Частота ненависти

Воскресенье в Новом Орлеане было днем, который сам себя не помнил. С утра — колокола собора Святого Людовика, сбивающие с толку голубей и заставляющие туристов креститься не глядя. В полдень — джаз на каждом углу, такой громкий, что заглушал даже мысли. А к вечеру город выдыхал, замедлялся, натягивал на плечи плед и готовился к новой неделе. В доме на улице Рояль вечера воскресенья были ритуалом. Мадам Лефевр включала телевизор ровно в семнадцать тридцать — за полчаса до начала любых передач, потому что, по её словам, «техника должна прогреться, как духовка перед пирогом». Она рассаживала жильцов по местам — каждому свой стул, каждому своя пепельница, каждому своя маленькая рюмка настойки на травах, которую она готовила сама и которая пахла одновременно лекарством и грехом. — Месье Аластор! — крикнула она, поднимаясь на третий этаж. — Вы обещали прийти! Я уже поставила для вас кресло! — Я не обещал, мадам, — донеслось из-за двери. — Идемте, месье! Уже без пятнадцати шесть, а ваш сосед будет на экране ровно в шесть. Я принесла настойку! Аластор стоял на пороге в домашнем — темно-алом халате поверх белой рубашки. Он выглядел так, будто только что проснулся — хотя на часах было без пятнадцати шесть, и он не спал с семи утра. — Я иду не потому что мне интересно. — сказал он, переступая порог и запирая дверь. — Идемте же скорее! — Мадам Лефевр взяла его под руку, как нашкодившего внука, и повела вниз по лестнице. — Вы сегодня что-то не улыбаетесь. Аластор пропустил этот комментарий мимо ушей. Гостиная была полна. Не «полна» в смысле «битком» — просто в доме на улице Рояль жило шесть семей, и все шесть в этот вечер собрались вокруг телевизора. Мадам Лефевр сидела в своем кресле-качалке, рядом — старик Дюпон, бывший портовый грузчик, который теперь выходил на улицу только за газетой и сигаретами, но ради телевизора спустился вниз в тапочках и пижаме. Дальше — семейство Бурбонов (нет, не родственники тех Бурбонов, просто однофамильцы, которых это родство одновременно забавляло и бесило) — мать, отец и трое детей, устроившиеся на диване, как воробьи на проводе. И Эндрю. Эндрю Керн сидел в кресле у самого телевизора — близоруко щурясь, хотя расстояние было не больше двух метров. Ему было двадцать семь, но выглядел он едва на восемнадцать — невысокий, светловолосый, с вечно взъерошенной прической каре и черными как уголь глазами. Он работал саксофонистом в джаз-банде, которая играла по выходным в «АрХаусе», и был единственным жильцом, который слушал радио Аластора не из вежливости, а из любви. — Мистер Аластор! — воскликнул Эндрю, когда Аластор вошел в гостиную. Его голос был молодым, звонким, с легкой хрипотцой — как у человека, который слишком много курит для своих лет, но слишком мало, чтобы это заметили врачи. — Вы тоже пришли! Я думал, вы не любите телевидение. — Я не люблю многие вещи, Эндрю, — ответил Аластор, опускаясь в кресло у окна — мягкое, как и обещала мадам Лефевр. — Это не мешает мне изучать своих врагов, или в данном случае соседей. — Вы считаете мистера Уиттмана врагом? — Эндрю наклонил голову, и его светлые волосы упали на глаза. — Конкурентом, — поправил Аластор, беря с подноса рюмку с настойкой и делая глоток. — А мне он кажется очень обаятельным, — сказала мадам Лефевр, поправляя кружевную наколку. — У него улыбка, как у моего покойного мужа, царствие ему небесное, когда он был трезв. — У меня тоже есть улыбка, мадам. — У вас другая улыбка, месье. Аластор хотел возразить, но не успел. В комнате погас свет — не весь, а тот, который мешал экрану. Мадам Лефевр щелкнула выключателем, и гостиная погрузилась в полумрак, освещенный только голубоватым свечением телевизионного экрана. — Тихо! — скомандовала она. — Начинается! Из динамиков раздалась музыка — бодрая, оптимистичная, с медными духовыми и фортепианным глиссандо. На