть ли еще одну, — я знаю всех, кто стоит того. А вы стоите. Ваше лицо — в газетах. Ваше шоу — смотрят мои подруги. И ваш галстук стоит больше, чем моя аренда за месяц. — Аренда, надо полагать, немаленькая? — Я не жалуюсь. — Мимзи выпустила дым в потолок, где он смешался с ароматом жасмина из свечей. — Так зачем «Золотому мальчику» из Нью-Йорка пить кофе в моем заведении в два часа дня? Джаз начинается только в восемь. — Я не за джазом. — А за чем же? Винсент помолчал, обдумывая, сколько правды стоит сказать. Решил, что немного — достаточно, чтобы разговорить. — Я здесь по работе. Нужно разобраться с местной... медиа-сценой. — Ах, — Мимзи понимающе кивнула. — Вы про Аластора? Винсент не успел скрыть удивления. Мимзи рассмеялась — громко, открыто, так, что несколько голов за соседними столиками обернулись. — Не надо так смотреть, дорогой! Здесь все знают всех. И все знают, что Аластор — главная звезда. И все знают, что кто-то с севера хочет его... потеснить. — Я не хочу его потеснить, — соврал Винсент с идеальной искренностью. — Я хочу понять, почему его так любят. — Потому что он умеет слушать! — сказала Мимзи, и в ее голосе вдруг исчезла насмешка. —Когда говоришь с ним — кажется, что он слышит не только слова. Он слышит то, что между ними. Винсент почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от узнавания. Он знал таких людей. Они опасны. Потому что они видят то, что ты хочешь скрыть. — Вы его подруга? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Конечно, дорогой! Он приходит сюда временами. Слушает музыку. Он странный, знаете? Очень вежливый. Очень закрытый. Я знаю его два года, а не знаю о нем ничего. Откуда он? Кто его семья? Был ли он когда-нибудь влюблен? — она пожала плечами. — Загадка. И весь город его за это любит. — И вы? Мимзи посмотрела на него долгим взглядом, а после рассмеялась, так же звонко, но Винсент приравнял бы этот смех к скрипу несмазанных петель. — Я, дорогой, люблю джаз. Аластор — хороший друг. Но даже я не знаю, что у него в голове. И, честно говоря, — она наклонилась ближе, так, что Винсент почувствовал запах ее духов — жасмин, ваниль и что-то терпкое, почти мужское, — я не уверена, что хочу знать. — Вы сказали, что он приходит. Значит я могу его здесь застать? — Умный мальчик, — усмехнулась Мимзи. — Да, завтра он будет здесь. А что? Хотите познакомиться? — Возможно. — Тогда у меня есть предложение. — Мимзи откинулась на спинку стула и сложила руки на груди, обтянутой зеленым шелком. — Завтра вечером у меня вечеринка. Только свои — музыканты, пара друзей, может быть, кто-то из городской элиты. Я приглашаю Аластора. И вы придете как мой гость. Познакомитесь. Выпьете. Поговорите. — И что вы хотите взамен? — Винсент не был наивным. Такие предложения никогда не были бескорыстными. Мимзи улыбнулась — той самой кошачьей улыбкой. — Взамен? О, ничего особенного! Просто помните, что в Новом Орлеане есть не только радио. Есть джаз. Есть клубы. Есть таланты, которые ждут своего часа. А у вас, мистер Уиттман, есть связи. И, возможно, когда-нибудь вы захотите привезти в Нью-Йорк кусочек настоящего Нового Орлеана, — она подмигнула. — И тогда вы вспомните о старой доброй подруге Мимзи! Винсент подумал: «Шантаж? Нет. Инвестиция. Она вкладывает в меня, надеясь на дивиденды. Умная женщина». — Договорились, — сказал он, протягивая руку. Мимзи пожала ее — крепко, по-мужски, без кокетства. — Тогда завтра, в восемь. И, мистер Уиттман... — Да? — Наденьте что-нибудь поярче. У нас тут не похороны. Он вернулся в квартиру к шести вечера, уставший, потный, раздраженный — и странно возбужденный. Вечеринка. Завтра. Аластор. «Просто познакомлюсь, — думал Винсент, снимая пиджак и бросая его на стул. — Посмотрю на него вживую. Оценю. А потом придумаю, как его уничтожить». Он зажег лампу, сел в кресло, достал сигарету. Закурил. Выдохнул дым в потолок, где уже собиралось серое облачко, похожее на привидение. На тумбочке молчал радиоприемник. Винсент посмотрел на него. Потом — на часы. 18:03. Вечерний эфир Аластора начинался в шесть. — Черт, — сказал он вслух, но руку к приемнику потянул. «Добрый вечер, Новый Орлеан. Добрый вечер, мои дорогие слушатели. Сегодня я хочу поговорить о... о секретах. О тех маленьких вещах, которые мы прячем под подушкой, в шкафу, в самой глубине души. О тех, кого мы боимся потерять. И о тех, от кого хотели бы избавиться, но не можем, потому что... потому что они слишком