Частота ненависти

Город встретил его снегом — крупным, хлопковым, тем, что не успевает растаять на асфальте, а ложится ровным белым покрывалом, заставляя даже вечно спешащих нью-йоркцев замедлить шаг. Середина осени плавно перетекла в декабрь, и Винсент, стоя у панорамного окна своей квартиры на Манхэттене, поймал себя на том, что уже полгода не слышал джаза. Настоящего, живого, с хрипотцой и фальшивыми нотами. Тридцать шестой этаж. Его личная крепость, выдержанная в стерильных тонах дорогого минимализма. Полы из светлого дуба, стены цвета слоновой кости, только одна акцентная стена — графитово-серая, с единственной картиной без рамы (абстракция, которую он купил на аукционе за то, чтобы казаться глубже, чем был на самом деле). Мебель словно парила над полом: низкий диван с подлокотниками из полированной стали, стеклянный журнальный столик без единого отпечатка, бар, утопленный в нишу, с подсветкой, от которой янтарный виски казался жидким золотом. И аквариум. Огромный, во всю стену, с подсветкой, имитирующей рассвет над океаном. Внутри плавали редкие цихлиды — пестрые, агрессивные, вечно терзающие друг друга. Винсент любил за ними наблюдать. В их открытой вражде было что-то честное. Нью-Йорк встретил его как триумфатора. Лоуренс жал руку крепче, рейтинги взлетели на четыре пункта, ему позволили не просто вести шоу, а помогать продюсировать его, менять сценаристов, предлагать гостей. В его кабинете в студии теперь стоял диван из настоящей кожи, а секретарша приносила кофе без вопроса «с сахаром или без?» — она запомнила. Винсент Уиттман становился не просто лицом канала, а его нервом, голосом, диктатором. Казалось, он выйграл. Но по ночам, когда город за окном затихал, а цихлиды в аквариуме замирали в своих укромных уголках, он подходил к комоду в спальне и смотрел на радио. Старое, ламповое, прикрытое тканью с вышитыми лилиями, оно стояло как трофей, как напоминание о городе, где пахло жасмином и смертью. Рубец на плече почти не беспокоил, но иногда, когда ветер менялся, ему казалось, что он слышит потрескивание статики. Победа досталась не бесплатно. Но платить — так платить. В дверь позвонили. Открыв, Винсент увидел Эндрю Керна. Саксофонист, которого он вытащил из новоорлеанской дыры, за полгода превратился в другое существо. Пропала та вечно испуганная настороженность в черных глазах, исчезла привычка сутулиться и поправлять вечно падающую на лоб светлую челку. Теперь он носил волосы чуть длиннее, зачесывая их назад, открывая высокий лоб и скулы, которых раньше не было видно из-за вечного желания спрятаться. Его плечи расправились, походка стала пружинистой, почти нахальной. Он больше не опускал взгляд под тяжестью чужого внимания — наоборот, смотрел прямо, с вызовом, как человек, который недешево продает свой талант и знает ему цену. Пальто было новым, черным, скинтальянским — Винсент узнал бренд, потому что сам носил такой же. В руке — пакет и, конечно, чехол для саксофона. — Твой галстук, — Эндрю переступил порог без приглашения, чем вызвал у Винсента мгновенное раздражение, которое тут же превратилось в привычное «да ладно, пусть». — Темно-синий. Твой любимый. — Он просто подходит к костюму. — Ты носишь его трижды в неделю. Это называется «любимый», Винсент. — Эндрю ухмыльнулся, прошел к дивану, бросил чехол на пол и плюхнулся в кресло с видом человека, который знает, что его не выгонят. В Нью-Йорке Эндрю расцвел не только внешне, но и как музыкант. Его имя уже шептали в джазовых кругах. Он больше не играл «то, что хочет слышать публика». После нескольких ночных бдений в дешевых барах Гарлема, после знакомства с басистом-диссидентом и барабанщиком, который, по слухам, сидел на героине, но выдавал ритмы, заставлявшие стынуть кровь, — он нашел свой голос. Грязный, на грани истерики, с надрывом, от которого у слушателей перехватывало дыхание. — Я написал новую вещь, — сказал Эндрю, не глядя на Винсента. — Хочу, чтобы ты послушал. — Если это очередной фри-джазовый эксперимент, я вышвырну тебя вместе с инструментом, — буркнул Винсент, наливая себе виски. — Это блюз. — Эндрю достал саксофон, провел пальцем по мундштуку. — Про то, как уехать от себя, а приехать к чужому. Он заиграл. Саксофон плакал, задыхался, смеялся истерическим смехом человека, который понял, что