Частота ненависти

Клуб «АрХаус» оказался не тем, что ожидал Винсент. Он ожидал подвал. Сырой, прокуренный, с низким потолком и запахом перегара, где темнокожие музыканты играют для такой же темнокожей публики, а белые заходят только за наркотиками или неприятностями. Он ожидал грязи, шума, хаоса — всего того, что, по его мнению, составляло джазовую сцену Нового Орлеана. Вместо этого он обнаружил себя перед зданием из красного кирпича с коваными воротами, за которыми открывался внутренний дворик с пальмами в кадках и маленьким фонтаном, журчавшим в такт невидимой музыке. Швейцар — высокий темнокожий мужчина в белом пиджаке и перчатках — проверил его имя по списку и кивнул с такой церемонностью, будто Винсент был королевской особой. — Добро пожаловать в «АрХаус», мистер Уиттман, — сказал швейцар с легким акцентом, от которого Винсент не смог определить, креол тот или француз. — Мадам Мимзи ждет вас. Внутри было... прилично. Винсент не хотел использовать это слово. Оно казалось недостаточным и одновременно слишком пресным для того великолепия, которое открылось его глазам. Высокие потолки с лепниной, которую, судя по всему, восстанавливали вручную. Хрустальные люстры, дающие мягкий, теплый свет. Стены, обитые темно-синим бархатом, с позолоченными рамами, в которых висели портреты джазовых музыкантов — он узнал Армстронга, узнал Оливера, остальные были ему незнакомы. Пол был деревянным, натертым до блеска, и под ногами не скрипел, а мягко пружинил, как на танцплощадке в дорогом отеле. Сцена была небольшой, но идеально освещенной — никаких свисающих проводов или подозрительных пятен. Бар на полстены, за ним стоял бармен в белой рубашке с подтяжками, который протирал бокалы с такой сосредоточенностью, будто готовился к хирургической операции. И люди. О, люди. Винсент замер у входа, сканируя зал своими разноцветными глазами, и его бровь непроизвольно поднялась вверх. Белые. Темнокожие. Креолы. Азиаты. Мужчины в смокингах и женщины в платьях, которые стоили больше, чем его командировочные. И все они разговаривали, смеялись, пили, танцевали вместе. За одним столом. Как будто это было самым нормальным явлением в мире. — Это... — начал Винсент, обращаясь к никому конкретному. — Шокирует, правда? — раздался голос за его спиной. Он обернулся. Перед ним стояла Мимзи — маленькая, почти кукольная, в платье цвета фуксии, которое сияло, как неоновая вывеска. Ее светлые волосы были уложены в мягкие волны, обрамляющие круглое, румяное лицо. — «АрХаус» — мое детище, — сказала Мимзи, беря Винсента под руку. — Я открыла его пять лет назад. И сказала: «Здесь могут играть все. И слушать все! И если кому-то это не нравится — пусть катится в болото». — И никто не возражал? — спросил Винсент, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — О, возражали! — Мимзи усмехнулась. — Полиция приходила. Городские чиновники угрожали. Один очень важный белый джентльмен даже сказал, что подожжет мой клуб. — Она пожала плечами, отчего ее серьги с перьями закачались. — Его нашли в порту на следующее утро. Винсент почувствовал, как его спина покрылась холодным потом. — Я шучу-шучу! — добавила Мимзи, и ее глаза блеснули. — Достаточно иметь нужных друзей, чтобы держать это место на плаву! Она провела его через зал, представляя гостям. Винсент включил свою «дежурную улыбку» — ту самую, которую использовал на светских мероприятиях в Нью-Йорке, когда нужно было выглядеть вежливым, но не заинтересованным. Он жал руки, кивал, говорил «очень приятно» и «какой чудесный вечер», и никто, абсолютно никто не замечал, что его глаза холодны, как зимний Атлантик. Он уже собирался спросить у Мимзи, где Аластор, когда она остановилась перед высокой стройной девушкой в платье цвета шампанского. — Винсент, дорогуша, познакомься, это Шарлотта Ла Бафф! Девушка повернулась, и Винсент на секунду потерял дар речи. Не потому что она была красива — хотя красива, безусловно. Золотистые волосы, уложенные в упругие локоны, обрамляли лицо с большими голубыми глазами и ямочками на щеках. Ее улыбка была открытой, почти детской, и в ней не было ни капли той светской фальши, к которой привык Винсент. Но главное — она смотрела на него так, будто он был не «Золотым мальчиком» из Нью-Йорка, а просто новым интересным человеком. — Мистер Уиттман! — воскликнула