Частота ненависти

Утро началось с дождя. Винсент проснулся в семь, хотя мог бы спать дольше — дел было немного, поезд отходил только в четыре, и весь день принадлежал ему. Но привычка брала свое: годы работы на телевидении приучили его вставать рано, даже когда не нужно было никуда спешить. Он полежал несколько минут, глядя в потолок, прислушиваясь к звукам старого дома — скрипу половиц наверху, воркованию голубей за окном, далекому переливу джаза, который кто-то включил на кухне. Плечо болело. Ноющая, тупая боль, которая стала уже привычной, как запах цикория по утрам. Вчера вечером он перевязал рану заново, зашил разошедшиеся швы — криво, но надежно. Кровь больше не шла. Рука двигалась, хотя каждое движение отдавалось неприятным покалыванием. Он сел на кровати, потер лицо ладонями и посмотрел на приемник. Старый, деревянный, с круглым динамиком, прикрытым тканью с вышитыми лилиями. Стоял на тумбочке, как памятник эпохе, которая умирала. Винсент усмехнулся. Еще неделю назад он ненавидел этот приемник — за статику, за голос Аластора, за то, что напоминал ему о городе, в который его сослали как в ссылку. Теперь он смотрел на него почти с нежностью. «Последний раз. Последний раз я слышу этот голос в этом городе». Новый Орлеан просыпался. Мокрые крыши блестели в сером свете, лужи на мостовой отражали небо, и маленькие фигурки людей внизу спешили по своим делам — к кофе, к работе, к жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. Винсент заварил кофе, тот самый, с цикорием, к которому он так и не привык, но который пил уже без гримасы отвращения. Сел в кресло, закурил. Нервничал. Не потому что боялся — нет, Винсент Уиттман не боялся ничего, кроме потери контроля. А потому что сегодня решалось всё. Утренний эфир Аластора начинался в семь. Сейчас было без десяти. Он повернул ручку приемника. Статика. Треск. Потом — голос. Другой. Женский. Анжи — та самая маленькая рыжая секретарша, которая жевала жвачку и включала записанный смех. «Доброе утро, Новый Орлеан! — пропела она, и в ее голосе слышалось что-то неестественно бодрое, почти истеричное. — Сегодня у нас особенный эфир. Мистер Аластор... мистер Аластор хочет сделать важное объявление. Мы включим его через минуту, а пока — Jelly Roll Morton, «Dead Man Blues». Улыбайтесь, дорогие слушатели». Винсент замер. Сигарета тлела в пальцах, дым поднимался к потолку, смешиваясь с запахом кофе. В груди колотилось сердце. «Спокойно. Он сделает это. У него нет выбора». Джаз играл минуту. Две. Три. Винсент смотрел на часы, чувствуя, как каждая секунда растягивается в вечность. Потом — щелчок. Пауза. И голос Аластора. Но не тот голос, который Винсент слышал раньше. Не теплый, не обволакивающий, не тот, от которого по коже бежали мурашки. Этот голос был... пустым. Ровным. Как у человека, который читает текст, написанный кем-то другим, и не верит ни одному слову. «Доброе утро, мои дорогие слушатели. Сегодня я хочу обратиться к вам не как ведущий, а как друг. Как человек, который провел с вами семь лет. Каждое утро. Каждый вечер. В дождь и в жару. В радости и в горе». Пауза. Длинная. Тяжелая. «Я беру творческий перерыв». Тишина. «На неопределенное время. Не спрашивайте, когда я вернусь — я сам не знаю. Не спрашивайте, почему — потому что ответа, который бы вас устроил, у меня нет. Просто пришло время. Время подумать. Время отдохнуть. Время понять, что для меня важно». Винсент откинулся в кресле, закрыл глаза. Улыбка расползалась по его лицу — не дежурная, не та, которую он включал для камер. А настоящая, почти безмятежная. «Ты победил» «Я буду скучать по вам, — продолжал Аластор, и в его голосе впервые за этот эфир промелькнуло что-то живое — то ли горечь, то ли насмешка, то ли и то, и другое одновременно. — По нашим разговорам. По вашим звонкам. По тому, как вы просыпались вместе со мной и засыпали, когда я желал вам спокойной ночи. Это были хорошие семь лет. Спасибо вам за них». Еще одна пауза. А потом — джаз. Та самая мелодия, которая звучала в тот первый вечер, когда Винсент переступил порог этой квартиры и услышал голос из