Частота ненависти

Винсент не планировал просить Мимзи о чем-либо. Во-первых, он не был человеком, который просит. Во-вторых, Мимзи была именно тем типом женщины, которую он избегал — слишком умной, чтобы ее можно было купить, и слишком циничной, чтобы ее можно было обмануть. В-третьих, она была подругой Аластора, а значит, любой контакт с ней был потенциальной утечкой информации. Но Лотти Ла Бафф была дочерью самого богатого человека в Луизиане. А связи, как знал Винсент, были дороже денег. Он вернулся в «АрХаус» на следующий день, когда клуб был закрыт для посетителей. Мимзи сидела за барной стойкой в халате и тапочках с помпонами, пила кофе из чашки с надписью: «Королева джаза» и читала газету. Без макияжа, с уложенными в бигуди волосами, она выглядела лет на десять старше — и в сто раз опаснее. — О, мистер Уиттман! — сказала она, не поднимая глаз. — А я думала, вы уже уехали в свой Нью-Йорк. — Я здесь по делу, — ответил Винсент, садясь на соседний табурет и стараясь не смотреть на помпоны. Она отложила газету и посмотрела на него. Без своих обычных ярких нарядов и сценического грима она напоминала карточного игрока, который только что сбросил маску и теперь готов сорвать банк. — Мне нужен номер телефона Лотти Ла Бафф. Мимзи улыбнулась. В ее улыбке не было тепла — только удовлетворение от того, что она оказалась права. — Быстро вы, однако. Вчера познакомились, а уже сегодня решили звонить. Я бы сказала — романтика, но вы, мистер Уиттман, не выглядите как человек, способный на романтику. — Я не на романтику нацелен. Лотти сказала, что ее отец мой поклонник. Хочу нанести визит вежливости и установить связи. — Установить связи, — повторила Мимзи с таким выражением, будто он только что сказал «хочу пососать леденец в детском саду». — Звучит почти правдоподобно. Она допила кофе, поставила чашку на стойку и сложила руки на груди. — Я дам вам номер, мистер Уиттман, но не бесплатно. Винсент ожидал этого и уже достал портмоне. — Деньги меня не интересуют, — сказала Мимзи, и в ее голосе прозвучала такая искренность, что Винсент убрал кошелек. — Деньги у меня есть, а вот услуга... услуга — это другое. — Какая услуга? — Не знаю пока, — Мимзи пожала плечами. — Но в один прекрасный день я позвоню вам, мистер Уиттман, и скажу: «Помните?» И вы сделаете то, что я попрошу. В рамках разумного, конечно! Винсент помолчал. Торговаться было бесполезно — он чувствовал это по ее взгляду. — Идет. Мимзи улыбнулась — на этот раз почти ласково — и достала из кармана халата клочок бумаги, на котором уже был написан номер. —Умные люди, мистер Уиттман, всегда приходят к тем, кто знает. А я знаю много чего. Винсент ничего не ответил. Он встал, кивнул и вышел из «АрХауса», чувствуя на затылке ее взгляд. «Услуга, — думал он, спускаясь по лестнице. — Проклятая услуга, о которой я буду вспоминать в самый неподходящий момент». Он зашел в первую попавшуюся телефонную будку — красную, обшарпанную, пропахшую мочой и жареными пончиками — и набрал номер. Трубку сняли после второго гудка. — Алло? — Голос Лотти был звонким, как колокольчик, и таким же радостным. — Мисс Ла Бафф, — сказал Винсент, стараясь придать голосу ту самую теплоту, которая заставляла старушек в Нью-Йорке улыбаться ему вслед. — Это Винсент Уиттман. Мы вчера познакомились в «АрХаусе». Помните? — Мистер Уиттман! — Лотти, казалось, подпрыгнула на месте — он буквально услышал это. — Конечно, помню! Как я могла забыть? Вы были самым интересным человеком на вечеринке! — Благодарю, — Винсент позволил себе легкую улыбку — она автоматически отразилась в голосе. — Я звоню, потому что хотел поблагодарить вас за гостеприимство. — О, это было даже не гостеприимство! Я просто стояла и болтала, как обычно. Папа говорит, что мой рот открывается быстрее, чем мозг включается. Но он все равно меня любит. — Она рассмеялась — счастливым, беззаботным смехом человека, который никогда не знал, что такое бояться за свою жизнь. — Слушайте, мистер Уиттман, я уже рассказала папе, что вы в городе. И он в таком восторге! Он сказал: «Лотти, если ты не приведешь этого человека на ужин, я лишу тебя наследства». Вы не против зайти сегодня вечером к нам? Винсент сделал паузу — ровно настолько, чтобы не показаться слишком заинтересованным. — Я был бы польщен. — Чудесно! Я пришлю машину в семь. Наш дом легко найти — он самый большой на Стэнтон-драйв, не