Лотти, протягивая руку. — Я так рада познакомиться! Папа обожает ваше шоу! Говорит, что вы единственный ведущий, который не боится называть вещи своими именами. — Ваш папа? — переспросил Винсент, пожимая ее руку, теплую, живую, с крошечным бриллиантовым кольцом на мизинце. — Эли Ла Бафф, — сказала Лотти с такой гордостью, будто представляла самого президента. — Может быть, вы слышали? Винсент конечно слышал. Эли «Большой папочка» Ла Бафф был самым богатым человеком в Луизиане, владельцем половины портовых складов и, по слухам, другом самого губернатора. Если Винсент хотел остаться в Новом Орлеане хотя бы на месяц, ссориться с дочерью этого человека было бы верхом идиотизма. — Очень приятно, мисс Ла Бафф, — сказал он, склоняя голову в легком поклоне. — Ваш отец человек с безупречным вкусом. Лотти рассмеялась — звонко, искренне, так, что несколько голов обернулись. — О, он будет в восторге! Но пожалуйста, зовите меня Лотти. «Мисс Ла Бафф» звучит так официально, будто я собираюсь подать на вас в суд! Винсент невольно улыбнулся — на этот раз почти искренне. В Лотти было что-то заразительное, какой-то южный оптимизм, который он не мог понять, но не мог и отвергнуть. — А вы часто бываете в таких местах? — спросил он, кивнув на зал, где белые и темнокожие танцевали под одну музыку. — Постоянно! — Лотти хлопнула в ладоши. — Папа говорит, что цвет кожи — это как цвет глаз: у кого-то карие, у кого-то голубые, но это не значит, что кто-то хуже. — Она подмигнула. — А папа всегда прав. Винсент хотел было спросить, как отец Лотти — самый богатый человек в городе — относится к тому, что его дочь тусуется в клубе, где половина посетителей — темнокожие, но Мимзи уже тянула его дальше, оставляя Лотти болтать с какой-то подругой в ярко-синем платье. — Хорошая девушка, — заметила Мимзи, когда они отошли. — Немного наивная, но с золотым сердцем. В отличие от некоторых. — На что вы намекаете? — спросил Винсент, возвращаясь к дежурной улыбке. — Ни на что, дорогой! Они подошли к бару, и Винсент заказал виски. — Сазерак, — поправил его бармен, и его голос звучал так, будто Винсент только что предложил залить бензин в «роллс-ройс». — Сазерак, — повторил Винсент, чувствуя себя туристом, который только что попытался заказать пиццу с ананасами в Милане. Бармен кивнул и принялся за работу с ритуальной торжественностью. Винсент наблюдал, как он охлаждает бокал абсентом, растирает сахар с биттером, добавляет коньяк и виски — и все это с такой грацией, что могло бы сойти за танец. — Почему коньяк и виски? — спросил он, когда напиток наконец оказался перед ним. — Потому что так делаем мы, — ответил бармен с легкой улыбкой. — Новый Орлеан, сэр. Мы любим смешивать. Анис ударил в нос, сменившись сладостью сахара, затем — теплом коньяка и остротой ржаного виски. Это было неожиданно неплохо. Даже интересно. Джаз-бенд «АрХауса» состоял из шести человек — труба, кларнет, тромбон, пианино, контрабас и барабаны. Они были разного возраста и разного цвета кожи, но, когда начали играть, Винсент забыл об этом. Это была музыка, которая не просила разрешения. Она врывалась в уши, в кровь, в кости, заставляла пальцы отбивать ритм по бокалу. Труба плакала, как женщина, которую бросили на вокзале, кларнет смеялся, как пьяный матрос, а пианино играло так, будто его владелец продал душу дьяволу, и теперь расплачивается каждой нотой. Винсент не любил джаз. Он считал его шумом для тех, кто не способен оценить структуру и порядок классической музыки. Но здесь, в этом зале, с этим сазераком в руке, он почти понимал, почему люди готовы платить за это. Потом на сцену вышла Мимзи. Она была маленькой и пухленькой, и в своем платье цвета фуксии напоминала праздничный торт, который вот-вот раздавят. Но когда она открыла рот, Винсент замер. Голос у Мимзи был оружием. Низкий, бархатный, с хрипотцой, которая появляется только после двадцати лет курения и пения в прокуренных клубах. Она пела о любви, о потере, о Новом Орлеане, который течет в венах как медленный яд. И когда она брала высокие ноты, казалось, что хрустальные люстры вот-вот рассыплются от вибрации. «Она талантлива, — подумал Винсент, делая еще один глоток сазерака. — Невероятно талантлива. Но в Нью-Йорке такие, как она, не живут долго». В Нью-Йорке нужно было быть или идеальной, или скандальной. Мимзи