экране зажглись буквы: «Вечер с Винсентом Уиттманом». Аластор откинулся в кресле, скрестил ноги и приготовился страдать. Винсент появился из-за кулис, как призрак — плавно, уверенно, с фирменной улыбкой, которую Аластор видел уже сотню раз в коридоре, но которая на экране выглядела иначе. Черно-белое изображение делало его черты резче, жестче, почти скульптурными. Темные волосы казались пепельными, разноцветные глаза — одинаково темными, а квадратные очки — двумя холодными пятнами на лице. Он был одет в темный костюм (на черно-белом экране невозможно было определить, синий он или серый), с идеально повязанным галстуком и белым платком в нагрудном кармане, сложенным в треугольник. Он шел к креслу гостя, и каждое его движение было выверено, как в балете. Левая рука — чуть согнута, правая — чуть отведена назад. Голова — повернута на три четверти к камере. Улыбка — та самая, что появлялась в нужный момент и исчезала, когда в ней не было необходимости. — Добрый вечер, дамы и господа! — сказал Винсент, и его голос был таким же, как в коридоре — холодным, уверенным, с легкой ноткой снисходительности, которая почему-то не отталкивала, а притягивала. — Добрый вечер, Нью-Йорк, добрый вечер, Америка! Добрый вечер, все, кто устал от новостей о войне, о налогах и о том, что ваш сосед купил новую машину, а вы — нет. Он сделал паузу — ровно на секунду, чтобы зал успел засмеяться. — Сегодня у меня в гостях человек, которого представлять не нужно, — продолжил Винсент, поворачиваясь к креслу, где уже сидел пожилой мужчина в очках и с бородкой клинышком. — Джонатан Фрост. Писатель. Автор романа «Тишина в порту», который уже четвертую неделю возглавляет списки бестселлеров! — Пятую, — поправил писатель, улыбаясь. — Пятую, — согласился Винсент, и его улыбка стала чуть теплее. — Мистер Фрост, я не буду вас мучать вопросами о творчестве. Все уже спросили и все уже ответили. Я спрошу о другом: что вы делали до того, как стали знаменитым? Писатель рассмеялся — негромко, с достоинством. — Я работал в порту грузчиком около восьми лет. Каждый день таскал ящики с бананами и слушал, как другие обсуждают романы, которые они никогда не читали. — И вы решили написать свой? — Винсент наклонился вперед, изображая живой интерес. — Я хотел написать книгу, которую можно читать в порту, где нет сложных слов, где есть только люди, море и тишина, которая бывает, когда не работают двигатели. Винсент кивнул, и в этом кивке было что-то почти отеческое. — Знаете, мистер Фрост, ваша история напоминает мне об одном важном правиле. О том, что Америка — страна возможностей. Здесь можно начать с бананов и дойти до бестселлеров. Можно начать с радио — и дойти до телевидения. — Он посмотрел прямо в камеру, и Аластору на секунду показалось, что этот взгляд обращен лично к нему. — Можно начать с малого. Но никогда нельзя забывать, что малое — это только начало. Он повернулся обратно к гостю. — Мистер Фрост, в вашей книге есть сцена, где главный герой теряет отца. Она очень эмоциональная. Вы писали её от первого лица? Это был опыт? Писатель замялся — на секунду, но Винсент подхватил паузу, не давая ей затянуться. — Я понимаю, это личное, — сказал он мягко. — Вы не обязаны отвечать. Но если ответите — будет честно, а честность, мистер Фрост, это то, за что мы вас любим. — Вы манипулятор, мистер Уиттман, — усмехнулся писатель, но в его глазах блеснули слезы. — Я телеведущий, — поправил Винсент, улыбаясь. — Это одна из форм манипуляции. Но я манипулирую честно и с открытыми картами, с улыбкой, которую вы видите. Он подождал, пока зал засмеется, и продолжил: — Итак, вы ответите? — Я потерял отца, когда мне было двадцать. Он работал в порту, упал в трюм. С тех пор я говорю только о море. Потому что о боли говорить сложнее. В гостиной на улице Рояль стало тихо. Старик Дюпон вытер глаза рукавом