Частота ненависти

Дождь в Новом Орлеане был личным оскорблением. Винсент стоял у окна своей квартиры, смотрел, как вода заливает двор, превращая фонтан в бурлящий водоворот, и думал о том, что он ненавидит этот город. Ненавидит запах — смесь жасмина и гнилой воды. Ненавидит звуки — джаз, который играет даже там, где его никто не заказывал. Ненавидит людей — их медленные улыбки, их французские словечки, их проклятое радушие, которое делало его, Винсента Уиттмана, человека с обложки «Таймс», всего лишь еще одним гостем. Но больше всего он ненавидел телефон. Черный, старый, стоящий на столике в прихожей. Тот самый, который он вчера набрал. И на том конце провода — тишина. Ни слова. Только дыхание, которое он, возможно, просто выдумал. «Ты ведешь себя как идиот, — сказал он своему отражению в оконном стекле. — Ты — Винсент Уиттман. Ты не боишься каких-то радиодикторов с сомнительной родословной». Отражение не ответило. Оно только смотрело на него разноцветными глазами и улыбалось той самой улыбкой — той, которую Винсент включал, когда нужно было продать что угодно, от рекламы сигарет до собственной души. «Хватит прятаться в квартире. Ты спустишься вниз, выпьешь кофе с этой старой каргой мадам Лефевр, и будешь вести себя так, будто ничего не случилось». Потому что это было главным правилом выживания Винсента Уиттмана: никогда не показывать слабость. Даже если слабость сидела в груди, как заноза, и пульсировала в такт его сердцебиению. Он надел пиджак — темно-синий, любимый, тот самый, в котором он давал интервью «Нью-Йорк Таймс». Привел в порядок галстук, поправил очки. На лестнице он услышал голоса. Мадам Лефевр говорила по-французски — быстро, с интонациями, которые Винсент не мог разобрать, но которые звучали радостно. Как будто она разговаривала с любимым племянником. Или с кем-то, кто давно не появлялся. Винсент спустился на первый этаж, повернул за угол и замер. В гостиной, на том самом диване, где он три дня назад пил кофе с мадам Лефевр, сидел Аластор. В халате. Волосы были влажными, как будто он только что вышел из душа. Очки без подвесов — простые, круглые, с тонкой оправой — сидели на кончике носа. В одной руке он держал чашку кофе, в другой — круассан, который откусывал с такой небрежной элегантностью, будто это была не выпечка, а сердечко только что убитого врага. — О, — сказал Аластор, поднимая глаза. — Доброе утро, мистер Уиттман! Вы сегодня рано. Или поздно? Я никогда не понимал, что считать «рано» для человека, который работает на телевидении. Мадам Лефевр, сидевшая напротив, улыбнулась так широко, что её морщины стали похожи на карту Луизианы. — Месье Уиттман! Проходите, садитесь. Мы как раз говорили о погоде. Вы знаете, Аластор обожает дождь? Говорит, что он смывает грехи. — Или хотя бы делает их менее заметными, — добавил Аластор, откусывая еще кусочек круассана. — Садитесь, мистер Уиттман. Кофе свежий. Круассаны — от мадам Беатрис, с другой стороны улицы. Она печет их по рецепту своей бабушки, которая, по слухам, продала душу дьяволу за идеальное тесто. — Это был не дьявол, — возразила мадам Лефевр. — Это был шеф-повар из Франции. Почти одно и то же, но шеф-повар хотя бы не требует первенца. Винсент стоял в дверях, чувствуя себя персонажем фарса, который случайно зашел не на ту сцену. «Он живет здесь, — напомнил он себе. — Третий этаж, дверь направо. Ты знал, что рано или поздно вы столкнетесь. Не надо паниковать». Он прошел к креслу, сел, взял протянутую мадам Лефевр чашку кофе и сделал глоток. Кофе был отвратительным. Слишком сладким, с привкусом цикория — он ненавидел цикорий, но пил его