приемника. Винсент сидел, слушал, и улыбался. Рояль перебирал клавиши, как четки. И где-то в этой музыке, в этом прощании, в этой тишине, которая наступила после того, как Аластор замолчал, Винсенту почудилось что-то. Что-то, чего он не мог объяснить. Тоска? Нет, не то. Облегчение? Возможно. Но еще — сожаление. Легкое, едва уловимое, как запах ландыша и статики, который, казалось, пропитал весь этот город. Он выключил приемник. Посидел несколько секунд в тишине, потом встал, подошел к столу, достал бумаги. «Лоуренсу. Отчет о командировке. Новый Орлеан, Луизиана». Он писал быстро, деловито, без лишних эмоций. Коротко: проблема с радиостанцией решена. Конкурент уходит в творческий отпуск. Рекламная сеть восстановлена. Можно возвращаться. Ни слова о лесе. Ни слова об убийстве. Ни слова о том, как Аластор сжимал его раненое плечо, глядя в глаза с яростью и бессилием. Некоторые вещи не предназначались для отчетов. Винсент запечатал письмо в конверт, написал адрес студии в Нью-Йорке и отложил в сторону. Завтра отправит с утренней почтой. Или не завтра — послезавтра, когда вернется. Он подошел к шкафу, достал чемоданы. Упаковывать вещи не хотелось — после всего, что случилось, это казалось каким-то странным, почти неуместным ритуалом. Но делать было нечего. Он сложил костюмы, рубашки, галстуки. Аптечку — в боковой карман, на всякий случай. Блокнот с записями — во внутренний карман пиджака, туда же, где лежала фотография матери и запасная купюра на черный день. И белую карточку с красной каймой. «Аластор Уэллс». Винсент посмотрел на карточку, подержал в пальцах, перевернул. Ничего. Только имя и номер. Он хотел выбросить ее — скомкать, бросить в мусорную корзину, забыть, как забывают кошмарный сон. Но вместо этого он положил ее обратно. В дверь постучали. Винсент замер. На секунду — глупую, иррациональную секунду — он подумал, что это Аластор. Что тот вернулся, чтобы сказать что-то, закончить разговор, начатый вчера. Но стук был слишком легким, почти робким. Он открыл дверь. На пороге стояла мадам Лефевр. В черном платье, кружевной наколке, с чашкой кофе в руках и выражением лица, которое невозможно было прочитать. Она смотрела на него долгим взглядом — поверх очков, которые сидели на самом кончике носа, — и молчала. — Доброе утро, мадам. Вы что-то хотели? — Я слышала эфир. — Да. Очень печально. — Печально? — Мадам Лефевр усмехнулась — невесело, с какой-то странной горечью. — Месье Уиттман, вы приехали в этот город три недели назад. И за три недели вы сделали то, чего не удавалось никому за семь лет. Вы завоевали сердце Нового Орлеана. Забрали у нас наш голос. Нашу улыбку. Наше радио. — Я здесь ни при чем. Аластор сам принял решение. Творческий перерыв — это нормально для человека, который работает без выходных семь лет. — Вы так думаете? — Конечно, мадам. Мадам Лефевр покачала головой, сделала глоток кофе, посмотрела куда-то в сторону — на лестницу, на стены, на старые фотографии, висящие в коридоре. — В Новом Орлеане, месье, не верят в совпадения. Вы приехали — и через три недели он уходит. Вы пили с ним, говорили, гуляли. А теперь — уезжаете. И он — уходит. — Я уже говорил: это не моя заслуга. — Конечно, — сказала мадам Лефевр, и в ее голосе прозвучала такая тяжелая ирония, что Винсент на секунду почувствовал себя школьником, которого отчитывает учительница. — Конечно, не ваша. Радио умирает, а будущее за телевидением. Вы это говорили? Вы это говорили в гостиной, когда пили мой кофе. — Да, говорил. И не отказываюсь от своих слов. — Вот и отлично. — Она кивнула, повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась. — Месье Уиттман, я желаю вам счастливого пути. И надеюсь, что в Нью-Йорке вы будете вспоминать Новый Орлеан с теплотой. — Обязательно, мадам. Она посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, в котором было что-то от старых южных женщин, которые видели слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобы надеяться. Он вернулся к чемоданам, закрыл их, проверил замки. Потом подошел к зеркалу, посмотрел на себя. Темно-синий костюм, идеальная