Частота ненависти

Два дня пролетели как один долгий, бесконечный приступ мигрени. Винсент просыпался в семь, пил кофе, который Аластор варил с цикорием и неизменной улыбкой, шел в кабинет и писал. Писал до тех пор, пока пальцы не начинали сводить судороги, а глаза не отказывались фокусироваться на буквах. Он переписывал монологи, выбрасывал неудачные шутки, возвращал их обратно, снова выбрасывал. Список гостей менялся каждый час: то казалось, что Мэделин Грант будет идеальным выбором, то он понимал, что она слишком занята продвижением своего фильма и даст скучное, отполированное пиарщиками интервью. Он звонил агентам, оставлял сообщения, получал отказы, согласия, обещания «перезвонить через десять минут», которые растягивались на часы. Аластор не мешал. Это было самым удивительным. Он сидел в гостиной с газетой, или возился на кухне, или слушал джаз на старом проигрывателе, который притащил неизвестно откуда (Винсент подозревал, что его купили в ближайшем комиссионном магазине, потому что таких моделей не выпускали уже лет пять). Иногда он заглядывал в кабинет с чашкой чая и молча ставил её на край стола, подальше от бумаг. Иногда просто проходил мимо двери, и Винсент слышал его шаги — легкие, почти бесшумные, как у кошки, которая знает, что её присутствие заметят, даже если она не издаст ни звука. Они не говорили о прошлом. Не говорили о Новом Орлеане, об убийстве, о шантаже, о радиостанции, которую Винсент закрыл своим ультиматумом. Это было табу, установленное молчаливо и без обсуждений — как граница, которую оба решили не переходить. Вместо этого они говорили о сценарии. О том, какие шутки сработают, а какие провалятся. О том, как лучше представить гостя, чтобы зрители не переключили канал. О том, какую паузу сделать перед острой фразой, чтобы она ударила точно в цель. Аластор оказался чертовски хорошим редактором. Он не просто исправлял ошибки — он перекраивал абзацы так, что они начинали дышать. Он находил слова, которые Винсент искал часами, за секунду. Он чувствовал ритм текста, как музыкант чувствует ритм мелодии, и безжалостно вырезал всё, что нарушало этот ритм. — Здесь ты повторяешься, — говорил он, тыкая карандашом в строчку. — «Удивительный», «невероятный», «потрясающий» — это одно и то же. — Это разные слова, — возражал Винсент, чувствуя, как его раздражение растет. — Для зрителя — нет. У них короткая память и внимание, как у комаров: секунду повисели, и улетели. Не давай им повода отвлекаться. Винсент злился, спорил, доказывал, что Аластор ничего не понимает в телевидении. Аластор слушал, кивал, улыбался и в итоге оказывался прав. Это бесило до скрежета зубного. Но Винсент не выгонял его. Не потому что не мог — мог, конечно. Это была его квартира, его работа, его жизнь. А выгонял он потому, что… потому что было удобно. Потому что спорить с Аластором было как играть в теннис с соперником, который всегда подает чуть сильнее, чем ты можешь отбить, и от этого игра становится интереснее. Потому что утром пахло яичницей и цикорием, и это было… не то чтобы приятно. Но привычно. И потому что Аластор, когда не улыбался своей пугающей улыбкой, а просто сидел на диване с газетой в полосатой пижаме (Винсент купил её вчера в универмаге, потому что не мог больше смотреть на эту ужасную белую футболку), выглядел почти нормальным. Почти как друг. Почти. На третье утро Винсент проснулся с мыслью, что всё, хватит. Сценарий был готов. Не идеален, но готов. Список гостей — наполовину подтвержден, наполовину в процессе. Он не мог больше откладывать встречу с Лоуренсом. Если он хотел, чтобы новогодний выпуск вышел в эфир, а его карьера продолжила свое победное шествие, нужно было действовать. Долго возился с галстуком, завязывая узел, который освоил еще в колледже и с тех пор не менял. Проверил в зеркале, нет ли пятен. Подбрил щетину, которую отпустил за дни