уже четвертый день подряд, потому что в этом городе, видите ли, «так принято». — Вы хорошо спали, мистер Уиттман? — спросил Аластор, и в его голосе прозвучала такая искренняя забота, что Винсент на секунду поверил. — Прекрасно, — соврал он. — А вы? — О, я всегда сплю хорошо. Мне снятся красивые сны: о морях, о путешествиях, о людях, которые делают глупости, а потом удивляются, почему их никто не любит. — Аластор допил кофе и поставил чашку на столик. — Знаете, что самое забавное в снах? В них никогда не бывает последствий. Проснулся — и все забыл. Жаль, что в реальности не так, правда? Винсент не ответил. Он пил кофе с цикорием и считал до десяти, чтобы не сказать что-нибудь, о чем пожалеет. Мадам Лефевр, почувствовав напряжение, поднялась. — Мне нужно проверить, не течет ли крыша, — сказала она, хотя дождь уже закончился час назад. — Аластор, вы присмотрите за гостем? — Конечно, мадам. — Аластор улыбнулся ей той улыбкой, которая заставляла старушек в этом городе влюбляться в него без памяти. — Я присмотрю. Очень внимательно. Она вышла, и дверь за ней закрылась с мягким щелчком. Тишина повисла в гостиной, как тяжелое одеяло. Винсент поставил чашку и посмотрел на Аластора в упор. Без маски, без дежурной улыбки, без притворства. — Чего вы хотите? — О, прямой вопрос. — Аластор скрестил ноги, и его халат распахнулся, открывая голую смуглую грудь. — Я люблю прямые вопросы. Они такие... редкие. Большинство людей ходят вокруг да около, боятся спросить то, что действительно хотят знать. А вы — нет. Это освежает. — Я не спрашивал о ваших предпочтениях. Я спросил, чего вы хотите. — А я хочу того же, чего и вы, mon cher. — Аластор наклонился вперед, и его улыбка стала чуть уже, чуть опаснее. — Хочу понять, с кем имею дело. Винсент почувствовал, как его челюсть сжалась. — Вы уже поняли. Я — человек, который приехал в этот город по работе. Через месяц меня здесь не будет. Всё. — Вы уверены? Мне кажется, что вы приехали не просто по работе. Вы приехали, чтобы... как бы это сказать помягче... — он задумался, подбирая слова, — чтобы разобраться с проблемой. С конкурентом. Со мной. Винсент не шелохнулся. — Это ваша фантазия? — спросил он холодно. — Что весь мир вращается вокруг вас? — О, я не настолько наивен. — Аластор откинулся на спинку дивана и закинул руки за голову. — Я знаю, что мир вращается вокруг денег, власти и хороших манер. Но иногда, очень редко, в этом мире появляется кто-то, кто делает его интереснее. Вы, мистер Уиттман, кажетесь мне именно таким человеком. — Лестно. — Это наблюдение. — Глаза Аластора за стеклами очков блеснули. — Вы, например, перестали улыбаться. Это интересно. Пять минут назад вы улыбались мадам Лефевр так, будто она была вашей любимой тетушкой, а сейчас — ни одной улыбки. Почему? Винсент не ответил. — Я догадаюсь, — продолжил Аластор, и в его голосе зазвучала насмешливая интонация, которая выводила Винсента из себя. — Потому что со мной вы не видите смысла притворяться. Я не клиент, не босс, не зритель. Я враг. А врагам, как известно, не улыбаются. Им стреляют в лицо. Или, в вашем случае, пытаются уничтожить другим способом. — Вы слишком много о себе думаете, — сказал Винсент, и его голос прозвучал грубее, чем он планировал. — Вы никто. Радиоведущий в городе, где люди до сих пор ездят на повозках. Вы не стоите того, чтобы я тратил на вас время. — Тогда зачем вы здесь? — Аластор не повышал голос. Он, казалось, наслаждался каждым словом Винсента, как дегустатор, пробующий редкое вино. — Зачем вы пришли на вечеринку к Мимзи? Зачем вы обедали у Ла Баффов? Зачем вы звонили мне вчера вечером? Винсент