Частота ненависти

Софиты погасли с резким электрическим стоном, камеры одна за другой опустили свои красные глаза, и в студии запахло озоном, потом и облегчением. Винсент откинулся в кресле, снял очки, протер стекла — привычный жест, который его операторы называли «фирменным», но который на самом деле был просто необходимостью, потому что лампы светили так, что через двадцать минут эфира хотелось выколоть глаза. Напротив него, в кресле для гостей, все еще сияла Мэделин Грант — восходящая звезда Голливуда, чье лицо украшало обложки всех журналов от «Variety» до «Vogue». Двадцать три года, глаза цвета виски, улыбка, за которую продюсеры готовы были убивать, и интервью, которое она только что дала, было самым откровенным в ее карьере. Винсент вытянул из нее то, о чем другие боялись спрашивать: о первом провальном прослушивании, о том, как ее чуть не съел заживо продюсер, о таблетках, которые она принимала, чтобы уснуть. — Это было… — Мэделин провела рукой по волосам, восстанавливая дыхание. — Это было неожиданно. — Я не беру интервью, я снимаю слои, — ответил Винсент, надевая очки. — С вами было приятно работать, мисс Грант. — Я надеюсь, вы пригласите меня снова. — Если ваш следующий фильм не провалится в прокате, возможно. Она рассмеялась — смехом, который заставлял мужчин падать к ее ногам, но на Винсента это не произвело впечатления. Он видел слишком много звезд, слишком много улыбок, слишком много слез после выключенной камеры. Мэделин была талантлива, но ничем не отличалась от сотен других, прошедших через это кресло. — Спасибо, — сказала она, поднимаясь. — Вы… вы другой. Не такой, как другие ведущие. — Я знаю, — ответил Винсент с легкой улыбкой. Она ушла в сопровождении своего агента и личного стилиста (потому что у звезд такого уровня всегда есть личный стилист, даже чтобы выйти из студии). Винсент остался один в кресле, слушая, как затихают шаги за стеклом режиссерской. — Отлично, — сказал кто-то из динамика. — Рейтинги, Винсент! Ты видел эти цифры? Мы раздавили конкурентов! Винсент не ответил. Он поднялся, поправил пиджак, одернул рукава. Подошел к центральной камере, посмотрел в объектив — черный, круглый, безжалостный, как глаз мертвой птицы. — Доверьте мне ваши развлечения, — сказал он тихо, пробуя фразу на вкус. Раньше он говорил «нам». «Доверьте нам ваши новости», «Доверьте нам вашу погоду», «Доверьте нам ваши развлечения». «Нам» — студии, каналу, продюсерам, всем этим безликим людям, которые стояли за кадром и тянули ниточки. Теперь — «мне». Потому что шоу стало его. Потому что он больше не был просто лицом. Он был мозгом, сердцем и единоличным диктатором. Он уже собирался уходить, когда в дверях режиссерской показалась знакомая фигура. Лоуренс. Лысеющий мужчина с лицом бульдога и глазами, которые ничего не упускали, махнул ему рукой — жест, не терпящий возражений. — Зайди, Винсент. — Я только что с эфира. — Я видел. Рейтинги отличные. Зайди. Винсент вздохнул, поправил галстук и вошел в режиссерскую. Здесь пахло кофе, сигарами и старыми бумагами — тем специфическим запахом людей, которые принимают решения, но никогда не несут за них ответственность. Лоуренс сидел в своем кресле, закинув ноги на пульт, и листал какие-то бумаги. Рядом стояла бутылка виски — наполовину пустая, хотя было только четыре часа вечера. — Садись, Винсент, — Лоуренс поднял голову, и в его глазах блеснуло что-то похожее на улыбку. — Сегодня не кусаюсь. Винсент чуть хмыкнул, садясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу. — Так, — Лоуренс отложил бумаги, сложил руки на животе. — Новогодний выпуск через три недели. Двадцатого декабря. — Я помню. Я готов. — А