работы дома. Выглядел он так, будто только что сошел с обложки — свежий, уверенный, непроницаемый. Аластор сидел на диване и читал «Нью-Йорк Пост». Он даже не поднял головы, когда Винсент прошел через гостиную. — Ключи на тумбочке, — сказал Винсент, натягивая пальто. — Если выйдешь — не потеряй. — О, я буду скучать без тебя, — ответил Аластор, переворачивая страницу. — Постарайся не убить никого по дороге. У тебя стресс, а в стрессе ты неконтролируем. Винсент закатил глаза и вышел. Здание студии встретило его запахом кофе и паники. Рождественские огни уже висели на стенах, хотя до праздников оставалось больше двух недель, и под потолком кружились бумажные снежинки, которые кто-то вырезал настолько криво, что они напоминали скорее обрывки газет, чем украшения. Секретарша на ресепшене улыбнулась ему, но улыбка была натянутой — Винсент знал эту улыбку. Она означала: «Тебя ждут, и это не к добру». Лоуренс не заставил себя ждать. Его секретарша — та самая, которая перестала передавать сообщения, когда Винсент не укладывался в сроки, — открыла дверь кабинета, даже не спросив, хочет ли он чай или кофе. — Заходи, Уиттман. У нас проблемы. Кабинет Лоуренса пах полировкой для мебели и старыми сигарами — тем же самым запахом, который Винсент помнил по Нью-Йорку, по тому разговору, который отправил его в ссылку в Новый Орлеан. Только теперь Лоуренс сидел не за столом, а в кресле у окна, и на его коленях лежала папка с бумагами. — Садись, — сказал Лоуренс, не поднимая головы. Винсент сел. На этот раз не спорил. Сел и сложил руки на коленях, как школьник на экзамене, хотя внутри него все кипело. Лоуренс полистал страницы. Медленно, с выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Потом поднял глаза. — Это отвратительно, Винсент. — Что именно? — Всё. — Лоуренс бросил папку на журнальный столик, и бумаги рассыпались веером. — Монологи скучные. Шутки плоские. Переходы дерганые. Я читал это и чувствовал, как у меня засыпает левое полушарие. — Я переработал сценарий два раза, — возразил Винсент. — Три. Я больше не… — Ты переработал дерьмо, и оно стало дерьмом с блестками. — Лоуренс подался вперед, и его лицо бульдога стало еще более устрашающим. — Где гости, Винсент? Я вижу здесь только список тех, кого ты хочешь пригласить, но ни одного подтверждения. Две недели до эфира, а у тебя нет ни одного человека, который точно придет. — Мэделин Грант согласилась. — Но её агент еще не подписал контракт. А без контракта она может в любой момент передумать и уйти к Ленорману, который, между прочим, уже утвердил четверых гостей и пилотный выпуск своего рождественского шоу. Винсент сжал челюсть. — У меня было мало времени. Сценаристы подвели, я писал всё сам. Я не спал ночами. — Мне плевать, сколько ты не спал, — отрезал Лоуренс. — Мне нужен результат. А результат, который я вижу, — это куча бумаги, которую можно скормить шредеру, и ни одного твердого обещания от гостей. — Я позвоню им сегодня же. Я… — Ты должен был позвонить вчера. И позавчера. И неделю назад. — Лоуренс встал, подошел к окну, повернулся спиной к Винсенту. — Люди наверху недовольны, Винсент. Они дали тебе шанс, повысили ставки, доверили продюсирование, а ты… — Я делаю всё, что в моих силах. — Твоих сил недостаточно. — Лоуренс обернулся, и его взгляд был жестче, чем обычно. — Если к пятнице у тебя не будет готового сценария и, хотя бы трех подтвержденных гостей, я передам новогодний выпуск Харрисону. Винсент почувствовал, как его лицо заливает краска. — Харрисону? Этому бездарю, который не может отличить интервью от допроса? — Харрисон, может, и бездарь, но у него есть то, чего нет у тебя — команда, сроки и список гостей, которые уже подписали контракты. — Он работает на это полгода! — А ты работал на это две недели, — парировал Лоуренс. — Разница, Винсент, в том, что он начал вовремя, а ты — в последний момент. И