замер. — Я знаю, что это были вы, — спокойно сказал Аластор. —Ваше дыхание, mon cher, очень... характерное. Как у человека, который привык контролировать всё, кроме собственного пульса. — Это был не я. — Конечно, не вы. — Аластор улыбнулся. — Вы бы никогда бы не признались, это было бы слабостью. А вы, мистер Уиттман, ненавидите слабость. Особенно в себе. Винсент резко поднялся. Кресло отъехало назад, ударившись о стену. — Знаете что? — сказал он, нависая над Аластором. — Мне надоели ваши игры, ваши намеки, ваши ебучие улыбки. Если вам есть что сказать — скажите прямо. Если нет — заткнитесь и не тратьте мое время. Аластор посмотрел на него снизу вверх и рассмеялся. Негромко, почти ласково, но в этом смехе было что-то, от чего у Винсента по спине побежали мурашки. — О, mon cher, — сказал Аластор, вытирая выступившие слезы. — Вы даже не представляете, как давно я не слышал, чтобы кто-то говорил со мной таким тоном! Это восхитительно. Правда. Вы — как глоток ледяной воды в аду. — Над чем вы смеетесь? — прорычал Винсент. — Над тем, что вы злитесь, — ответил Аластор, и его смех стих. — Тем, что вы пытаетесь меня запугать. Своим ростом, своим голосом, своим нью-йоркским отношением, но вы забываете, мистер Уиттман, что я не ваш конкурент из Нью-Йорка. Я не тот, кого можно задавить авторитетом или деньгами. И я точно не тот, кого можно заставить замолчать, просто повысив голос. Винсент сжал кулаки. — Я могу заставить вас замолчать другим способом. — О, я не сомневаюсь. — Аластор поднялся с дивана — медленно, плавно, как хищник, который не торопится, потому что уверен в своей силе. — Я наслышан о ваших методах. Говорят, ваши коллеги имеют привычку странным образом исчезать. Например, тот ведущий... как его? Гарольд Крейн? Кажется, так его звали. Очень талантливый человек. Внезапно пропал. Ни тела, ни следствия. Только вы остались. И его место. Винсент побелел. — Это были несчастные случаи, — выдавил он. — Конечно. В мире полно несчастных случаев, как и в Новом Орлеане. Знаете, у нас здесь тоже бывают несчастные случаи. Люди пропадают.— Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние. — Но я, в отличие от полиции, не верю в совпадения. — Вы меня в чем-то обвиняете? — Винсент почувствовал, как его голос сел. — Обвиняю? Нет, что вы! Я просто интересуюсь. Мы с вами, мистер Уиттман, очень похожи. Мы оба знаем, что иногда, чтобы добиться цели, нужно убрать препятствие. И мы оба знаем, что это не всегда означает убийство. Он остановился в двух шагах от Винсента и посмотрел на него снизу вверх. — Вы хотите меня убить? — спросил Аластор с непривычной будничностью. — Или просто немного пригрозить? Винсент молчал. — Потому что если вы хотите меня убить, — продолжил Аластор, улыбаясь, — то должны знать: я не Гарольд Крейн. Я не исчезну тихо, я не позволю себя закопать в лесу, даже если вы выберете очень красивый лес. Я буду сопротивляться. И, возможно, я выживу. А вы... вы потеряете всё: карьеру, репутацию, свободу, возможно, даже жизнь. — Это угроза? — Дружеский совет от соседа по дому. Не пытайтесь меня убить. Вы не готовы, и, честно говоря, я еще не готов умирать. Повисла тишина. В гостиной было слышно, как тикают часы на каминной полке — старые, напольные, с кукушкой, которая, должно быть, умерла лет двадцать назад. — Вы говорите так, будто знаете меня, — сказал наконец Винсент. — Но вы меня не знаете. — Я знаю вас достаточно, знаю, что вы умны, знаю, что вы жестоки. Я знаю, что вы готовы на всё ради цели. — Он помолчал. — Еще я знаю, что вы ненавидите радио. Не просто не любите — ненавидите. Считаете его умирающей