хорошо нас знают. Знаете, я недавно задумался: почему мы так боимся, что нас узнают? Почему мы прячем свое истинное лицо под масками вежливости, профессионализма, идеальных улыбок? Может быть, потому что боимся, что без маски нас никто не полюбит? Или... наоборот? Боимся, что полюбят именно тех, кто мы есть, а мы к этому не готовы?» Винсент сжал подлокотник кресла так, что побелели костяшки. «Я, например, не боюсь. Я люблю свои маски. Красная, синяя, вежливая, насмешливая. Все они — часть меня. И ни одна — не я. И знаете что? Мне это нравится. Потому что быть просто одним человеком — скучно. А я, мои дорогие, не люблю скуку.» Тишина. Потом джаз — медленный, тягучий, как сон. Винсент выключил приемник. Было это три года назад. Нью-Йорк. Другое шоу, другой канал, другой ведущий — человек по имени Гарольд Крейн. Винсент тогда был никем. Вторым голосом и запасным вариантом. Тем, кого ставят в эфир, если основной ведущий заболел или напился. А Гарольд Крейн был золотым мальчиком. У него была улыбка, которая открывала двери, голос, который заставлял женщин краснеть, и жена — красивая, холодная блондинка, которая смотрела на Винсента так, будто он был мебелью. Винсент ненавидел Гарольда Крейна. Ненавидел за его успех. За его улыбку. За его легкую, непринужденную манеру говорить о сложных вещах так, будто они были простыми. За его руки — длинные пальцы, которые он использовал, когда жестикулировал, и Винсент ловил себя на том, что смотрит на эти пальцы дольше, чем следовало бы. Влечение пришло неожиданно. Как удар под дых. Как осознание, что ты смотришь на мужчину и думаешь не о том, как убить его (хотя и об этом тоже), а о том, как провести пальцами по его щеке, по этой идеальной, гладко выбритой щеке, и почувствовать, как он вздрагивает. Винсент возненавидел себя за это. И Гарольда — еще сильнее. Он планировал убийство три месяца. Каждый шаг, каждую деталь. Не потому что боялся попасться — потому что хотел, чтобы это было идеально. Чтобы Гарольд Крейн исчез, растворился в воздухе, и никто никогда не нашел ни его тела, ни его убийцу. В ночь перед Рождеством он пробрался в дом Гарольда — знал код сигнализации, знал, где охранник пьет кофе в полночь, знал, что Гарольд будет один, потому что жена уехала к матери. Он вошел в спальню, и Гарольд спал, и свет луны падал на его лицо, и он казался таким спокойным, таким красивым, таким... Винсент убил его первым же ударом — тяжелой статуэткой, которую выбрал заранее. Гарольд даже не проснулся. Потом были часы. Много часов. Винсент не торопился. Он делал все методично, как учил себя — никакой крови на ковре, никаких следов, никаких улик. Тело он упаковал в клеенку, вывез на машине за город, закопал в лесу, где никто не ходил. Лопату тоже закопал — отдельно, в другом месте. А потом он вернулся, принял душ, лег спать, а утром поехал на студию, где уже говорили о таинственном исчезновении Гарольда Крейна. — Какая трагедия, — сказал Винсент в камеру, и его глаза были полны слез — он научился плакать по команде за месяц до этого. — Гарольд был не просто коллегой. Он был... другом. Я буду помнить его всегда. И он помнил. Помнил, как пахла его кожа — ландыши и что-то горькое, похожее на миндаль. Помнил, как он выглядел в лунном свете. Помнил, что чувствовал, когда наносил удар — не ненависть. Не радость. А что-то гораздо более жуткое. Удовлетворение. Как будто он сделал что-то правильное. Как будто он освободил Гарольда от него самого. Винсент тогда не стал копаться в этих чувствах. Он выкинул их, как выкинул окровавленные перчатки — в мусорный бак за три квартала от дома. Но иногда, по ночам, ему снился Гарольд. Живой. Улыбающийся. Протягивающий к нему руки. И Винсент просыпался в холодном поту, с единственной мыслью: «Я бы сделал это снова». Он моргнул, прогоняя видение. Комната была пуста. Только дым от сигареты вился под потолком, и джаз из приемника (который он не выключал до конца) играл где-то на грани слышимости. «...и напоследок, мои дорогие, я хочу пожелать вам спокойной ночи. И помните: если вам кажется, что кто-то за вами следит — не оборачивайтесь. Улыбнитесь. Помашите рукой. И, может быть, он подумает, что вы его приглашаете. Спокойной ночи, Новый Орлеан.» Винсент выключил приемник и улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался в камеру, когда говорил, что Гарольд Крейн был его другом. — Спокойной ночи, Аластор. До вечеринки оставался один день.