не надо валить на сценаристов. Ты сам согласился делать выпуск. Ты сам взял на себя ответственность. И теперь ты сам будешь отвечать, если провалишься. Винсент поднялся. Кресло отъехало назад, ударившись о стену. Он хотел сказать что-то язвительное, что-то уничтожающее, что-то такое, что заставило бы Лоуренса вспомнить, кто приносит каналу рейтинги, кто делает шоу лучшим в прайм-тайме, кто, черт возьми, вытащил эту компанию из болота, когда конкуренты дышали в спину. Но слова застряли в горле. — Убирайся, — сказал Лоуренс, садясь обратно в кресло. — Иди работай. И чтобы в пятницу утром у меня на столе лежало что-то, за что мне не будет стыдно перед людьми наверху. Винсент вышел из кабинета, не попрощавшись. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, но ему показалось, что это был выстрел. Секретарша подняла голову, улыбнулась — на этот раз сочувственно. Винсент прошел мимо, не глядя на неё. Домой он вернулся через сорок минут, хотя дорога обычно занимала двадцать. Он не помнил, как поймал такси, не помнил, что говорил водителю, не помнил, как поднимался на лифте. Он помнил только холод, который разливался в груди, и злость, пульсирующую в висках в такт сердцебиению. Ключ никак не попадал в замок. Он возился с ним несколько секунд, чертыхаясь сквозь зубы, пока наконец дверь не поддалась. Внутри было тепло. Слишком тепло. И пахло корицей и яблоками — Аластор, видимо, снова что-то готовил. Винсент не обратил на это внимания. Он скинул пальто прямо на пол, даже не повесив на вешалку. Ботинки полетели в разные стороны, один ударился о стену, второй закатился под тумбочку. — Пятница! — заорал он, обращаясь к пустому коридору. — К пятнице! Три гребаных дня! И это при том, что я должен сделать сценарий, который они назвали «дерьмом с блестками»! Да я эти блестки собственными пальцами вышивал! Он прошел в гостиную, схватил со стола какую-то газету и хотел швырнуть её в стену, но передумал — просто скомкал и бросил на пол. — «Это дерьмо, Винсент», — передразнил он Лоуренса, повышая голос до фальцета. — «Монологи скучные, шутки плоские». А ты попробуй написать монолог за две недели, когда твои сценаристы бухают в вытрезвителе и воруют светофоры! «Где гости, Винсент?» А где, блять, твоя команда, которая должна была помогать мне, а не сливаться при первой же трудности?! Он прошел на кухню, открыл холодильник, закрыл его, даже не взяв ничего. Вернулся в гостиную. — Харрисон! — выкрикнул он это имя так, будто оно было оскорблением. — Харрисон получит мой выпуск! Харрисон, который интервьюирует звезд так, будто допрашивает их за соучастие в убийстве! Этот бездарь, который не может отличить сарказм от иронии! Он схватил подушку с дивана, сжал её, разжал, снова сжал. — «Ты сам взял ответственность!». Да я взял, потому что никому, кроме меня, не нужен этот чертов выпуск! Потому что вы все — бездари, которые только и умеют, что критиковать и угрожать санкциями! «Люди наверху недовольны»! А я, блять, доволен?! Я сплю по четыре часа, я не видел нормальной еды, кроме гребаной яичницы, которую жарит мой… мой… Он запнулся, потому что не знал, как назвать Аластора. Конкурент? Враг? Сосед по квартире? Друг? Ни одно слово не подходило. — …которую жарит этот человек, — закончил он слабее, уже почти не крича. — Который, кстати, не должен был здесь быть. Которого я должен был вышвырнуть в первую же минуту. Который… Он замолчал. В комнате было тихо. Слишком тихо для человека, который только что орал в пустоту. Только холодильник гудел на кухне, и часы тикали на стене. — Успокоился? Аластор сидел на диване. Не на том, где обычно сидел, а в углу, прикрытый газетой, которую Винсент сначала не заметил. Он был с чашкой чая в руке, и смотрел на Винсента поверх очков с выражением, которое можно было принять за скуку, если бы не легкая усмешка, застывшая на губах. — Ты… — Винсент