посадка. Рубашка белоснежная, галстук повязан узлом, который он освоил еще в колледже. Очки — квадратные, строгие. Волосы уложены с небрежной элегантностью. «Ты выглядишь как победитель» Отражение кивнуло. Винсент улыбнулся — не камере, не публике, а себе. Искренне. Впервые за долгое время. Он вышел из квартиры, спустился по лестнице. В гостиной мадам Лефевр уже вязала, делая вид, что не замечает его. Старик Дюпон читал газету, поднял голову, кивнул. — Уезжаете, месье Уиттман? — Уезжаю. — Жаль, — сказал Дюпон, возвращаясь к газете. — Вы были хорошим соседом. Не шумели, не воровали, не приводили сомнительных личностей. Винсент хотел сказать что-то ироничное, но передумал. — Спасибо. Семейство Бурбонов он встретил на улице — мать вела детей в школу, отец курил на крыльце. Они помахали ему, и Винсент помахал в ответ — широко, почти по-дружески. «Ты нравишься этим людям, — подумал он. — Даже после того, что ты сделал». Он прошелся по улице Рояль — в последний раз. Фонари еще горели, хотя солнце уже поднялось, и желтые лампы казались грустными, ненужными, забытыми. Деревья в кадках, маленький фонтан, которым никто не пользовался, вывески на французском и английском — все это было таким знакомым, почти родным. Он не хотел признаваться себе, но Новый Орлеан не был больше помойкой. Он был городом, который умел улыбаться, даже когда умирал. Городом, который пах джазом и смертью, жасмином и гнилой водой. Городом, в котором жил человек с улыбкой убийцы и голосом, от которого по коже бежали мурашки. Винсент шел не спеша, вдыхая утренний воздух, слушая, как далеко, на другой улице, кто-то играет на трубе — не профессионально, с фальшивыми нотами, но от этого не менее трогательно. В витринах магазинов уже горел свет, пахло свежей выпечкой и кофе с цикорием. Женщина в ярко-желтом платье несла корзину с креветками на голове, как в тот первый день, и улыбалась прохожим. Мужчина с тубой играл на углу, и его музыка перекрывала даже шум машин. Винсент остановился, достал из кармана несколько монет, бросил в футляр. — Спасибо, сэр! — крикнул музыкант, не переставая играть. Винсент кивнул и пошел дальше. Он не знал, куда идет — просто бродил по улицам, запоминая их запахи, звуки, цвета. Французский квартал с его чугунными балконами и старыми церквями. Набережную, где Миссисипи текла в море, тяжелая, коричневая, как жидкая глина. Рынок, где пахло специями, рыбой, потом и дешевыми духами. И «АрХаус». Он не планировал заходить. Просто ноги привели его сами. Здание из красного кирпича, кованые ворота, пальмы в кадках — все, как в тот первый раз, когда он пришел сюда, чтобы встретиться с врагом и остаться... с кем? С кем он остался? Винсент не знал ответа на этот вопрос. Внутри было темно — джаз-клуб спал днем. Только несколько ламп горели на барной стойке, и в их теплом свете сидела Мимзи. В халате, с бигудями на голове, с чашкой кофе в руках. Она не удивилась, когда увидела Винсента — будто ждала его. — О, мистер Уиттман! — сказала она, и в ее голосе не было насмешки — только усталость. — Пришел попрощаться? — Откуда вы знаете? — В этом городе все знают всё. — Она сделала глоток кофе, поморщилась. — Аластор уходит. Ты уезжаешь. Совпадение? — Я здесь ни при чем. — Конечно, — кивнула Мимзи с выражением, которое говорило: «Ври кому-нибудь другому». — Садись. Выпей со мной кофе. Винсент сел на соседний табурет, взял чашку, которую она ему протянула. Кофе был обжигающе горячим, горьким, с привкусом цикория — таким же, как у мадам Лефевр. — Я хочу сказать вам спасибо, — начал он, чувствуя, как непривычно звучат эти слова. — За помощь. За знакомство с Лотти. За... за понимание. — О, не надо благодарностей, — отмахнулась Мимзи. — Я не помогала тебе из доброты душевной. Я инвестировала. И надеюсь, что мои инвестиции окупятся. — Вот поэтому я и пришел. — Винсент поставил чашку, посмотрел ей в глаза. — Я должен вам услугу и я хочу знать, когда и как вы планируете ее потребовать. Мимзи усмехнулась, откинулась на спинку стула, сложила руки на груди. — Прямо сейчас. — Я слушаю. — Ты знаешь Эндрю? — спросила