Частота ненависти

Винсент спускался по лестнице с твердым намерением выпить кофе и вернуться к себе, чтобы наконец разобрать бумаги, которые прислал Лоуренс. Три страницы мелким шрифтом о рекламных ставках, которые его совершенно не волновали, но на которые он должен был ответить до конца недели, потому что иначе секретарша начальника перестанет передавать ему сообщения и начнет распускать слухи. Он уже взялся за перила, когда из гостиной послышался голос. — Винсент! Доброе утро! Аластор сидел на диване с чашкой кофе в руках, улыбался, как обычно, но Винсент разглядел в этой застывшей гримасе что-то новое. Почти что-то человеческое. — И вам не хворать. — Винсент энтузиазмом не блистал. — А вы сегодня не в настроении? Мадам Лефевр будет расстроена. Она говорит, что у вас обаятельная улыбка как у кинозвезды. — Кинозвезды улыбаются за деньги, я тоже. — Конечно, дорогой. — Аластор поставил чашку на столик и похлопал по дивану рядом с собой. — Присаживайтесь, мне нужно кое-что вам сказать. Винсент не двинулся с места. — Я занят. — Вы собирались спуститься, выпить кофе и подняться обратно, потому что вам нечем заняться в этом городе, а бумаги, которые вы привезли с собой, вы уже перечитали три раза и теперь не знаете, как убить время до вечера. Или я не угадал? Винсент сжал челюсть. — Вы следите за мной? — Я весьма наблюдателен. — Аластор усмехнулся. — Присаживайтесь, Винсент. Я не кусаюсь. Винсент, не сдержав себя от желания закатить глаза, все же сел. Да и кофе, черт возьми, кофе в гостиной был лучше, чем тот, который он варил сам в своей квартире. Мадам Лефевр, сидевшая в кресле-качалке с вязанием на коленях, подняла голову. — Месье Уиттман, вам принести чашку? Или вы все еще пьете тот ужасный американский кофе, который вы называете «завтраком»? — Буду вам признателен, мадам. — О, у нас есть сахар! — воскликнула мадам Лефевр, поднимаясь. — И сироп! И мускатный орех! Я принесу всё. — Она направилась на кухню, бормоча по-французски что-то о «бедных северянах, которые не знают, что такое настоящий вкус». Они остались вдвоем. — Вы хотели что-то сказать, — напомнил Винсент, глядя на Аластора с подозрением. Аластор допил кофе, поставил чашку на столик и повернулся к Винсенту. Улыбка его стала чуть мягче, чуть теплее — настолько, что Винсент на секунду засомневался, не привиделось ли ему. — Я смотрел ваш вчерашний эфир. Винсент не ответил, глядя на Аластора, пытаясь понять, шутит тот или нет. — Я сказал: я смотрел ваш вчерашний эфир, — повторил Аластор, когда пауза затянулась. — С мадам Лефевр, стариком Дюпоном, семейством Бурбонов и их тремя детьми, которые всю дорогу спрашивали, почему дядя на экране такой серьезный. — Вы... — Винсент запнулся. — Вы смотрели мое шоу? — Ну да. Я же сказал. Дважды. — Вы же говорили, что не подходите к телевизору? Аластор пожал плечами. — Я передумал, дорогой. — Соврали получается? — Будто вы никогда не врете, Винсент. Это было бы лицемерием даже для вас! — Но вы... — Винсент понизил голос, словно боялся, что стены услышат этот позор. — Вы смотрели мое шоу. — Ох, Винсент! Вас там не было. Был ваш гость, Джонатан Фрост. Очень трогательная история про отца. Я чуть не прослезился. — Вы плакали? — Я сказал «чуть не». Я не железный, но и не сентиментальный. — Аластор наклонился вперед, и его улыбка стала почти заговорщицкой. — Но если вы хотите знать мое мнение... — Не хочу. — Вы двигаетесь в кадре очень хорошо. Винсент замер. Это точно с ним происходит? Перед ним точно тот самый Аластор? — Простите? — Плавно, уверенно, без лишних жестов. Ваша левая рука, например, всегда слегка согнута, а правая — чуть отведена назад. Это создает иллюзию, что вы говорите не в камеру, а лично с каждым зрителем. Кто вас этому научил? — Годы практики и интуиция. — Ваша улыбка, кстати, тоже хороша. Я знаю, что она фальшивая — я видел вас без нее достаточно раз, чтобы сравнить, но