технологией для бедняков. Винсент не ответил. — Это видно, — продолжил Аластор. — По тому, как вы морщитесь, когда слышите статику. По тому, как вы выключаете приемник, даже если я говорю о погоде. По тому, как вы смотрите на меня — как на призрака прошлого, который не понимает, что его время прошло. Винсент поднял бровь и усмехнулся. — Раздражает? — О, да, — признался Аластор, и в его голосе впервые прозвучала искренняя нотка. — Я не привык, чтобы ко мне относились свысока. Я — лучший в своем деле. Лучший в этом городе, в этом штате, может быть, в этой части страны. А вы смотрите на меня так, будто я — уличный музыкант, который играет на расстроенной гитаре за гроши. — Потому что радио это прошлое. — сказал Винсент, чувствуя, что наконец-то наступила его очередь атаковать. — Вы можете сколько угодно улыбаться и говорить красивые фразы, но лет через десять радио умрет. Его заменят телевидение, кино, новые технологии. А вы останетесь здесь, в этом городе, и будете вещать в пустоту, потому что вас никто не будет слушать. — Возможно. Но радио не умрет, оно изменится, но люди всегда будут нуждаться в голосе, который говорит им правду. Или хотя бы в голосе, который заставляет их слушать. — Вы слишком высокого мнения о себе. — А вы — о телевидении, — парировал Аластор. — Вы думаете, что камера делает вас важным. Что миллионы зрителей — это доказательство вашей значимости. Но камера — это просто окно. А радио — это дверь. Окно можно закрыть. Дверь — можно открыть. И войти внутрь. В голову, в сердце, в душу. — Это поэзия для домохозяек, — отрезал Винсент. — Это правда и вы это знаете, потому что слушаете меня. И в последние дни, мистер Уиттман, соседи говорят мне, что вы слушаете. Каждый вечер в шесть часов. Винсент открыл рот, чтобы солгать, но подходящих слов так и не нашел. Ведь Аластор был прав. Черт бы его побрал. — Это не значит, что вы мне нравитесь. — О, я и не надеялся! Но это значит, что я вас заинтересовал. А заинтересованный человек — это тот, кто готов учиться. И я, mon cher, хочу вас кое-чему научить. — Чему? — Посмотреть, как рождается эфир. — Аластор сделал шаг назад, разводя руками, как фокусник, готовящийся к трюку. — Приходите в студию завтра в пять вечера. Я покажу вам, как работает радио. Не как это выглядит на картинках, а как это происходит на самом деле. Голос, микрофон, статика, магия. — Я не интересуюсь магией. — Вы интересуетесь мной, — поправил Аластор. — И я даю вам возможность утолить это любопытство. Он подошел к двери, взялся за ручку и обернулся. — И, Винсент? Если решите прийти, — сказал Аластор, и его улыбка стала почти нежной, — оставьте свое презрение за дверью. Оно вам не понадобится. Винсент стоял посреди гостиной, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, и понимал, что только что проиграл этот раунд. Не потому что Аластор был умнее. А потому что он читал его как книгу. Как открытую, разложенную на коленях книгу, и переворачивал страницы одну за другой, комментируя каждую строчку. Винсент ненавидел, когда его читали. Но еще больше он ненавидел то, что хотел прийти. «Черт, — подумал он, поднимаясь к себе. — Черт, черт, черт!». Он включил радио. Голос Аластора еще не звучал — было только утро, до вечернего эфира оставалось полдня. Он не выключил приемник. Сел в кресло, закрыл глаза и слушал белый шум, думая о том, что завтра он увидит врага на его территории. «Ты идешь не убивать. Ты идешь учиться. Узнать его слабости. А потом... потом ты нанесешь удар». Но в глубине души он знал, что это было ложью. Он шел потому, что Аластор его позвал. И потому что он хотел прийти.