вот твой сценарист и твой организатор — нет. Они оба забухали. Вчера. Вместе. В каком-то баре в Бруклине. Полиция их забрала в четыре утра за то, что они пытались украсть светофор. Винсент поднял бровь. — Светофор? — Красный. Сказали, что он напоминал им о твоих глазах. — Лоуренс усмехнулся — невесело, с какой-то странной горечью. — Короче, они в вытрезвителе. До нового года не выйдут. А может, и до февраля. У одного из них, кажется, была и судимость за уклонение от алиментов, теперь это всплыло. — И что вы хотите мне сказать? — Винсент скрестил ноги, стараясь сохранить спокойствие. — Что новогодний выпуск отменяется? — Нет. Ты его сделаешь сам. Винсент смотрел на Лоуренса, пытаясь понять, шутит тот или нет. Лицо начальника было непроницаемым — как у бульдога, который только что съел чужой ужин и теперь делает вид, что ничего не было. — Вы шутите. — Я не шучу. — Я ведущий. — Слушай, Винсент, я знаю, что ты умеешь. Ты писал сценарии для своего шоу последние полгода, потому что не доверял сценаристам. Ты сам звонил гостям, потому что организаторы не могли дозвониться до нужных людей. Ты делаешь эту работу уже давно. Просто тебе за нее не платили. — И теперь заплатят? — Теперь — да, — Лоуренс откинулся в кресле, достал сигару, зажал в зубах, но зажигать не стал. — Если ты сделаешь этот выпуск — и сделаешь его так, как умеешь только ты, — я поговорю с людьми наверху. Ты получишь повышение. Должность исполнительного продюсера. С правом нанимать и увольнять тех, кто считает, что светофоры — это хорошая идея для сувениров. Винсент молчал. Внутри него включилась система — холодная, рациональная, просчитывающая варианты. Повышение. Исполнительный продюсер. Власть. То, к чему он стремился все эти годы. — И что именно я должен сделать? — Сценарий. Гости. Свет, камеры, мотор — всё, кроме твоего лица в кадре. — Лоуренс достал из ящика стола толстую папку, бросил ее на стол. — Здесь список потенциальных гостей, контакты, бюджеты. Разберись. Через три недели — эфир. Винсент взял папку, не открывая. Весила она прилично. — А если я откажусь? — Ты не откажешься, — Лоуренс улыбнулся — криво, почти по-отечески. — Ты слишком амбициозен, чтобы отказываться от власти. И слишком умен, чтобы думать, что кто-то сделает это лучше тебя. Винсент поднялся, поправил пиджак. — Вы знаете меня лучше, чем я думал. — Я наблюдаю за тобой десять лет, Винсент. Я видел, как ты рос, как падал, как вставал. И я знаю, что ты справишься. — Лоуренс зажег наконец сигару, выпустил клуб дыма в потолок. — А теперь иди. Работай. И не забудь сделать перерыв. Ты выглядишь так, будто не спал неделю. Дважды Винсенту повторять не надо. Бар располагался в подвале старого здания, и чтобы попасть внутрь, нужно было спуститься по лестнице, где каждая ступенька скрипела, как исповедь грешника. Внутри было темно, пахло деревом, табаком и чем-то сладким — может быть, вишневым сиропом, который бармен добавлял в коктейли для тех, кто не знал, что настоящие мужчины пьют виски. Винсент любил это место за то, что здесь его не узнавали. Посетители — немногочисленные, всегда одни и те же — не смотрели телевизор. Они приходили сюда, чтобы забыть о мире, а не чтобы пялиться на его лицо. Бармен, мужчина лет пятидесяти с лицом, которое видело слишком много дерьма, чтобы удивляться, и руками, которые помнили, как наливать виски еще до того, как Винсент научился ходить, встретил его молчаливым кивком. Винсент сел на высокий барный стул у стойки, положил папку с бумагами рядом, снял пиджак, повесил на спинку. Заказал виски — двойной, без льда. Бармен кивнул, налил, и янтарная жидкость блеснула в тусклом свете ламп, которые