все же она работает. Это талант. — Вы издеваетесь надо мной? — спросил Винсент, чувствуя, как его голос предательски дрожит. От нервов, конечно же. — Ни в коем случае! — Аластор откинулся на спинку дивана и скрестил руки на груди. — Вы — хороший ведущий. Возможно, даже очень хороший. Я не ожидал этого, когда впервые услышал ваше имя. Я думал, вы — очередной привилегированный мальчишка, которого сделали продюсеры и стилисты. Но вы умеете работать. Вы умеете слушать. Вы умеете задавать вопросы, которые люди хотят слышать. Не каждый на такое способен. Мадам Лефевр вернулась с чашкой кофе и целым подносом добавок, но Винсент не заметил ни ее, ни кофе. Он смотрел на Аластора и пытался понять, что тот задумал. Потому что это не могло быть просто так! Этот человек, который вчера называл телевидение «иллюзией близости», а сегодня говорит, что Винсент «двигается в кадре очень хорошо» — это был тот же человек? Или его подменили? — Вы... — начал Винсент, но Аластор перебил. — Я по-прежнему считаю, что радио лучше. — сказал он спокойно. — Оно честнее и не требует картинки, чтобы достучаться до человека, но я должен признать: телевидение... оно делает то, что радио не умеет. Оно показывает. И то, что оно показывает, Винсент, — это не так уж плохо. — Вы только что сказали, что я хороший ведущий? — переспросил Винсент, все еще не веря своим ушам. — Ни в коем случае. — Но вы сказали, что я умею работать, слушать, задавать вопросы! — Я сказал, что вы не так ужасны, как я думал. — Аластор улыбнулся своей обычной очаровательной улыбкой. — Не надо приписывать мне слова, которых я не говорил. Винсент взял чашку кофе, которую наконец поставила перед ним мадам Лефевр, и сделал глоток. Кофе был отвратительным. Как всегда. — Вы меня удивили. Я не думал, что вы способны признавать чужие заслуги. — Я способен на многое, Винсент. — Аластор поднялся, поправил жилет и взял со столика свои очки. Он направился к двери, но на пороге остановился. — Кстати, — сказал он, не оборачиваясь, — я восхищен вами. Не как личностью. Вы как личность — ужасны. Но как профессионал... вы достойны уважения. Это редкость в наше время. Винсент открыл рот, чтобы ответить, но Аластор уже ушел. Мадам Лефевр, сидевшая в кресле-качалке с вязанием на коленях, покачала головой. — Странный он сегодня. Обычно он не делает комплиментов. Особенно мужчинам. — Это был не комплимент, — буркнул Винсент, хотя внутри него что-то сладко заныло. — Это была... оценка. — Оценка, — повторила мадам Лефевр, и в ее голосе прозвучала ирония. — Конечно, месье. Оценка. Она вернулась к вязанию. Винсент допил кофе, поднялся к себе, сел в кресло и уставился в потолок. «Он сказал, что я достоин уважения. Аластор, который называл меня пустым, фальшивым, картинкой... сказал, что я достоин уважения». Он не знал, что делать с этой информацией. Но ему понравилось. Он поймал Аластора на лестнице в семь часов вечера. Не специально — просто выходил из квартиры купить сигарет. Ну, и заодно проветрить голову, потому что мысли о «комплиментах» Аластора не давали ему покоя весь день. — Аластор! Тот обернулся, уже одетый для вечернего эфира — в том же жилете, но с более тщательно уложенными волосами и с очками с подвесами на месте. — О, Винсент, думал, вы уже спите. Или работаете. — У меня сегодня выходной, — соврал Винсент. — У вас когда заканчивается эфир? — В районе девяти. Если не будет звонков от сумасшедших. Они звонят часто. — Я хотел предложить... — Винсент запнулся. Он не привык предлагать. Он привык требовать, назначать, приказывать. — Выпить в баре. Не в «АрХаусе». Поговорить. Аластор поднял бровь. — Вы приглашаете меня выпить? После того как неделю назад клялись, что я «не стою того, чтобы тратить на меня время»? — Я передумал, — отрезал Винсент. — Хотите — приходите. Не хотите — не надо. Аластор помолчал, рассматривая Винсента с таким выражением, которое