пижамы. Дети семейства Бурбонов, которые до этого ерзали и шептались, замерли, глядя на экран. Эндрю сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Мадам Лефевр тихо сказала: «Pauvre petit» Аластор молчал. Он смотрел на Винсента на экране — на то, как тот наклонился к гостю, как положил руку ему на плечо (наверняка репетировано, наверняка продумано до миллиметра, но выглядело искренне), как сказал: «Спасибо, мистер Фрост. Это много для нас значит». И в этот момент Аластор понял, что ненавидит его сильнее, чем когда-либо. Не потому что Винсент был плохим ведущим. А потому что он был чертовски хорош. Винсент задавал острые вопросы — о политике, о цензуре, о том, почему в Америке так боятся говорить правду. Он шутил — остроумно, без пошлостей, с той самой самоиронией, которая превращает телеведущего из «золотого мальчика» в «своего парня». Он слушал — или делал вид, что слушает, но выглядело это настолько убедительно, что Аластор не мог найти подвоха. — Мистер Фрост, от лица всей редакции хочу поблагодарить вас за визит. Вы действительно невероятный человек. ­– Он повернулся обратно к камере. – С вами был Винсент Уиттман и невероятный Джонатан Фрост. Оставайтесь с нами и доверьте нам ваши развлечения! В гостиной на улице Рояль повисла тишина. Потом мадам Лефевр захлопала в ладоши. — Вот это человек! — воскликнула она, вытирая глаза кружевным платочком. — Вот это ведущий! А вы говорите — радио, радио. Какое радио? Это — телевидение! Это — магия! — Он действительно хорош, — согласился старик Дюпон, поправляя тапочки. — Мне понравилось, как он спросил про отца, — сказала мадам Бурбон. — Это было... деликатно. Не как у этих журналистов из газет, которые лезут в душу с ботинками. — Он профессионал, — кивнул месье Бурбон. — Высший пилотаж. Аластор сидел в своем кресле, сжимая рюмку с настойкой, почти полную — он так и не сделал больше одного глотка, и смотрел на экран, где уже шли титры. «Доверьте нам ваши развлечения». Фраза засела в голове, как заноза. Он прокручивал её снова и снова, разбирая на части, как механизм часов, который никак не мог понять. «Доверьте нам...» — «нам» — это кому? Телевидению? Ему? Всем, кто работает по ту сторону экрана? «...ваши развлечения» — не новости, не правда, не образование. Развлечения. То, ради чего люди включают телевизор, выключая радио. — Знаете, — сказал вдруг Эндрю, и его молодой голос прозвучал в тишине гостиной слишком громко, — а ведь телевидение действительно интереснее радио. Все повернулись к нему. Аластор — медленно, как поворачивается хищник, почуявший угрозу. — Я хочу сказать, — продолжил Эндрю, смущаясь под взглядами, — я люблю радио. Я слушаю мистера Аластора каждое утро. Его голос... это как утренний кофе. Без него не просыпаешься. — Но? — подсказал Аластор. Голос его звучал ровно, но в глазах уже загорался опасный огонь. — Но телевидение... — Эндрю запнулся, подбирая слова. — Оно показывает то, о чем радио только говорит! Вы можете видеть лица, мимику, эмоции. Вы знаете, кому улыбаться, а кому — нет. — И вам не нужно воображать, — добавила мадам Лефевр. — Вы просто смотрите и всё понимаете. Это экономит время. — И нервы, — сказал месье Бурбон. — Когда вы видите человека, вы понимаете, врет он или нет. А по радио... по радио можно сказать что угодно. — С тем же успехом можно сказать, что радио умирает, — тихо сказал Аластор, но его услышали все. — Ну, не умирает, — попытался смягчить Эндрю. — Просто... меняется. А телевидение — это будущее. Вы видели, как он улыбается? Этот мистер Уиттман? У него улыбка — как... — Как у акулы, — закончил за него Аластор. Он поднялся. Кресло скрипнуло, жалуясь на внезапную потерю тепла. — Месье Аластор, вы куда? — спросила мадам Лефевр. — Настойка еще осталась! — Я устал, мадам. — Аластор поставил рюмку на поднос — полную, не тронутую. — И мне нужно подумать. О