схватился за сердце — жест, который он никогда бы не позволил себе при посторонних, но Аластор уже видел его в худшем состоянии. — Ты здесь?! — Я живу здесь, Винсент. — Аластор отпил чай, поставил чашку на блюдце. — Третью ночь, если ты забыл. Дерьмо с блестками — это сильно. Мне понравилось. Я запишу. — Как ты можешь сидеть и читать газету, когда я… — Когда ты устраиваешь истерику? У меня хорошая концентрация. Винсент медленно опустился на диван — на тот самый, с которого только что снял подушку, — и уронил голову в ладони. Он чувствовал себя выжатым как лимон. Злость ушла, оставив после себя пустоту — тяжелую, тягучую, как патока. Плечо ныло, голова гудела, и в висках пульсировала кровь, отбивая ритм, похожий на джаз. Проклятый джаз. — Я провалился, — сказал он в ладони. Голос звучал глухо, почти неразборчиво. — Они отдадут выпуск Харрисону. — Не отдадут, — ответил Аластор. В его голосе не было сочувствия — только констатация факта, как будто он говорил о погоде. — Ты слишком дорого им обходишься, чтобы отдавать выпуск бездарю, который не может отличить сарказм от иронии. Это была угроза и не больше. — Откуда ты знаешь? — Потому что, если бы они хотели тебя уволить, они бы уже это сделали. А они только угрожают. Значит, ты им нужен. Просто проверяют, насколько сильно ты хочешь остаться. Винсент поднял голову, посмотрел на Аластора. Тот сидел с чашкой в руках, улыбался своей обычной улыбкой, но глаза его были серьезными — почти холодными. — Ты что, психолог? — Я радиоведущий. Я знаю людей. И знаю, что боссы всегда блефуют, когда не уверены в своей власти. Винсент покачал головой, откинулся на спинку дивана. — Мне нужно выпить. — Если ты хочешь сделать нормальную работу, тебе нужна трезвая голова, а не очередное похмелье. — Ты не мой отец, чтобы мной командовать. — Спасибо, что напомнил. Я бы не хотел иметь такого сына. Винсент хотел огрызнуться, но сил не было. Он сидел, глядя в потолок, и слушал, как тикают часы. Где-то в квартире пахло корицей и яблоками, и этот запах казался издевательски домашним — слишком уютным для момента, когда его карьера висела на волоске. — Что мне делать? — спросил он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Аластору. Аластор поставил чашку на стол, потянулся за газетой. Он расправил её, прогладил ладонью, потом протянул Винсенту. — Читай. Винсент взял газету, посмотрел на страницу. Это была «Нью-Йорк Таймс», раздел «Культура». Кто-то — не нужно было быть гением, чтобы понять, кто — обвел карандашом несколько заметок. Анонс нового альбома джазового трубача, который недавно дал концерт в Карнеги-холле. Интервью с голливудской актрисой, которая приезжала в Нью-Йорк на премьеру. Статья о молодом писателе, чей роман номинировали на престижную премию. И короткая заметка о политике, который собирался баллотироваться в мэры. — И что это? — спросил Винсент, поднимая глаза. — Твои гости, — ответил Аластор, как будто это было очевидно. — Джазовый трубач даст хорошее интервью — он остроумен, харизматичен и обожает камеры. Актриса согласится, если ты пообещаешь не спрашивать о её последнем бойфренде. Писатель — нарцисс, он не сможет отказаться от возможности показать себя на национальном телевидении. А политик… ну, политику нужна любая реклама. Иди и звони. Винсент смотрел на обведенные фамилии, потом на Аластора, потом снова на фамилии. — Откуда ты… — Я читаю газеты, Винсент. Новости, светскую хронику, колонки сплетен. Это часть моей работы — знать, о ком говорят. И если я умею выбирать гостей для радиопередачи, то для телевидения это работает так же. Винсент провел пальцем по строчке с именем трубача. — Ты правда думаешь, что они согласятся? — Я думаю, что они глупцы, если откажутся. Твоё шоу — самое рейтинговое в прайм-тайме. Они хотят быть на твоей волне. — Аластор откинулся назад, взял чашку, сделал глоток. — Но это не всё. У