появлялось у него на лице, когда он решал, стоит ли игра свеч. — Я приду, — сказал он наконец. — Ближе к десяти. Название?. — «Морской узел» у порта. Там тихо и не лезут с расспросами. — Вы уверены, что знаете, как туда дойти? Или мне взять вас за ручку? — Я найду, — буркнул Винсент. — Я не идиот. — Спорное заявление. — Аластор улыбнулся, поправил очки и направился вниз по лестнице. — Увидимся, Винсент. «Увидимся» Винсент подумал, что это странно. Потом подумал, что Аластор — вообще странный. Потом подумал, что он сам, кажется, сходит с ума, потому что пригласил врага выпить по доброй воле. «Стратегия. Стратегия. Стратегия и только.». Он почти поверил в это. Бар «Морской узел» находился в квартале от порта, в здании, которое раньше было складом канатов. Внутри пахло деревом, солью и старым ромом — не тем приторным пойлом, которое продают туристам, а настоящим, выдержанным, с горчинкой. Свет был тусклым — желтым, почти свечным. Только несколько столиков в углу, барная стойка из темного дуба и бармен с лицом человека, который видел в этой жизни все, что только можно увидеть, и теперь просто ждет пенсии. Винсент пришел в 21:40. Аластора не было. В 21:50 он заказал виски — двойной, без льда. Бармен кивнул, налил, и Винсент сделал глоток, чувствуя, как его раздражение растет с каждой секундой. В 22:00 он заказал второй. — Ваш друг опаздывает, — заметил бармен, протирая стакан. — Он не мой друг. Он видимо не придет. Потому что он козел. — Давно не слышал это слово, — сказал бармен, убирая стакан. — Носите его с собой повсюду? Винсент не понял, шутит он или нет, и решил не уточнять. В 22:07 за окном начался дождь. Сначала легкий, потом сильнее, потом — настоящий ливень, который заливал улицу так, что фонари начали мерцать, а лужи — выходить за пределы тротуаров. Винсент смотрел на воду, стекающую по стеклу, и думал о том, что этот город — помойка, и что Аластор — мерзкий человек, который не умеет следить за временем, и что он, Винсент Уиттман, заслуживает большего, чем сидеть в баре в ожидании какого-то радиодиктора, у которого даже часов, наверное, нет. В 22:15 он чуть не ушел. В 22:17 дверь открылась. Аластор вошел с таким видом, будто опоздать на двадцать минут — это нормально, будто дождь, который промочил его до нитки (он был без зонта, и его волосы слиплись в мокрые кудри, а рубашка прилипла к груди), — это просто приятный вечерний душ, и будто Винсент, который сидел здесь уже полчаса, пил виски и ненавидел весь мир, — это просто друг, который ждал его с нетерпением. — Винсент! Простите за опоздание. — Он отряхнул жилет (бесполезно, жилет был мокрым), прошел к стойке, сел рядом и улыбнулся. — Я не заставил ждать? — Всего двадцать минут, — цыкнул Винсент, чувствуя, как его голос сочится ядом. — Ничего страшного. — Вы злитесь. — Я не злюсь. Я восхищен вашей пунктуальностью. — У меня были дела, — сказал Аластор, жестом подзывая бармена. — Позвонил слушатель и рассказывал, что у него умерла собака. Я не мог бросить его в таком состоянии! — У него умерла собака? — Нет, он просто хотел поговорить, а номер радиостанции был единственным, что у него был. Бармен подошел. — Двойной виски без льда. Бармен кивнул и отошел. Винсент заметил, что Аластор не предложил выпить за встречу, не поднял бокал, не произнес тост. Просто сидел, смотрел на дождь за окном и улыбался. — Вы знаете, — сказал Аластор, когда бармен поставил перед ним стакан, — я редко хожу в бары. Только в «АрХаус», и то чтобы послушать Мимзи. Но это место хорошее. Тихая гавань. Как вы его нашли? — Спросил у таксиста, — ответил Винсент, все еще злой, но уже не так сильно. — Он сказал, что сюда ходят те, кому надоели толпы. — Надоели люди? — Мне надоел ваш город, но это не значит, что я хочу пить в одиночестве. Аластор усмехнулся, сделал глоток и откинулся на спинку стула. — Расскажите мне о себе, Винсент. Винсент поднял бровь. — И что вы хотите знать? — Всё. — Аластор повернулся к нему, и его глаза за стеклами очков блеснули в тусклом свете. — Ваше прошлое. Как вы стали тем, кем стали. Почему вы выбрали телевидение, а не радио. Почему вы такой... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...настойчивый. Винсент помолчал. Виски согрел горло, и это было приятно. Дождь за окном барабанил по крыше, создавая ритм, под который хотелось говорить. — Я читал ваши интервью, — продолжил Аластор. — Те, что вы давали газетам. «Я всегда знал, что буду на телевидении», «Это моя судьба», «Я родился для камеры». Это всё красивые слова, но они ничего не значат. Я хочу знать правду. — Правда скучна. — Скучная правда лучше красивой лжи. Винсент усмехнулся и сделал еще один глоток. — Хорошо. — Он поставил стакан на стойку и повернулся к Аластору. — Я не знал, что буду на телевидении, но знал, что буду на вершине. Аластор кивнул, не перебивая. — Моя семья... — Винсент запнулся, подбирая слова. — Все Уиттманы добиваются больших высот. Это семейное проклятие. Если ты не добиваешься — ты не Уиттман. А я хотел быть Уиттманом. Не потому что меня кто-то заставлял. Просто я не видел себя кем-то другим. — Вы начали с погоды. — С прогноза погоды, да. Маленькая студия, камера, которая вечно заедала, и ведущая, которая вела себя так, будто снизошла до меня с небес. — Винсент поморщился от воспоминаний. — Я писал тексты для других. Потом меня позвали в кадр. Я сказал: «Доверьте нам вашу погоду». Импровизация. Директору понравилось. — «Доверьте нам вашу погоду», — повторил Аластор с легкой усмешкой. — А потом — «новости», потом — «развлечения». Это стало вашей фишкой. — Я не планировал. Это просто... прилипло. — Запоминается. Винсент почувствовал, как его губы растягиваются в улыбку — не ту, дежурную, а настоящую. — Второй комплимент за день, Аластор. Я начинаю подозревать, что у вас скрытые мотивы. — Может быть. — ответил Аластор, поднимая стакан. Дождь за окном не стихал. Второй стакан виски развязал язык. Третий — снял маску. Винсент говорил — о работе, о студии, о продюсерах, которые не верили в него, о коллегах, которые завидовали. Он говорил быстро, с жестами, с эмоциями — такими живыми, что Аластор несколько раз задумывался, неужели этот человек умеет быть настоящим, когда захочет. — Вы любите болтать, — заметил Аластор, когда Винсент сделал паузу, чтобы отпить виски. — Это моя работа. — Но сейчас вы не на работе. Винсент пожал плечами. — А вы говорить разве не любите? — В основном лишь в эфире. В жизни я больше слушаю. — И что вы слышите? — То, что люди не хотят говорить вслух. Он посмотрел на Винсента долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, от чего Винсент на секунду забыл, как дышать. Да что происходит? — Вы когда-нибудь совершали что-то, о чем сожалеете? Винсент поджал губы, отводя взгляд. — Все совершают ошибки. — Я о том, за что вас могли бы посадить в тюрьму, если бы узнали. Тишина. Только дождь за окном и редкие гудки машин на набережной. — Вы спрашиваете, убивал ли я людей? — сказал Винсент, и его голос был ровным, холодным, как лед в стакане, который он так ненавидел. — Глупости, нет конечно. Иногда я «убирал» тех, кто мешал, но мои руки чисты. Аластор не отвел взгляда. Пронзительного, испепеляющего. — Вы ненавидели их? — Нет. — Винсент покачал головой. — Я просто делал то, что нужно было делать, чтобы выжить. — И вы не чувствуете вины? — Иногда. Аластор откинулся на спинку стула и улыбнулся. — Вы интересный человек, Винсент. Очень интересный. Винсент усмехнулся. — Это допрос? Или вы действительно хотите меня узнать? — Я хочу понять, с кем имею дело. — Удовлетворены? — Теперь я знаю, что вы не только «золотой мальчик», но и человек, который может быть опасным. Это добавляет вам очков. Винсент хотел спросить, в какой игре они считают очки, но передумал. Они перешли на четвертый