промахнетесь. Папа говорит, что если человек не может найти дом Ла Баффов, он не заслуживает права жить в Новом Орлеане. Она дала адрес, попрощалась и повесила трубку, оставив Винсента в телефонной будке с запахом мочи и легким чувством триумфа. Особняк Ла Баффов оказался именно таким, как ожидал Винсент — и совершенно не таким, как он ожидал одновременно. Ожидал он помпезности. Вычурности. Южного барокко с колоннами, лепниной и золочеными унитазами. Вместо этого машина — длинный черный «паккард» с шофером в фуражке — подвезла его к зданию из серого камня, которое напоминало скорее европейский замок, чем американскую богадельню. Чистые линии, минимум украшений, высокие узкие окна с витражами, изображающими сцены охоты. И ни одного позолоченного лебедя. Дверь открыл дворецкий — высокий, седой, с лицом, которое не выражало ровным счетом ничего — и провел Винсента через холл, где горел камин (в октябре, в этом городе, где температура не опускалась ниже двадцати — но это было красиво), висели портреты предков (все с одинаковыми квадратными челюстями) и стоял огромный аквариум с рыбами, которых Винсент не смог идентифицировать. — Папа любит рыб, — раздался голос Лотти, и она появилась из-за угла, сияя в платье цвета лаванды. — Говорит, что они напоминают ему людей: одни красивые, но глупые, другие — страшные, но хитрые. — Она подошла и взяла Винсента под руку. Гостиная оказалась огромной комнатой с высоким потолком, на котором была нарисована фреска с ангелами, играющими в карты. Винсент задержал на ней взгляд дольше, чем следовало. — Это мой прапрадед нарисовал, — сказал голос из глубины комнаты. — Он был пьяницей и художником. Ужасный художник, кстати, ангелы похожи на свиней. В кресле у камина сидел мужчина. Большой — не в смысле роста, в смысле присутствия. Эли Ла Бафф был кряжистым, с широкими плечами и руками, которые, казалось, могли согнуть подкову. Его лицо было квадратным, с тяжелой челюстью и глубокими морщинами вокруг глаз — результат не возраста, а привычки постоянно щуриться, оценивая собеседника. Волосы — русые, густые, зачесанные назад. На нем был простой серый костюм, без галстука, и домашние тапочки — кожаные, явно дорогие, но все же тапочки. Когда Винсент вошел, Ла Бафф не встал. Просто поднял руку и указал на кресло напротив. — Садитесь, мистер Уиттман. Виски? Или вы из тех, кто пьет только мартини? — Виски. — Он сказал «виски», Лотти! — крикнул Ла Бафф, не оборачиваясь. — Слышишь? Нормальный человек! — Он сказал «виски», папа, я не глухая! — донеслось из глубины дома, и через секунду Лотти появилась с подносом, на котором стояли два бокала и графин. — Сазерак, — уточнила она, ставя поднос на столик между Винсентом и отцом. — У нас в доме не пьют просто виски. — Я заметил, — пробормотал Винсент. Ла Бафф налил себе щедрую порцию, поднял бокал и уставился на Винсента с выражением человека, который привык, что его не обманывают, потому что обманывающих быстро находят в порту без ботинок. — За знакомство, — сказал он. —Я слежу за вами, мистер Уиттман. Ваше шоу — единственное, что я смотрю, когда не хожу на собрания профсоюза и не играю в покер с идиотами. — Благодарю, мистер Ла Бафф, — Винсент сделал глоток — анис снова ударил в нос, но теперь он был готов. — Мне лестно. — Так зачем вы приехали в Новый Орлеан, мистер Уиттмэн? Туризм? Дела? Или, может быть, вы кого-то ищете? Лотти, которая устроилась на диване рядом с отцом, закатила глаза. — Папа, нельзя же так прямо! — Можно, — отрезал Ла Бафф. — Я богатый, старый и больной. — Он снова посмотрел на Винсента. — Так что? Винсент решил, что врать бесполезно. Этот человек был не из тех, кого можно обмануть стандартными фразами про «изучение рынка» и «расширение горизонтов». — Я здесь по работе. Моя компания отправила меня в командировку. Есть проблемы с местной рекламной сетью, и меня попросили разобраться. — Ах, работа, — Ла Бафф кивнул, как будто услышал то, что ожидал. — Работа — это хорошо. Работа — это когда ты не воруешь, а зарабатываешь. А вы, я смотрю, зарабатываете. Неплохо. — Он хмыкнул. — Но в Новом Орлеане, мистер Уиттман, работа и жизнь — это разные вещи. Вы это уже поняли? — Начинаю понимать. — Умный мальчик. — Ла Бафф поднял бокал, сделал глоток, поморщился — то ли от виски, то ли от воспоминаний. — Тогда вы, наверное, уже слышали об Аласторе? Винсент замер. Лотти подалась