тебя есть сценарий, который нужно переписать. — У меня нет времени переписывать сценарий. Мне нужно делать список гостей, звонить… — Я помогу. Винсент замер. — Что? — Я помогу, — повторил Аластор. — Сценарий. Список гостей. Я делал это раньше, помнишь? — Это было три страницы, Аластор. А сейчас у меня тридцать страниц монологов, переходов, шуток и вступлений. — И что? Текст есть текст. Ритм есть ритм. Я справлюсь. Винсент смотрел на него, пытаясь понять, шутит тот или нет. Аластор не шутил. Улыбка была на месте, но в глазах не было насмешки — только спокойная уверенность. — Зачем тебе это? Ты мог бы подставить меня. Разрушить мою карьеру. Отомстить за Новый Орлеан. Аластор усмехнулся. — Во-первых, карьеру мне разрушил не ты. Ты был просто исполнителем. — Он поставил чашку на стол, взял со стола карандаш. — Во-вторых, мне скучно. Сидеть в чужой квартире, пить чай и ждать, пока хозяин вернется с работы — это не развлечение. А редактировать сценарий для новогоднего выпуска — это хотя бы занятие. — Ты делаешь это, потому что тебе скучно? — А почему еще? Из альтруизма? — Аластор поднял бровь. — Я не альтруист, Винсент. Мне нужны стимулы. А твой сценарий — это стимул. Плохой конечно же. Винсент покачал головой, но улыбка тронула его губы — вопреки всему, вопреки злости, усталости и страху. — Ты ненормальный. — И ты об этом знаешь. К чему такое удивление? Он поднялся, прошел к столу, где лежали бумаги, и сел на стул, который Винсент обычно использовал для заметок. Взял карандаш, открыл папку, посмотрел на первую страницу. — Итак, с чего начнем? Винсент смотрел на него несколько секунд. Потом встал, подошел к столу, сел напротив. — С монолога о том, что год был тяжелым, но мы выстояли. — Скучно, — сказал Аластор, зачеркивая первую строчку. — Начни с того, что год был отвратительный, и все это знают. Но мы не будем об этом говорить, потому что праздник. — Это слишком смело. — Это честно. А честность, Винсент, продается лучше, чем оптимизм. Они работали до вечера. Аластор оказался монстром продуктивности. Он переписывал целые абзацы, выбрасывал то, что Винсент считал гениальным, и добавлял то, что Винсент никогда не придумал бы сам. Шутки становились острее, переходы — плавнее, монологи — живее. — Здесь ты пытаешься быть умнее зрителя, — говорил Аластор, тыкая карандашом в строчку. — Не надо. Зритель не любит, когда его считают глупее. — Я не считаю зрителя глупее, я… — Ты пишешь для себя, а не для них. Вычеркивай. Винсент вычеркивал. Злился. Спорил. Иногда Аластор уступал — редко, только когда Винсент приводил действительно веский аргумент. Обычно же он просто улыбался, пожимал плечами и говорил: «Твое шоу, ты босс», — а через две минуты снова правил то, что Винсент только что написал. К восьми вечера у них были первые десять страниц. Не идеальные, но уже не «дерьмо с блестками». Винсент потянулся, хрустнув шеей, и посмотрел на Аластора. — Ты голоден? — Возможно, — ответил тот, не отрываясь от бумаг. — Но я не буду готовить. Твоя очередь. — Ты так доверяешь моим кулинарным навыкам? — Нет конечно. Винсент готовить все же умел. Навыки из голодного юношества сохранились, и скромный ужин он смог осилить. Они ели прямо за столом, разложив бумаги по краям, чтобы не заляпать. Аластор рассказывал какую-то историю о радиослушателе, который звонил каждое утро и жаловался на кота, и Винсент слушал вполуха, потому что думал о том, что этот человек — убийца. Убийца, который сейчас сидит напротив него, жует карбонару и улыбается, как будто ничего не случилось. Но сегодня Винсент не думал об убийствах. Сегодня он думал о том, что Аластор — хороший редактор. И что работать с ним… приятно. Ночь они тоже работали. Винсент не помнил, когда в последний раз проводил ночь за письменным столом не в одиночестве. Обычно он сидел в кабинете допоздна, пил виски, курил, писал, переписывал, зачеркивал, и