стакан, когда разговор свернул в другую сторону. — Я хотел пойти на радио, — проговорился Винсент, глядя в стакан, где янтарная жидкость поблескивала в свете ламп. Аластор поднял бровь. — Не удивляйтесь. Мой отец обожал радио. Он слушал его каждое утро. Новости, погоду, всякую ерунду. Голос, который говорит тебе, что делать, когда ты еще не проснулся. — Винсент сделал глоток. — Я хотел стать таким голосом. — Но стали картинкой. — Стал тем, кем стал. — Винсент пожал плечами. — Радио — это для тех, у кого нет лица. Или у кого лицо не для камеры. — И вы считаете у меня лицо для радио? — спросил Аластор, и в его голосе прозвучала легкая насмешка. Винсент поднял глаза и посмотрел на него. На его смуглую кожу, на кудрявые волосы, на глаза за стеклами очков — такие живые, такие острые. — Если бы вы пошли на телевидение, вы бы либо стали звездой, либо сломались. Промежуточного не дано. Аластор усмехнулся. — Вы считаете, я красивый, Винсент? Винсент почувствовал, как его щеки заливает краска. От алкоголя или неожиданного смущения не понятно. — Я считаю, что ваша физиономия не создана для радио. — Боже мой, это комплимент? — заметил Аластор, и его улыбка стала шире. — Неужели мы переходим на личности? — Это наблюдение и не больше. — Как и мое вчерашнее наблюдение о вашей улыбке. — Аластор поднял стакан. — За наблюдения, Винсент! Которые становятся комплиментами, когда их говорят в правильном порядке. Винсент хотел возразить, но вместо этого рассмеялся. Искренне, от души, так, что бармен обернулся, а Аластор посмотрел на него с выражением, которое нельзя было назвать ничем, кроме удовлетворения. — Вы смеетесь. Не ожидал, что вы умеете. — Я умею много чего, о чем вы не думаете. Например, я умею признавать, когда ошибался. — В чем вы ошиблись? Винсент помолчал, собираясь с мыслями. — Я думал, что вы — просто голос умирающей эпохи. Но вы оказались человеком. Аластор кивнул, принимая это как должное. — А я думал, что вы — просто картинка. Они посмотрели друг на друга. Дождь за окном стихал. Пятый стакан Винсент заказывать не стал. Он чувствовал, что уже на грани — язык заплетался, мысли путались, а лицо Аластора, которое раньше вызывало только злость, теперь казалось почти приятным. — Вы знаете, что я не сдамся? — сказал Винсент, поворачиваясь к нему. — Я все равно возьму у вас интервью. Рано или поздно. — Вы так уверены? — Это мое проклятие, помните? Аластор усмехнулся. — Я подумаю над вашим предложением, — сказал он, и Винсент не поверил своим ушам. — Вы... серьезно? — Возможно, я дам вам интервью. Ради того, чтобы спасти радио. Чтобы люди увидели, что телевидение — это не враг. Или чтобы они поняли, что враг — это вы. Я еще не решил. — Вы язвите. — Это моя защита от скуки. Винсент покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — Хорошо. Я согласен на ваши условия. — Вы даже не знаете, какие они. — Удивите. Аластор повернулся к нему, и его улыбка стала жестче. — Если я дам вам интервью, вы расскажете о себе больше, чем вы рассказывали всем этим журналистам, которые писали о вас хвалебные статьи. Вы расскажете правду. О том, как вы убирали конкурентов, о том, как вы оказались на вершине, о том, кем вы становитесь, когда камеры гаснут. Виски ударил в голову, и мысли стали вязкими, медленными. — Вы хотите, чтобы я признался в убийствах, которых я не совершал? — Я хочу, чтобы вы были честны. Если вы хотите взять у меня интервью — вы получите его. Но тогда и я получу интервью у вас. Не для эфира, конечно. Винсент помолчал. Виски туманил рассудок, и он понимал, что сейчас, в этом состоянии, он согласился бы на что угодно. Но разум, который всегда включался в самый неподходящий момент, шептал: «Это ловушка. Он хочет получить на тебя компромат». Но другой голос, более громкий, говорил: «Какая разница? У него уже есть компромат. Он знает про Крейна. Что может быть хуже?» — Хорошо. — Вы