Мимзи, и в ее голосе появилась непривычная серьезность. — Эндрю Керн. Саксофонист. Тот, который живет в твоем доме. — Да. Я с ним... общался пару раз. — Он талантлив, — сказала Мимзи. — Черт возьми, он очень талантлив! Играет так, что у меня мурашки по коже. Но в Новом Орлеане его никто не заметит. Здесь слишком много музыкантов. Слишком много джаза. Слишком много всего. — И вы хотите, чтобы я... — Взял его в Нью-Йорк. — Мимзи наклонилась вперед, и ее глаза заблестели. — Пробил ему дорогу. Познакомил с нужными людьми. Сделал так, чтобы его услышали. Не сразу, не завтра, но... когда-нибудь. Когда появится возможность. Винсент молчал. Он ожидал чего угодно — просьбы вернуть Аластора на радио, просьбы сделать что-то для самого Аластора, просьбы сохранить ему жизнь после всего, что случилось. Но Эндрю? — Вы хотите, чтобы я взял в Нью-Йорк Эндрю? — переспросил он, чтобы убедиться, что ослышался. — Да. — И пробил ему дорогу на телевидение? — Не обязательно на телевидение. Просто... в большой мир. Где его талант заметят. Где он сможет стать кем-то, а не просто парнем, который играет джаз по выходным в «АрХаусе» за чаевые. Винсент помолчал, обдумывая. — У меня есть связи, но я хочу знать — зачем вам это? Какая вам выгода? Мимзи посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, кошачьим, в котором было что-то древнее и опасное. — Женщины загадочны, мистер Уиттман, — ответила она, и в ее голосе прозвучала усмешка. — Никогда не угадаешь, что у них на уме. Может быть, я сплю с Эндрю. Может быть, я его мать, которую он не знает. Может быть, я просто люблю джаз и хочу, чтобы мой любимый музыкант не умер в нищете. — Или, может быть, вы хотите, чтобы у вас был свой человек в Нью-Йорке. — Или, может быть, — Мимзи улыбнулась своей кошачьей улыбкой, — я просто хочу сделать доброе дело. В городе, где добрые дела никто не помнит. Винсент усмехнулся, покачал головой. — Вы опасная женщина, Мимзи. — Я знаю. — Она сделала глоток кофе, поставила чашку на стойку. — Так ты согласен? — Я дал слово. Я его сдержу. — Даже если Эндрю окажется полным идиотом и провалит все прослушивания? — Даже тогда я сделаю все, что в моих силах. Мимзи кивнула, удовлетворенная. — Тогда мы в расчете. Ты можешь уезжать с чистой совестью. Винсент поднялся, поправил пиджак, посмотрел на нее в последний раз. — Передайте Аластору, — сказал он, и его голос дрогнул — самую малость, почти незаметно, — что я желаю ему удачи. — Передам. Но он не поверит. — И не надо. Винсент повернулся и вышел из «АрХауса», не оглядываясь. Но на улице остановился, поднял лицо к небу, которое снова затягивало тучами, и закрыл глаза. «Что-то не так. Я победил. Я должен быть счастлив. Почему я чувствую... пустоту?» Он открыл глаза, посмотрел на улицу, где все так же играл джаз, пахло морем и горелым сахаром, где люди улыбались и спешили по своим делам. «Потому что ты оставляешь здесь часть себя, — ответил внутренний голос, тот самый, который он всегда игнорировал. — Часть, о которой не знал. Или не хотел знать». Винсент стряхнул наваждение, закурил и зашагал к дому — собирать чемоданы. Вокзал встретил его запахом кофе, пота и дизельного топлива. Винсент приехал за час до отправления — из суеверия, хотя в суеверия не верил. Носильщик, тот самый, что тащил его чемоданы в первый день, узнал его, ухмыльнулся. — Вы уезжаете, сэр? — Уезжаю. — Ай, жаль. Вы были хорошим клиентом. Давали чаевые. — Ты был хорошим носильщиком, — ответил Винсент, протягивая ему еще одну пятерку. — Спасибо за гостеприимство. Носильщик взял деньги, поклонился и ушел. Винсент стоял у перрона, смотрел на поезд — старый, обшарпанный, с сиденьями, которые помнили еще времена войны, и думал о том, что никто не пришел его проводить. Мадам Лефевр — дома. Старик Дюпон — в своем кресле. Семейство Бурбонов — у телевизора. Мимзи — в «АрХаусе» с чашкой кофе. И Аластор. Аластор, наверное, сидел в своей квартире на третьем этаже и улыбался. Улыбался той самой улыбкой, которую Винсент видел в лесу — широкой, почти счастливой, совсем не предназначенной для того, чтобы ее видели