была слишком... настоящей. Слишком большой, слишком яркой. Ее голос раздавили бы продюсеры, ее характер сломали бы менеджеры, а ее наивная вера в то, что талант важнее связей, убила бы ее карьеру за год. Он допил сазерак и уже собирался заказать второй, когда услышал голос. — Сазерак? Смелый выбор для новичка. Большинство туристов заказывают «Мятный джулеп», потому что так написано в путеводителях. Перед ним стоял мужчина. Креол, с кудрявыми русыми волосами, в красном жилете поверх белой рубашки с ремнями на рукавах. На носу — очки с подвесами, которые поблескивали в свете люстр. На лице улыбка, но не обычная улыбка вежливого человека. Широкая. Неизменная. Которая не сходила с лица, даже когда он говорил. Винсент узнал его по голосу. Аластор. Винсент не знал, почему это его удивило. Новый Орлеан был городом смешанной крови, здесь креолов было больше, чем белых, и смуглая кожа не была редкостью. Но в его голове Аластор — радиоведущий, конкурент, враг — каким-то образом рисовался белым. Возможно, потому что голос был слишком хорош для цветного. Возможно, потому что он не хотел представлять себе, что этот голос принадлежит человеку с кровью, в которой смешались расы. Но теперь он стоял здесь, перед ним, и его кожа была цвета крепкого чая с молоком, и Винсент внезапно почувствовал облегчение. «Если я убью его, никто не подумает на меня. Белый телеведущий из Нью-Йорка против смуглого радиодиктора из Луизианы? Полиция даже не посмотрит в мою сторону». Эта мысль была холодной, прагматичной и почему-то доставляла удовольствие. — Мистер Аластор, — сказал Винсент, протягивая руку и включая свою лучшую светскую улыбку. — Рад познакомиться. Много слышал о вас. — О, неужели? — Аластор пожал его руку — крепко, но не слишком, и Винсент заметил, что он не разжимает пальцы лишнюю секунду. — И что же вы слышали? — Я слышал, что вы главная звезда Нового Орлеана, — ответил Винсент, решая не вступать на опасную территорию. — И решил, что с такими людьми стоит познакомиться лично. — О, как лестно! — Аластор прижал руку к груди, изображая смущение, но его глаза оставались холодными. — Обычно ко мне приходят с предложениями или с жалобами. С предложениями я соглашаюсь, если они интересны. Жалобы... — он улыбнулся чуть шире, так, что блеснули зубы, — жалобы я игнорирую. — Я здесь не с жалобой и не с предложением. Пока что. — О, пока что, — повторил Аластор, и в его голосе прозвучало что-то похожее на кошачье мурлыканье. — Мне нравятся люди, которые оставляют пространство для маневра. Вы, мистер Уиттмэн, производите впечатление человека, который всегда оставляет себе запасной выход. Или я ошибаюсь? — Верно, — ответил Винсент, чувствуя, как его челюсть сжимается. — Запасной выход — это стратегия. — Стратегия, — Аластор кивнул, как учитель, принимающий правильный ответ у ученика. — Хорошее слово. У меня тоже есть стратегия. — Он наклонился ближе, понижая голос до интимного полушепота. — Я всегда улыбаюсь. Знаете почему? Потому что улыбка — это лучшая маскировка. Никто не боится человека, который улыбается. Он выпрямился, и его улыбка стала еще шире. — Но вы, я смотрю, тоже не боитесь. Это смело. Или глупо. Я еще не решил. Винсент почувствовал, как его лицо заливает краска. Он не краснел со времен колледжа. Но сейчас, под этим взглядом — холодным, оценивающим, насмешливым — он чувствовал себя студентом на экзамене, к которому он не готовился. — Вы всего лишь радиоведущий. Их сотни по всей стране. — Но только один — я. Остальные — подражатели. Как дешевые копии «Луи Витона». Издалека похожи, а присмотришься — и видно, что кожа не та, и строчка кривая. Он взял со стойки бокал с таким же сазераком и сделал глоток. — Знаете, мистер Уиттман, — продолжил Аластор, облизывая губы, — я слышал, что вы «Золотой мальчик» Америки. Это так? — Так говорят, — ответил Винсент, чувствуя, что его терпение начинает истощаться. — А знаете, что говорят у нас, в Новом Орлеане? — Аластор наклонил голову, и в его глазах загорелся опасный блеск. — «Золото блестит, но не греет». Вы блестите, мистер Уиттман и очень ярко. Но что под этой позолотой? Дерево? Глина? Или, может быть пустота? Винсент замер. В его голове загорелась красная лампочка. Это было оскорбление. Тонкое, изящное, упакованное в красивую фразу, но все же оскорбление. Аластор только