единственными звуками были шелест бумаги и тиканье часов. Сейчас рядом с ним сидел человек, который комментировал каждую строчку, иногда вставляя такие едкие замечания, что Винсент не мог сдержать усмешки. — Ты мог бы быть хорошим сценаристом, — сказал Винсент, когда они закончили двадцатую страницу. — Если бы не был радиоведущим. — Я мог бы быть кем угодно, — ответил Аластор, поправляя очки. — Просто выбрал радио. — И не жалеешь? — Иногда. — Аластор отложил карандаш, посмотрел в окно, где за стеклом кружился снег. — Когда думаю о том, что мог бы иметь больше денег, больше власти, больше… признания. Но потом вспоминаю, что у меня есть голос, который слушают тысячи людей, и что я могу говорить правду, не оглядываясь на камеры и рейтинги. И жалеть перестаю. Винсент хотел сказать что-то колкое — что-то вроде «правда не кормит» или «правда не платит за аренду», — но промолчал. Потому что в этот момент, при тусклом свете настольной лампы, с карандашом в руке и кругами под глазами, Аластор выглядел почти… нормально. Почти как человек, у которого нет за плечами семи лет убийств и кожаной сумки с внутренностями. — Ладно, — сказал Винсент, возвращаясь к бумагам. — Дальше. У нас осталось десять страниц и список гостей. Если мы закончим к пяти утра, я успею поспать часа два. — Ты слишком нервный, чтобы спать перед отчетом. — Я не нервный, я… — Ты дергаешься каждый раз, когда слышишь шаги за дверью. Винсент хотел возразить, но не мог. Потому что Аластор был прав — черт бы его побрал. Они закончили в половине пятого утра. Тридцать две страницы сценария, отредактированные, переписанные, готовые к печати. Список гостей — восемь имен, с телефонами, адресами и пометками о том, кому звонить в первую очередь, а кому — во вторую. Винсент посмотрел на результат, потер глаза и почувствовал, как его веки тяжелеют. — Ты гений, — сказал он, обращаясь к Аластору, который уже сворачивал бумаги в аккуратные стопки. — Я знаю, — ответил тот, не поднимая головы. — Иди спать. — А ты? — Я почитаю. Я не сплю по ночам. Винсент хотел спросить почему, но передумал. Слишком личное. Он поднялся, пошатнулся — вставать после пяти часов за столом было больно, — и побрел в спальню. — Винсент? — окликнул его Аластор, когда он уже взялся за дверную ручку. — Что? — Ты справишься. Ты придешь к этим придуркам с таким сценарием, что они будут в восторге. Винсент усмехнулся — устало, почти безрадостно, но усмехнулся. — Ты говоришь как мой агент. — Агенты врут за деньги, а я вру бесплатно. Так что верь мне. Винсент покачал головой, зашел в спальню и рухнул на кровать, даже не раздеваясь. «Он — убийца, — подумал он, проваливаясь в сон. — Он — убийца. И он — мой редактор. И он…» Мысль оборвалась, и Винсент уснул. В пятницу утром он стоял перед зданием студии с папкой в руках, в которой лежали сценарий и список гостей. Два экземпляра — один для Лоуренса, один для себя. Он выспался? Нет. Он чувствовал себя так, будто его переехал грузовик, а потом грузовик сдал назад и переехал снова? Да. Лоуренс читал долго. Слишком долго. Он перелистывал страницы медленно, вчитываясь в каждую строчку, иногда останавливаясь, чтобы перечитать абзац дважды. Винсент сидел напротив, сцепив руки на коленях, и ждал. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо не выражало ничего — только легкую усталость, которую можно было принять за озабоченность работой. — Список гостей, — сказал наконец Лоуренс, откладывая сценарий и беря второй лист. — Восемь имен. Трое уже подтвердили устно, остальные — в процессе. Но они согласятся, я уверен. Лоуренс пробежал глазами по фамилиям. Кивнул. Потом вернулся к сценарию, пролистал еще несколько страниц, остановился на середине. Винсент чувствовал, как его ладони потеют. — Это… — начал Лоуренс и замолчал. Потом поднял глаза на Винсента. — Это не то дерьмо, которое ты мне