в огромном городе можно быть не менее одиноким, чем в городе, где всех знают поименно. Где-то между второй и третьей минутой мелодия сорвалась в диссонанс, и Винсент вдруг осознал: Эндрю больше не нуждается в его протекции. Он стал самостоятельным. И это пугало сильнее, чем если бы он провалился. — Откуда это? — Написал ночью. Не мог уснуть. — Эндрю пожал плечами, вытирая конденсат. — Понимаешь, здесь… люди другие. Они не боятся говорить, что им нравится, даже если это не «стандарт». Они говорят: «чувак, у тебя жестко, давай еще». Я никогда такого не слышал. В Новом Орлеане я был тенью. Играл, что скажут. А здесь я просто играю. — И как, платят? — Платят. Не так, как тебе, но мне хватает на новый костюм и выпить. — Эндрю усмехнулся, ставя саксофон в чехол. — А знаешь, что самое смешное? Ко мне начали клеиться. Не только фанатки. Парни тоже. В прошлую пятницу в «Виллидж Вэнгард» ко мне подошел один тип, из тех, кто в костюмах и с такими же бабочками, как у тебя. Сказал: «У тебя пальцы дьявола». И пригласил на ужин. Винсент замер с бокалом у губ. — И что ты? — А что я? — Эндрю пожал плечами. — Я согласился. Почему нет? Он был внимательным, платил за ужин и не лез с расспросами о семье. Я вообще перестал понимать, зачем люди скрывают, кто им нравится. В Нью-Йорке на это все равно плевать. Он сказал это легко, даже буднично, как говорят о погоде или о ценах на бензин. Винсент смотрел на него и чувствовал, как в груди поднимается тошнотворная смесь зависти и страха. — Ты поэтому пришел? Рассказать о своих похождениях? — Нет. — Эндрю поднялся, сделал шаг к нему. — Я пришел сказать, что понял кое-что. Ты помогал мне не из-за Мимзи. Не из-за долга. Ты увидел во мне себя. Того себя, которому не позволили быть счастливым. Которого заставили выбрать карьеру, а не… себя. — Ты ничего не знаешь обо мне. — Винсент сделал шаг назад, но уперся спиной в барную стойку. — Я знаю, что ты одинок, — сказал Эндрю тихо, делая еще шаг. — Я знаю, что ты работаешь по ночам и смотришь в аквариум, потому что рыбы не задают вопросов. Я знаю, что ты боишься, что, если кто-то узнает тебя настоящего — ты потеряешь всё, а мне плевать, что обо мне подумают, потому что я уже потерял. И это освобождает. — Заткнись. — Аластор, — Эндрю произнес это имя как удар кнута, и кончики ушей Винсента стали розовыми — тик, который он ненавидел, потому что не мог контролировать. — Ты думал о нем, после того как уехал? Когда смотришь в окно на снег, он ведь тоже идет. Белый, холодный как ты. — Я сказал: заткнись! — голос сорвался на хрип, которого Винсент себе никогда не позволял. Эндрю не замолк. Он сократил расстояние до одного шага, и его глаза — эти две черные бездны, в которых отражался свет аквариума — смотрели с такой обнаженной, пугающей искренностью, что Винсент на секунду забыл, как дышать. — Ты мне нравишься, Винсент, — сказал Эндрю. — Как мужчина. И я не боюсь в этом признаться, в отличие от тебя. Он потянулся к его лицу, но Винсент не успел отшатнуться — ладонь Эндрю легла на щеку, теплая, шершавая от мозолей. Легкое прикосновение обожгло, как клеймо. А потом Эндрю наклонился и поцеловал его. Это произошло неожиданно. Не потому что Винсент не предвидел — он предчувствовал это с того самого дня, когда Эндрю принес «забытый галстук» в первый раз. А потому что он не знал, что поцелуй может быть таким. Губы Эндрю были мягкими, требовательными, в них чувствовалась неопытность, смешанная с отчаянной смелостью человека, который решил: либо сейчас, либо никогда. Пахло от него виски и имбирем, пряным коктейлем, который он пил в баре перед приходом. Одна рука лежала на затылке Винсента, пальцы запутались в волосах, чуть натягивая, заставляя запрокинуть голову. Вторая скользнула вниз по спине, к пояснице, и это прикосновение было собственническим, почти грубым. На секунду — только на одну бесконечную, расплавленную секунду — Винсент позволил себе утонуть. Тело отозвалось предательским теплом, расслабилось, отвечая на поцелуй тем, чего он не мог контролировать. Это было похоже на падение в пропасть. Ни мыслей, ни страха, только вкус — виски, имбирь, и что-то сладкое, как запретный плод. А потом его вывернуло наизнанку. Он оттолкнул Эндрю с такой силой, что тот отлетел к аквариуму, ударившись плечом о стекло. Цихлиды