будущем, о радио, о телевидении. О том, кому доверять свои развлечения. Он вышел из гостиной, не оглядываясь. Но на лестнице остановился. «Доверьте нам ваши развлечения», — снова прозвучало в голове. — Пошел ты, bâtard, — прошептал Аластор. — Со своими развлечениями. И с телевидением. И с улыбкой, которая... которая... Он не закончил мысль. В комнате было темно. Аластор не включал свет. Он стоял у двери, слушал, как стучит сердце, и думал. Он думал о Винсенте — о том, как тот наклонялся к гостю, как клал руку ему на плечо, как гладил зрителей по головам через экран, не касаясь их. О том, как он улыбался — идеально, безупречно, так, что у Аластора сводило челюсть от желания стереть эту улыбку. Интересно, сколько он репетировал перед зеркалом? Сколько раз он говорил: «Доверьте нам ваши развлечения», пока эти слова не перестали быть словами и не стали оружием? — Он сильный, — сказал Аластор в темноту, и его голос дрогнул. — Он сильнее, чем я думал. Он отошел от двери, прошел к креслу, сел. — Он — угроза, — продолжил Аластор, и в его голосе появилась та самая маниакальная нотка, которую он тщательно прятал от соседей. — Не просто конкурент. Реальная осязаемая угроза. Он может уничтожить меня. И он это сделает, если я позволю. Он поднялся, прошелся по комнате. — Но я не позволю, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Я не позволю какому-то... выскочке из Нью-Йорка... забрать у меня то, что я строил семь лет. Он думает, что телевидение — это будущее? Пусть думает. Но будущее не наступает само, его создают. Он остановился у окна, посмотрел на луну — бледную, холодную, одинокую. — И я создам его, — прошептал Аластор. — Но сначала... сначала я уничтожу его. Он повернулся, прошел к столу, сел. Взял лист бумаги, ручку. «План по уничтожению Винсента Уиттмана». И замер. Потому что он не знал, как его уничтожить. Враг был сильным. Умным. Хитрым. У него были деньги, власть, рейтинги. У него была улыбка, которой верили миллионы. У него была команда, которая работала на него, и зрители, которые платили за то, чтобы видеть его лицо. А у Аластора был голос. И улыбка, которая пугала. И радио, которое умирало. — Нет, — сказал он, сжимая ручку так, что она хрустнула. — Нет, черт возьми. Я не сдамся. Я не проиграю. Я — Аластор Уэллс. Я — голос Нового Орлеана. Я тот, кого слушают, когда не могут уснуть. Я тот, кто говорит правду, когда все молчат. Он отложил ручку, откинулся в кресле. — И я сделаю так, что он пожалеет, что приехал в этот город. Улыбка на его лице стала шире — хищной, опасной, почти безумной. — Я не буду его убивать. Это слишком просто. Слишком быстро. Слишком... по-человечески. Он встал, подошел к зеркалу, посмотрел на себя. — Я сделаю его своим другом, — продолжил он, и в его глазах загорелся огонь. — Я подмажусь к нему. Буду милым. Буду вежливым. Буду тем самым соседом, который приносит кофе и круассаны! Буду тем, кому он доверяет. А потом, — Аластор наклонился к зеркалу, и его отражение улыбнулось в ответ, — потом, когда он расслабится, когда поверит, что я не враг, а союзник... Он выпрямился, поправил халат. — Я уничтожу его репутацию. Одна маленькая деталь. Один секрет. Одна запись, которую никто не должен был слышать. А если нет — я просто сведу его с ума. Он повернулся к окну. — И в конце концов он сломается. Они все ломаются. Даже золотые мальчики. Особенно золотые мальчики. В голове снова зазвучала фраза. «Доверьте нам ваши развлечения». — Не доверяй никому, Винсент, — прошептал Аластор. — Это первое правило выживания. Завтра я стану твоим лучшим другом, а послезавтра ты пожалеешь, что вообще родился. Он закрыл глаза. Но перед этим, уже на грани сна, он прошептал: — «Доверьте нам ваши развлечения». Доверьте нам ваши жизни. Ваши души. А мы... мы их съедим. Спасибо за внимание. И спокойной ночи. Улыбка не сходила с его лица даже во сне.