горели здесь, кажется, с момента открытия заведения. Он пил не спеша, растягивая удовольствие. Первый стакан — чтобы снять напряжение после эфира. Второй — чтобы забыть о папке с делами, которая лежала рядом и ждала своего часа. Третий — просто потому что он мог себе это позволить. Завтра не было ранних съемок, и он мог проснуться в полдень, если бы захотел. Четвертый — он не заметил, как перешел к четвертому. В баре было пусто. Только пара человек в углу — мужчина и женщина, которые, судя по языку тела, либо были любовниками, либо только что поссорились, — и бармен, который протирал стаканы с такой сосредоточенностью, будто готовился к операции на открытом сердце. Винсент закрыл глаза. Виски разливалось по телу теплом, снимая зажимы, которые он носил в себе годами. Плечо ныло, но привычно, как ноют старые раны, когда меняется погода. Он потер его через рубашку, вспоминая Новый Орлеан, джаз, запах жасмина и гнилой воды, улыбку, которая снилась ему по ночам. Он думал о нем постоянно — в перерывах между съемками, в такси, когда ехал домой, в ванной, когда брился. Но он не хотел в этом признаваться. Он убедил себя, что Аластор был просто конкурентом, интересным соперником, достойным противником в игре, которую Винсент выиграл. Не больше. Ничего личного. Только бизнес. Только стратегия. Только холодный расчет. «Ты врешь себе», — шепнул внутренний голос. Винсент не ответил. Он приказал себе не думать об этом. Вытеснил мысли виски. Шестой стакан он уже не помнил. Бармен, кажется, перестал наливать, потому что Винсент начал говорить что-то нечленораздельное про «эту чертову папку» и «людей, которые не умеют держать себя в руках». Бармен кивнул, подлил еще — щедро, почти по-отечески, — и отошел к другому концу стойки, где женщина в красном платье заказывала мартини. Винсент сидел с закрытыми глазами, прислонившись спиной к стене, и пытался немного протрезветь. В голове шумело, как в старом радиоприемнике. Язык заплетался, мысли путались. Он чувствовал себя одновременно пьяным и трезвым — настолько, чтобы понимать, что он пьян, и недостаточно, чтобы это исправить. — Простите, — раздался голос справа. — Можно к вам присоединиться? Голос был приятным. Низким, бархатным, с легким акцентом, который Винсент не мог определить в своем состоянии. Он не открыл глаз — лень было. Просто махнул рукой в сторону бармена. — Налей моему собеседнику… — он запнулся, пытаясь вспомнить, что пьют нормальные люди. — Двойной виски. Без льда. — Сазерак, — поправил голос, — если у вас такое готовят. Винсент открыл глаза. Перед ним, на соседнем барном стуле, сидел Аластор Уэллс. Бордовый костюм — идеальная посадка, ни одной складки. Волосы уложены с небрежной элегантностью — ни один завиток не выбивался из общей картины. Очки с подвесами, те самые, круглые, поблескивали в тусклом свете. И улыбка. Широкая. Неизменная. Улыбка человека, который знает, что он умнее всех в комнате, и не считает нужным это скрывать. Винсент моргнул. Потом еще раз. Потом снял очки, протер стекла — хотя они были чистыми, — надел обратно. Аластор не исчез. Он сидел на месте, улыбался с легкой насмешкой и смотрел на Винсента разноцветными глазами — нет, у Аластора не было разноцветных глаз, у него были красновато-карие, просто Винсент уже перепутал реальность с воспоминаниями. —Я понял. Я перепил. Аластор рассмеялся — негромко, почти ласково, как смеются над пьяным другом, который пытается доказать, что он трезв. — Не переживай, mon cher, — сказал он, и его акцент — тот самый, трансатлантический, с нотками французского — зазвучал в баре, как джаз на похоронах. — Ты не один. Я тоже пью. Бармен поставил перед