показывал. — Я переработал, — ответил Винсент, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты переработал? Или у тебя появился соавтор, о котором ты не говоришь? — Я написал это сам, — сказал он, и ложь вышла такой гладкой, что он сам в неё почти поверил. Лоуренс смотрел на него долгим взглядом — тем самым, в котором читалось «я знаю, что ты врешь, но мне плевать, потому что результат хороший». Потом кивнул, отложил бумаги и откинулся в кресле. — Это хорошо, Винсент. Наконец-то ты прозрел. — Спасибо, — выдавил Винсент, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать. — Не благодари. Ты сделал свою работу. — Лоуренс открыл ящик стола, достал оттуда пригласительный билет — плотный, кремового цвета, с золотым тиснением. — Держи. У нас есть небольшой резерв мест в зрительном зале. Один пригласительный для прекрасной дамы. Или, — он усмехнулся, и в его глазах блеснул огонек, который Винсент не мог прочитать, — для друга. Я слышал, твой протеже из Луизианы сейчас в городе. Эндрю, кажется? Винсент взял пригласительный, не глядя на него. — Спасибо. Лоуренс махнул рукой, отпуская его. Винсент поднялся, вышел из кабинета и только в коридоре позволил себе выдохнуть. Домой он вернулся поздно. Ночь за окном была черной, безлунной, и снег, который падал последние несколько дней, наконец прекратился. Винсент поднялся на лифте, открыл дверь, повесил пальто — на этот раз на вешалку. Ботинки поставил аккуратно, у двери. В гостиной горел свет. Аластор сидел на диване с чашкой чая в руках, и читал «Нью-Йорк Пост». Увидев Винсента, он отложил газету и поднял бровь. — Приняли, — сказал Винсент, проходя в комнату. Он достал из кармана пригласительный билет и протянул Аластору. — Держи. Аластор взял билет, посмотрел на него, перевернул, посмотрел на оборот. — Что это? — Пригласительный на новогодний выпуск для друга или для прекрасной дамы. Выбирай в какой роли пойдешь. Аластор молчал несколько секунд. Потом улыбнулся — не своей широкой, неизменной улыбкой, а другой, почти человеческой. — Ты приглашаешь меня на своё шоу? После всего, что было? — Я отдаю лишний билет, потому что он мне не нужен, а выбросить жалко, — отрезал Винсент, садясь на диван рядом. — И не думай, что это жест доброй воли. Просто… у меня нет никого, кого я хотел бы видеть в зале. — Спасибо, — сказал Аластор, и это слово прозвучало так, будто он произносил его впервые в жизни — неуверенно, почти растерянно. Винсент смотрел на него несколько секунд. Потом отвел взгляд. — Аластор, — начал он и замолчал. Слова застревали в горле, как рыбные кости, — их не проглотить, и не выплюнуть. — Я слушаю. — Я… — Винсент провел рукой по лицу, потер переносицу. — То, что я сделал в Новом Орлеане. С радиостанцией. С шантажом. С угрозами. Это было… это было дерьмово. Аластор молчал. — Я не хотел этого, — продолжил Винсент, и его голос сел. — Нет, вру. Я хотел. Я хотел убрать конкурента. Я хотел выполнить задание руководства и вернуться в Нью-Йорк победителем. Я не думал о тебе. О твоей карьере. О твоей жизни. — Я знаю. — Но это не оправдание. — Винсент повернулся к нему, посмотрел в глаза — красновато-карие, странные, неуютные. — Я лишил тебя работы. Я лишил тебя голоса. Я лишил тебя того, что ты строил семь лет. И я… мне жаль. Правда. Последние слова дались ему тяжело. Он не привык извиняться. Он не привык признавать свою неправоту. Он привык побеждать, уничтожать, идти вперед, не оглядываясь, но сейчас, глядя на Аластора, Винсент чувствовал, что должен сказать это. Должен. — Это было задание руководства, — добавил он, словно пытаясь оправдаться. — Меня отправили в ссылку, сказали: «Разберись с радиостанцией, или не возвращайся». Я не хотел ехать в Новый Орлеан. Я не хотел знакомиться с тобой. Я не хотел… — он запнулся, — не хотел ничего из того, что случилось потом. — Но ты сделал. — И я… извиняюсь. За всё. Тишина