вперед, с интересом глядя на отца. — О нем много говорят. — Много, — согласился Ла Бафф. — Но никто ничего не знает. Вы знаете, что он никогда не давал интервью? Ни одному журналисту, ни одной газете. Даже когда «Таймс» предлагала ему обложку. — Почему? — спросил Винсент, чувствуя, как в голове загорается лампочка. — А кто его знает, — пожал плечами Ла Бафф. — Может, у него есть что скрывать. Может, он просто не любит, когда его фотографируют. Может, он считает, что голос — это единственное, что люди должны о нем знать. — Он поставил бокал на столик и сложил руки на животе. — Странный тип, но полезный. Он, например, никогда не говорил обо мне плохо в эфире. А мог бы. У него есть информация... — Ла Бафф замолчал, как будто сказал лишнего. — Папа, — Лотти взяла его за руку. — Ты опять начинаешь. — А что? Правду нельзя сказать? — Ла Бафф посмотрел на Винсента, и в его глазах блеснул огонь. — Я вам что скажу, мистер Уиттман. Если вы хотите чего-то добиться в Новом Орлеане — не воюйте с Аластором. Дружить с ним — вот правильная стратегия. Потому что врагов он уничтожает. А друзей... — он запнулся, подбирая слово, — друзей он, по крайней мере, не трогает. Тишина повисла в комнате, тяжелая, как южный воздух перед грозой. Винсент медленно допил сазерак. — Спасибо за совет, мистер Ла Бафф, — сказал он, ставя пустой бокал на столик. — Я подумаю над этим. — Здесь, в Новом Орлеане, время течет иначе. Если будете думать слишком долго, Аластор что-нибудь придумает первым. Он поднялся — с кряхтением, опираясь на подлокотник — и протянул Винсенту руку. Пожатие было крепким, почти болезненным. — Приходите еще, вы мне нравитесь. А тем, кто мне нравится, я помогаю. Тем, кто не нравится — я помогаю тоже, но по-другому. — Папа! — возмутилась Лотти. — Что? — Ла Бафф улыбнулся — впервые за вечер, и улыбка его была кривой, но не лишенной обаяния. — Я сказал что-то не так? Мистер Уиттман, вы не обижайтесь! Я старый грубый крокодил, но я честный. Это в наше время редкость. — Я заметил, — ответил Винсент, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то похожее на искренность. Лотти проводила его до двери, болтая без остановки: — Папа такой забавный, правда? Он говорит, что не умеет врать, но это неправда! Он умеет, просто не любит. Говорит, что ложь — это как плохой джаз: все равно все замечают фальшь, но из вежливости не говорят. — Она засмеялась. — Вы придете еще? Может быть, на следующей неделе? Папа будет в восторге! И я тоже. — Возможно. Он не обещал. Но Лотти улыбнулась так, будто он только что подарил ей щенка. Всю дорогу до дома Винсент думал. «Дружить с Аластором, — вертелось в голове. — Как дружить с человеком, который улыбается, планируя твою смерть? Как дружить с тем, кого ты хочешь уничтожить?» Он вспомнил разговор с Ла Баффом. Вспомнил слова о том, что Аластор никогда не давал интервью. Вспомнил, как Аластор смотрел на него в «АрХаусе» — с насмешкой, с интересом, с чем-то еще, чему Винсент не мог подобрать названия. «Если он никогда не говорит о себе, значит, он что-то скрывает. А если он что-то скрывает, значит, у него есть слабость». Он достал из кармана белую карточку с красной каймой. Машина остановилась у его дома. Винсент вышел, поднялся к себе, включил свет. Посидел в кресле, глядя на карточку. Потом встал, подошел к телефону — старому, черному, стоящему на столике в прихожей. Снял трубку. Набрал номер. Пальцы дрожали — от виски, от усталости, от чего-то еще, что он отказывался называть. Гудок. Первый. Второй. Третий. Четвертый. Винсент уже почти повесил трубку, когда на том конце провода раздался тихий щелчок. И тишина. Не статика. Не дыхание. Просто тишина — такая плотная, такая тяжелая, что она, казалось, заполнила всю комнату. Аластор не сказал ни слова. Но Винсент знал — он был там. Слушал и ждал. Винсент повесил трубку. Стоял в прихожей, слушая, как гудит в тишине разорванная связь, и чувствовал, как по спине течет холодный пот. Телефон в квартире Аластора зазвонил в одиннадцать вечера. Он не взял трубку сразу — дал ей прозвенеть четыре раза, наслаждаясь звуком. Потом поднял. Тишина. Через десять секунд на том конце провода повесили трубку. Аластор положил телефон, откинулся в кресле и закрыл глаза. Джаз играл, сазерак стыл в стакане, а улыбка не сходила с лица. — Добрый вечер, Винсент, — сказал он в пустоту. — Добрый вечер, mon cher.