Аластором сазерак — в тяжелом граненом бокале, с анисовым ароматом, от которого Винсента передернуло. В Новом Орлеане этот напиток казался уместным. В Нью-Йорке он выглядел так же странно, как сам Аластор. — Откуда ты взялся? — спросил Винсент, чувствуя, как язык заплетается. — Я приехал поездом. — Аластор сделал глоток сазерака, поморщился — но удовлетворенно, как человек, который получил то, что хотел. — В Нью-Йорке есть поезда, знаешь ли. Из Луизианы они ходят. — Я знаю, что есть поезда. Я спрашиваю: что ты здесь делаешь? Аластор пожал плечами — элегантно, как будто это был танец. — Соскучился по снегу. В Новом Орлеане снега не бывает. А здесь — вон, сколько. — Он кивнул в сторону замерзшего окна, за которым действительно падали хлопья. — Красиво, правда? Как в кино. — Ты не ответил. — Ты просто не слушаешь. Винсент хотел возразить, но виски ударил в голову, и он понял, что проиграл этот раунд. Аластор был здесь, пьяный (или нет, черт его знает), и задавал вопросы, на которые Винсент не хотел отвечать. — Как прошли эти полгода? — спросил Аластор, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — Вижу, ты не скучал. Твое шоу… я смотрел иногда. — Ты говорил, что не смотришь телевизор. — Я говорил, что не подхожу к нему. — Аластор улыбнулся. — Ты неплох. Даже хорошо. Уже не просто картинка, а… что-то большее. Что изменилось? — Я работал, — ответил Винсент, чувствуя, как его раздражение смешивается с алкоголем и превращается во что-то вязкое, почти приятное. — Работал, работал и работал. А ты? Как прошел твой… творческий перерыв? — О, — Аластор оживился, и его улыбка стала шире. — У меня был очень насыщенный год, если честно! Ты знаешь Тиану? Тиану из «Дворца Тианы»? — Не знаю, о ком ты. — О, это знаменитый ресторан в Новом Орлеане. Самая лучшая кухня в городе. Нет, в штате! — Аластор прижал руку к груди, изображая восторг. — Тиана — моя подруга. Мы знакомы с детства. Она работала официанткой, мечтала открыть свой ресторан. И знаешь, что случилось в этом году? Она наконец открыла его! «Дворец Тианы» — там такие блюда, Винсент, такие блюда! Их гумбо — это песня, которую можно есть. Их бенье — это стихи. Их джамбалайя… — Я понял, — перебил Винсент. — Еда вкусная. Дальше. — Дальше? — Аластор отпил сазерак, облизал губы. — А дальше она вышла замуж. Принца Навина. В общем, в августе я был на их свадьбе. Такой праздник, Винсент! Весь Новый Орлеан гулял неделю. Даже мертвые, наверное, встали из гробов, чтобы танцевать! Винсент смотрел на него с выражением, которое можно было принять за недоверие, но на самом деле было изумлением. Принц. Настоящий принц. Тиана, официантка, вышла замуж за принца. И Аластор, радиоведущий из Луизианы, был на этой свадьбе. — Ты знаком с принцем? — спросил он, чувствуя, как его голос сел от удивления. — Я знаком со всеми в Новом Орлеане, — ответил Аластор с легкой усмешкой. — Ты же знаешь. Маленький город. Все друг друга знают. Даже принцев. Винсент покачал головой, сделал еще один глоток виски. Виски обжег горло, и это было приятно. — Ты не перестаешь меня удивлять, Аластор. — Это моя работа, дорогой. Они пили дальше. Разговор перетекал с темы на тему — от еды к музыке, от музыки к погоде, от погоды к политике. Винсент не помнил, о чем они говорили, но помнил, что Аластор был остроумен, язвителен, забавен. Он сыпал шутками, как фокусник сыплет конфетти, и Винсент — пьяный, расслабленный, почти счастливый — смеялся в ответ. Настоящим смехом, не тем, который включал для камер. Смехом человека, который забыл, что он враг. — Так что ты забыл в Нью-Йорке? — спросил Винсент, когда счетчик перевалил за седьмой стакан. — Серьезно. Не про