испуганно метнулись в стороны. Эндрю осел на пол, глядя снизу-вверх широко раскрытыми глазами, и в них читалась не только боль — физическая, от удара, — но и то, что Винсент боялся увидеть: обида, растерянность и чертова, непрошеная любовь. — Ты… охренел?! — Винсент… — Я тебе кто?! Я твою карьеру сделал! Я тебя из говна вытащил! А ты… ты… — Он задыхался, комната поплыла перед глазами. Его тошнило. Буквально, физически, подкатывал ком к горлу. Не от отвращения к Эндрю. От того, что понравилось. Что это тепло, которое разлилось в груди, было именно тем, чего он боялся всю жизнь. — Ты просто боишься, — тихо сказал Эндрю, поднимаясь. — Боишься, что если позволишь себе чувствовать, то рассыплешься. Станешь уязвимым. А уязвимых в твоем мире сжирают живьем. Я понимаю. — Ты ничего не понимаешь! Убирайся, — прорычал Винсент, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Убирайся вон, пока я не вызвал охрану и не запретил тебе приближаться ко всем чертовым дверям в этом городе! Эндрю поднял саксофон, надел пальто. У порога он обернулся. Лицо его было бледным, но спокойным. Только глаза — эти черные, бездонные глаза — выдавали бурю. — Это не делает тебя слабым, Винсент. Понимание того, кто ты есть. И чего ты хочешь. Это делает тебя сильным. А Аластор… он ведь тоже знал. И ждал, когда ты сам признаешь. — Я сказал — УБИРАЙСЯ! — последнее слово сорвалось на хриплый, почти звериный рык. Дверь закрылась с мягким щелчком. Винсент остался один. Он стоял посреди гостиной, дрожа всем телом, как в лихорадке. Плечо заныло — старый рубец всегда давал о себе знать в моменты стресса. Он подошел к бару, дрожащей рукой налил виски. Выпил залпом. Налил еще. Бокал дрожал в пальцах, янтарная жидкость плескалась через край. — Ты не такой, — прошептал он своему отражению в темном стекле аквариума. — Ты — Винсент Уиттман. Ты «Золотой мальчик». У тебя нет слабостей. Ты не… Не такой. Рыбы смотрели на него бесстрастно. Цихлиды не осуждают, они просто ждут, когда их покормят. Снег все падал, укрывая город белым саваном. Внизу ни фигурки. Эндрю исчез, провалился, растворился, как и не было. В голове билась одна мысль: «Мне понравилось. Мне понравилось. Мне понравилось». И от этого подкатывала тошнота. Он попытался проблеваться, наклонившись над раковиной на кухне, но организм отказался — только сухие спазмы, выворачивающие наизнанку. Стыд. Липкий, удушающий стыд за то, что он почти ответил. За то, что его тело предало. Винсент выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони, посмотрел на себя в зеркало над раковиной: бледный, растрепанный, с разноцветными глазами, которые смотрели на него с ненавистью. — Ты жалок. Он прошел в спальню, сел на край кровати. И вдруг — звук. Сначала треск, потом статика, потом — то, от чего кровь застыла в жилах. Радио включилось само. «Добрый вечер, Нью-Йорк». Мягкий, обволакивающий голос, с легким потрескиванием, словно он говорил через старую вакуумную лампу. «Добрый вечер, всем, кто не спит. Всем, кто смотрит на снег и думает о том, что могло бы быть. Всем, кто оттолкнул того, кто хотел согреть. Потому что думает, что тепло — это слабость». Винсент вскочил. Комната качнулась. Он бросился к комоду, схватил радио, хотел разбить его об стену — разнести в щепки, уничтожить этот проклятый ящик, который привез с собой как напоминание о проигрыше, который на самом деле был победой. «Винсент». Телеведущий замер с поднятым радио в руках. Его имя, произнесенное этим голосом, ударило под дых. «Я знаю, что ты слышишь меня. Я знаю, что ты стоишь сейчас в своей идеальной квартире, с идеальным костюмом и идеальной жизнью, и думаешь, что победил. Но ты такой же, как я. Ты просто боишься себе в этом признаться. И когда признаешься — будет поздно». Радио в руках мелко задрожало. Винсент хотел крикнуть «нет», выругаться матом, швырнуть проклятый ящик, но из горла вырвался только хрип. Щелчок. Тишина. Радио выключилось. Винсент опустил руки, поставил его на место — аккуратно, почти нежно, как бомбу, которая может взорваться в любую секунду. Отошел, упал в кресло. Закрыл лицо ладонями. В тишине было слышно только его дыхание — прерывистое, тяжелое, как у загнанного зверя. Аквариум тихо журчал фильтром, цихлиды плавали по кругу, не обращая на него внимания. За окном падал снег.