повисла в комнате, тяжелая, как южный воздух перед грозой. Винсент сидел, сцепив руки, и ждал. Он не знал, чего ждет — удара, оскорбления, прощения. Просто ждал. Аластор посмотрел на него долгим взглядом. Потом рассмеялся — негромко, почти ласково, как смеются над щенком, который сделал лужу посреди комнаты, но ты не можешь злиться, потому что он еще маленький. — Что бы ты делал без моего доброго сердца, Винни? — сказал Аластор, и в его голосе не было насмешки — только усталая, почти нежная ирония. Винсент скривился. — Понятия не имею, — ответил Винсент, и на его губах появилась улыбка — настоящая, не дежурная, не та, которую он включал для камер. — Наверное, провалил бы эфир, потерял работу и сейчас пил бы виски в какой-нибудь забегаловке в Оклахоме. — Оклахома, — Аластор покачал головой. — Ужасное место. Я там никогда не был, но уверен, что оно ужасное. — Ты там не был, но уверен? — Интуиция. Они замолчали. Винсент смотрел на снег за окном, который снова начал падать, на белые хлопья, кружащиеся в свете фонарей, и думал о том, что Новый Орлеан, наверное, уже забыл его. А Аластор… Аластор сидел рядом, и это было странно. Непривычно. Но не страшно. — Ты придешь? — спросил Винсент, не оборачиваясь. — А ты хочешь, чтобы я пришел? — Я отдал тебе пригласительный. — Это не ответ. Винсент вздохнул, повернулся к нему. — Хочу. Потому что этот сценарий мы написали вместе. Потому что без тебя я бы не справился. Потому что… — он запнулся, подбирая слова, — потому что мне будет приятно видеть кого-то в зале, кто знает, сколько дерьма мне пришлось пережить, чтобы этот выпуск состоялся. Аластор посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Я приду. — Хорошо. — Но, если твои шутки будут такими же плоскими, как в первой версии сценария, я уйду до окончания эфира. — Не уйдешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что тогда ты не увидишь моего триумфа. Аластор усмехнулся, покачал головой и взял газету. — Ты невыносим, Винни. — Я знаю. Винсент поднялся, прошел к бару, налил себе виски. Сделал глоток — обжигающий, теплый, успокаивающий. Посмотрел на Аластора, который снова уткнулся в газету, и улыбнулся. Он допил виски, поставил стакан в раковину и пошел в спальню. У двери остановился, обернулся. — Аластор? — Ммм? — Спасибо. За сценарий. — Не за что, — ответил тот, не отрываясь от газеты. — Сладких снов, Винсент. — Сладких снов. Винсент закрыл дверь спальни, рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений. Телефон зазвонил резко, настойчиво — три коротких гудка, пауза, снова три. Аластор поднял голову, посмотрел на аппарат. Не шевельнулся. Звонок повторился. Он отложил газету, поднялся с дивана — бесшумно, как тень. Прошел к столику, взял трубку. Поднес к уху, но ничего не сказал. Только слушал. Улыбка на его лице стала шире — той самой, которую Винсент видел в лесу. Не предвещающей ничего хорошего. Аластор не произнес ни слова. Секунду, две, три. В гостиной было тихо — только снег шуршал за окном и где-то далеко сигналила машина. Он слушал, и его лицо менялось: сначала любопытство, потом узнавание, потом что-то почти хищное, как у кошки, которая наконец дождалась добычу. Он улыбнулся в трубку — широко, беззвучно, так, что блеснули зубы в полумраке. Еще несколько секунд — и он медленно, почти церемонно, положил трубку на рычаг. Постоял, глядя на телефон. Потом повернулся и посмотрел на закрытую дверь спальни. Улыбка не сходила с его лица. — Спокойной ночи, Винни. Сел обратно на диван, взял газету и продолжил читать с того места, где остановился. Как будто ничего не случилось. Как будто телефон не звонил в час ночи. Как будто на том конце провода не было того, кто заставил его улыбнуться этой своей жутковатой, пугающей улыбкой. Тишина вернулась в гостиную. Только часы тикали на стене, и снег падал за окном, укрывая Нью-Йорк белым саваном.