другие. Поезд стоял у платформы, пыхтел, выпуская клубы пара, и Винсент смотрел на него, не решаясь войти. Потому что знал: как только он сделает этот шаг — все закончится. Новый Орлеан останется позади. Аластор останется позади. Игра останется позади. Но он уже сел в поезд, когда понял, что кто-то идет за ним. Шаги — быстрые, легкие, почти бесшумные — приближались со стороны входа. Винсент обернулся. Эндрю Керн, саксофонист. С рюкзаком за спиной, с чехлом для саксофона в руке, с вечно взъерошенными светлыми волосами и черными как уголь глазами. Он улыбался — немного испуганно, немного радостно, как человек, который только что прыгнул в пропасть и не знает, выживет или нет. — Мистер Уиттман! — крикнул он, запыхавшись. — Мимзи сказала... она сказала, что вы... что вы возьмете меня с собой. В Нью-Йорк. Что я могу... что я могу играть там, и вы поможете... Винсент смотрел на него несколько секунд. Потом усмехнулся, покачал головой. — В соседнем купе, — сказал он, указывая на вагон. — Не шуми. Не мешай. И играй только тогда, когда я разрешу. Эндрю засиял, поклонился и побежал к вагону, споткнувшись о чемодан, чуть не упав, но удержав равновесие. Винсент затушил сигарету, поднялся на ступеньку и в последний раз оглянулся. Новый Орлеан лежал перед ним — серый, мокрый, дышащий дымом и джазом. Крыши домов блестели после ночного дождя, деревья качались на ветру, и где-то далеко, на другой стороне города, играла труба — прощальная, грустная, почти похоронная. «Новый Орлеан не так уж плох, — подумал Винсент, и эта мысль пришла неожиданно, ясно, как удар молнии. — Возможно... возможно, когда-нибудь я вернусь». Он вошел в вагон, нашел свое купе, сел у окна. Эндрю уже обустроился в соседнем — Винсент слышал, как он открывает чехол, как достает саксофон, как тихонько наигрывает что-то грустное и тягучее. Поезд тронулся. Винсент смотрел в окно, как проплывают мимо дома, улицы, магазины, фонари, пальмы, люди, которые машут ему вслед, хотя он не знает, кому они машут. Как исчезает вокзал, как растворяется в дымке Французский квартал, как сереют болота, облепленные мхом, как вода становится цвета чего-то, что не хочется называть вслух. Он смотрел и думал. Думал о том, что Аластор не сдался. Не мог сдаться. Слишком много ярости было в его глазах, когда он сжимал плечо Винсента. Думал о том, что, может быть, он совершил ошибку. Не ту, которую можно исправить, а ту, которую можно только пережить. Думал о том, что улыбка Аластора, когда он читал свое прощальное объявление, была не улыбкой побежденного. Это была улыбка человека, который знает то, чего не знает никто другой. Который ждет. Который готовится. Думал о том, что, может быть, он что-то упустил. Поезд набирал скорость. Болота сменялись лесами, леса — полями, поля — маленькими городками с церквями и водонапорными башнями. Новый Орлеан оставался где-то позади, за горизонтом, за дымкой, за джазом, который все еще играл в его голове. Винсент закрыл глаза. И в этой темноте, в этой тишине, в этом движении вперед он услышал голос. «Ты думаешь, что победил, — говорил голос. — Но победа — это не когда враг уходит. Победа — это когда враг остается, но не может ударить. А он может. Он просто не хочет. Пока». Винсент открыл глаза, посмотрел на проплывающие мимо поля, на коров, которые паслись на лугах, на фермеров в шляпах, которые махали рукой проходящему поезду. Он улыбнулся — не камере, не публике, а себе. Но в этой улыбке не было уверенности. Было только предчувствие. Поезд уносил его на север, в Нью-Йорк, в его мир, в его студию, в его жизнь. Но что-то — или кто-то — осталось здесь, в городе, где пахло джазом и смертью, где улыбались, когда хотели убить, где старые ламповые приемники все еще потрескивали статикой. «Доверьте нам ваши новости», — прошептал Винсент, не открывая глаз. Поезд шел на север. А Новый Орлеан оставался позади — дышащий, живущий, ждущий. И где-то в этом городе, в комнате с выключенным светом, Аластор Уэллс наклонился к микрофону, который молчал, и прошептал в тишину: — Увидимся, Винсент. Он улыбнулся и выключил приемник.