пьяны. — Я в сознании. Я помню, что говорю. И я говорю: да. Вы даете мне интервью. Я даю вам то, что вы хотите. — Вы не знаете, чего я хочу. — Я знаю, что вы хотите меня уничтожить. Аластор усмехнулся. — Так очевидно? — Это было заметно с первой минуты. — Винсент наклонился вперед, сокращая расстояние. — Вы — интересный человек, Аластор. Самый интересный из всех, кого я встречал. И если для того, чтобы поговорить с вами, мне нужно рискнуть – я рискну. Аластор смотрел на него молча, поднимая стакан. — За риск. — За риск. Домой они шли под дождем, который уже почти прекратился. Аластор, судя по всему, был трезвее Винсента — он шел ровно, почти не покачиваясь, в то время как Винсент несколько раз наступал в лужи и чертыхался так громко, что эхо разносилось по улице. — Вы пьяны, — сказал Аластор, когда Винсент в очередной раз споткнулся о бордюр. — Я... — Винсент запнулся, подбирая слово, — я в порядке. — Вы не можете идти по прямой. — Я просто не хочу. Аластор усмехнулся и протянул руку. Винсент посмотрел на нее так, будто Аластор предложил ему подержаться за кобру. — Не бойтесь. Я не кусаюсь. — Я не боюсь, — буркнул Винсент, но руку взял. Они прошли так квартал — молча, под редкими каплями дождя, которые падали с крыш и разбивались об асфальт. Винсент чувствовал тепло ладони Аластора — сухой, твердой, уверенной — и думал о том, что это странно: идти под руку с врагом, которого ты хотел убить неделю назад. Нет, не так. Идти под руку с мужчиной, еще и креолом. Но на улицах было пусто. — Вы отпустите меня, когда мы дойдем? — Если вы не упадете. — Не упаду. — Вы уже почти упали три раза. — Два вообще-то. — Три. Вы не заметили третий, потому что были заняты падением. Винсент хотел возразить, но вместо этого рассмеялся. — Я начинаю думать, что вы не такой уж плохой. — Не делайте поспешных выводов. Аластор открыл дверь, пропуская Винсента вперед, и они поднялись по лестнице — медленно, осторожно, потому что ступеньки скрипели, а мадам Лефевр, если ее разбудить, могла устроить скандал на весь дом. На площадке между вторым и третьим этажом они остановились. — Спасибо, — сказал Винсент, отпуская руку Аластора. — За вечер. — Я не делал ничего особенного. Просто пил с вами виски и слушал ваши истории. — Это было... приятно. Аластор поднял бровь. — Вы и приятно? В одном предложении? Я должен записать это. — Не будьте козлом, — сказал Винсент, но в его голосе не было злости. — Спокойной ночи, Винсент. — Аластор повернулся, собираясь уходить. — Аластор. — Да? — Вы сказали, что подумаете над интервью. Это правда? Или вы просто... играли со мной? Аластор посмотрел на него с верхней ступеньки. В полумраке лестницы его лицо казалось чужим — почти незнакомым. — Я подумаю. Обещаю. Винсент стоял на площадке, слушая, как затихают его шаги, и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое, и это даже не виски. «Ты ведешь себя как дурак, — сказал он себе, открывая дверь в свою квартиру. — Он твой враг. Он хочет тебя уничтожить. Ты не должен ему верить». Но в глубине души он уже верил. И это было страшнее всего. Он завалился на кровать, даже не раздеваясь. Костюм помнется, но ему было плевать. Он смотрел в потолок, слушал, как стучит сердце, и думал о разговоре в баре. О том, как Аластор смотрел на него, как слушал, как смеялся — не той своей широкой, неизменной улыбкой, а настоящей, почти искренней. «Он хороший, — подумал Винсент уже на грани сна. — Не как человек. Как... слушатель. С ним приятно говорить». Аластор поднялся к себе, закрыл дверь на замок и прислонился к косяку спиной. «Все идет по плану. Он верит мне. Он плывет. Еще немного — и он будет готов». «Он не подозревает. Он думает, что я просто заинтересовался им. Что я хочу его понять. Что я...» Он не закончил мысль. Улыбка на его лице стала шире — холодной, расчетливой, почти жестокой. — Ты даже не представляешь, что тебя ждет, Винсент.