что назвал его пустым. Фальшивым. Ненастоящим. И самое обидное — Винсент не мог ответить тем же, потому что это было бы признанием, что его задели. — В Новом Орлеане, — сказал он, делая глоток сазерака (анис обжег горло, и это было приятно), — я слышал, любят поговорки. У нас, в Нью-Йорке, любят факты. А факт в том, что мои рейтинги выше, чем у любого радиоведущего в стране. Включая вас. — О, рейтинги, — Аластор отмахнулся, как от назойливой мухи. — Рейтинги — это цифры. А цифры — это то, чем мужчины измеряют то, чего не могут измерить иначе. Скажите, мистер Уиттман, когда вы смотритесь в зеркало, вы видите человека или цифру? Винсент сжал бокал так, что побелели костяшки. «Он играет со мной. Он получает удовольствие». Это было представление. Аластор вел себя так, будто они были на сцене, и зрители — весь этот зал, вся эта публика — вот-вот должны были разразиться аплодисментами. Винсент не собирался ему этого позволять. — Я вижу человека, — сказал он, ставя бокал на стойку с большей силой, чем следовало. — Который приехал сюда по работе и который, возможно, останется здесь дольше, чем планировал. И если вы думаете, что ваше... обаяние... заставит меня уехать, вы ошибаетесь. Аластор посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — все той же широкой, неизменной улыбкой. — Мне нравится, когда со мной спорят. Это так... освежает. Большинство людей соглашаются со мной. А вы — нет. Это делает вас интересным. Он сделал шаг назад, словно завершая танец. — Вы меня утомили, мистер Уиттман, — сказал Аластор с легким вздохом. — Не в плохом смысле. Просто я привык, чтобы люди восхищались мной с первой минуты. А вы... вы сопротивляетесь. Это требует энергии, а я, знаете ли, экономлю энергию для более важных дел. Например, для завтрашнего эфира. Он полез во внутренний карман жилета и достал маленькую карточку — белую, с красной каймой, на которой было напечатано только имя и номер телефона. — Если захотите продолжить наш разговор или если вам что-то понадобится. Новый Орлеан — маленький город, но в нем легко заблудиться. А я всегда знаю, где выход. Винсент взял карточку, не глядя на нее. — Спасибо, — сказал он сухо. — Возможно, воспользуюсь. — Возможно, — повторил Аластор, и в голосе его прозвучала насмешка. — Или не воспользуетесь, но визитка будет лежать в вашем кармане, и вы будете знать, что она там. И это... это уже кое-что, правда? Он кивнул — легкий, почти незаметный поклон — и развернулся, собираясь уходить, но на полпути остановился. — Ах да, мистер Уиттман, — сказал он через плечо. —Синий вам идет, но красный был бы лучше. Красный — цвет победителей. И он исчез в толпе, оставив после себя запах ландыша и статики. Винсент стоял у бара, сжимая в руке карточку, и чувствовал, как его челюсть сводит от ярости. Он хотел убить Аластора. Не из-за рейтингов. Не из-за работы. Не из-за того, что этот смуглый выскочка посмел конкурировать с ним. А потому что Аластор увидел его. Увидел то, что Винсент прятал под маской. И не испугался. Не восхитился. А просто... поиграл с ним, как кошка с мышью, и бросил, потому что мышь перестала быть интересной. Винсент ненавидел, когда его бросали. Он сунул карточку во внутренний карман пиджака — туда, где носил фотографию матери и запасную купюру на черный день. «Когда я убью его, эта карточка будет лежать в моем сейфе как трофей». Но в глубине души он знал правду. Он сохранил карточку, потому что Аластор был прав: теперь она будет лежать в его кармане. Мозолить взгляд. Напоминать о себе. И это уже было кое-что. Он ушел из «АрХауса» в полночь, когда Мимзи пела свой последний бис, а Лотти Ла Бафф танцевала с каким-то чернокожим парнем в клетчатом пиджаке. Винсент не попрощался. Он просто вышел на улицу, закурил, посмотрел на звезды — они здесь были ярче, чем в Нью-Йорке, и это раздражало. — Чего ты хочешь, Аластор? — спросил он вслух. Ответом была тишина. Только джаз из открытых окон «АрХауса» провожал его до самого дома. Винсент всю ночь ворочался в постели. Ему снился Гарольд Крейн, который улыбался его улыбкой Аластора и говорил его голосом: «Красный — цвет победителей, mon cher. А ты... ты пока носишь синий». Он проснулся в пять утра, весь в поту, и первое, что увидел на тумбочке — радиоприемник. Выключенный. Но Винсенту показалось, что он слышит статику.