снег. Не про поезда. Что тебе здесь нужно? Аластор посмотрел на него долгим взглядом. Улыбка его стала чуть тоньше, чуть напряженнее. — Решил проведать Эндрю, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то неуловимое — то ли насмешка, то ли правда. — Ты же знаешь, он мой друг. Мы играли вместе в «АрХаусе». Я слышал, он стал звездой в Нью-Йорке. Хотел посмотреть своими глазами. — Эндрю, — повторил Винсент, и это имя прозвучало в его устах как-то странно. — Ты приехал из Нового Орлеана в Нью-Йорк ради какого-то саксофониста? — А что в этом странного? — Ничего, — Винсент покачал головой, чувствуя, как виски туманит рассудок. — Просто ты врешь. — Я никогда не вру, Винсент, — Аластор поднял бокал, посмотрел на янтарную жидкость на свет. — Я просто говорю не всю правду. Они еще пили. Винсент перестал считать. Он помнил, что Аластор рассказывал какую-то историю про аллигатора, который играл на трубе, и про светлячка, который влюбился в звезду. Винсент решил, что это шутка — или что он уже слишком пьян, чтобы отличать реальность от вымысла. Он смеялся, кивал, подливал себе и Аластору, хотя бармен, кажется, уже перестал наливать и просто оставил бутылку на стойке. К концу вечера — или уже ночи, Винсент не понимал — он был пьян в стельку. Не в ту стадию, когда хочется драться или плакать. В ту, когда хочется спать. Когда мир расплывается, и кажется, что все — и враги, и друзья, и случайные попутчики — говорят с тобой на одном языке. Языке тишины и тепла. Аластор, напротив, выглядел трезвым. Он пил столько же, если не больше, но его речь была четкой, движения — плавными, улыбка — неизменной. Он сидел на своем стуле, как король на троне, и смотрел на Винсента с выражением, которое можно было принять за заботу. — Тебе пора домой, Винсент, — сказал он, когда Винсент в очередной раз чуть не упал со стула. — Я в порядке, — заплетающимся языком ответил Винсент. — Я… я хорош. — Ты — никакой. — Аластор поднялся, поправил пиджак, взял Винсента под локоть. — Какой у тебя адрес? Винсент назвал. Без задней мысли, без страха, без той паранойи, которая была его второй натурой. Просто сказал: «Манхэттен, такой-то и такой-то». Потому что в этот момент Аластор не был врагом. Аластор был тем, кто помогал ему встать, кто держал его за локоть, кто пах ландышем и статикой — запахом, который Винсент ненавидел и любил одновременно. Аластор поймал такси — легко, как будто жил в этом городе всю жизнь. Усадил Винсента на заднее сиденье, сел рядом. Винсент откинулся на спинку, закрыл глаза. В такси пахло кожей, дешевым освежителем и чем-то еще — чем-то, что напоминало ему Новый Орлеан. Может быть, самим Аластором. — А где ты будешь жить здесь? — спросил Винсент, не открывая глаз. Голос его был сонным, почти детским. — В твоей квартире. Винсент хмыкнул. Хорошая шутка. Даже смешная. Аластор — в его квартире, в его идеальной, стерильной квартире, где не было места ни джазу, ни улыбкам, ни запаху ландыша и статики. Он хотел сказать что-то язвительное — что-то вроде «только через мой труп» или «надеюсь, тебе понравится диван», — но язык не слушался. Вместо этого он просто улыбнулся — пьяной, расслабленной улыбкой — и провалился в сон. Такси ехало по ночному Нью-Йорку, снег падал за окном, и Аластор Уэллс сидел рядом с человеком, которого он поклялся уничтожить, и смотрел на него с выражением, которое нельзя было назвать ничем, кроме… любопытства. — Спи, Винсент, — сказал он тихо, поправляя пиджак на плечах спящего. — Завтра будет долгий день. Он улыбнулся — широко, неизменно — и отвернулся к окну, где снег укрывал город белым саваном, как обещание нового начала. Или как предвестие конца.