Частота ненависти

Двадцать четвертое декабря 1933 года началось для Винсента Уиттмана с того, что он проснулся за час до будильника. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как за окном шуршит сухой декабрьский ветер. Снега не было — в Нью-Йорке в это время года его вообще могло не быть до самого января, и сегодняшнее утро не стало исключением. Серое небо висело над Манхэттеном тяжелым одеялом, но Винсента это волновало меньше всего. Сегодня вечером эфир. Рождественский выпуск. Прямой эфир. Тридцать две страницы сценария, восемь гостей, миллионы зрителей по всей стране, и ни одного права на ошибку. Винсент сел на кровати, потер лицо ладонями и посмотрел на дверь спальни. За ней было тихо. Аластор спал — или делал вид, что спит, Винсент так и не научился отличать одно от другого. За последние дни они столько раз переписывали сценарий, что Винсент знал его наизусть, но все равно в груди пульсировал мерзкий, липкий страх, который он ненавидел больше всего на свете. Он встал, накинул халат и на цыпочках вышел в коридор. Дверь в гостевую спальню была приоткрыта — Аластор всегда оставлял ее чуть приоткрытой, как будто ему нужно было слышать, что происходит в квартире. Винсент заглянул внутрь. Кудрявая голова утопала в подушке, одеяло было сброшено на пол, а одна рука свисала с кровати, касаясь кончиками пальцев паркета. Аластор спал с открытым ртом — некрасиво, неэлегантно, совсем не так, как подобало бы радиоведущему с репутацией «жутковатого гения». Винсент усмехнулся и тихо притворил дверь. Он прошел в гостиную, достал из шкафа костюм. Новый. Голубой. Он купил его три дня назад в магазине на Пятой авеню — потратил целое состояние, потому что ткань была итальянской, а портной обещал, что «в этом костюме вы будете выглядеть так, будто вас нарисовали». Винсент разложил пиджак на гладильной доске, включил утюг и замер. А утюг-то он умеет включать? Он уставился на прибор, как на незнакомый артефакт. В его квартире вообще не было гладильной доски до того, как Аластор не притащил её откуда-то — «нашел в подвале», сказал он, но Винсент подозревал, что тот просто купил новую, потому что старая выглядела так, будто её пережила войну за независимость. Утюг был чугунным, тяжелым, нагревался на плите. Винсент включил конфорку, поставил утюг, подождал минуту, потом поднес ладонь — горячо. Вроде бы. Он начал гладить брюки. С первой полосой вышло неплохо — складка легла ровно, ткань блестела под утюгом. Со второй он прожег дыру. Небольшую, сантиметра полтора, на левой штанине, там, где колено. Винсент уставился на дыру с таким выражением, будто она только что оскорбила его мать. — Черт, — прошептал он. — Черт, черт, черт. Дыра была заметной. Он сунул руку под брючину — палец пролез насквозь. Идеально. Просто идеально. Он снял брюки, отложил их в сторону и взял пиджак. Костюм продавался с запасными штанами. С запасными. Потому что портной знал, что клиенты бывают идиотами. Винсент достал вторую пару — точно такую же, идеально сидящую, без единой дырочки — и принялся гладить её с удвоенной осторожностью. Вторые брюки выжили. Пиджак он гладил как святыню — медленно, аккуратно, не доверяя утюгу ни на секунду. Потом жилет. Потом рубашку — белую, свежую, с накрахмаленным воротничком, который он купил специально для этого вечера. Потом галстук-бабочку. «Красный — цвет победителей», — всплыла в голове фраза Аластора из той первой встречи в «АрХаусе». Винсент усмехнулся. Надо же, запомнил. Он разложил всё на спинке дивана: брюки, рубашку, жилет, пиджак, бабочку. Добавил подтяжки — серебристые, с кожаными вставками, которые блестели в утреннем свете. Потом подошел к зеркалу и уставился на свою прическу. Волосы торчали в разные стороны. Винсент намочил расческу, пригладил их, уложил волосок к волоску, потом снова взъерошил — чтобы выглядело «небрежно, но дорого». Попробовал зачесать назад — получился гангстер. Попробовал набок — похоже на провинциального клерка. Взъерошил снова — теперь это выглядело так, будто он только что встал, хотя он потратил на укладку уже двадцать минут. — Идеально, — сказал он себе с сомнением в голосе. Он посмотрел на часы. Половина восьмого. Эфир в восемь вечера. У него было одиннадцать с половиной часов, чтобы сойти с ума от нервов. — Может, позавтракать? — спросил он у своего отражения. Отражение не ответило. Отражение было занято тем, что выглядело озабоченным. Винсент прошел на кухню, открыл холодильник. Яйца. Бекон. Молоко. Хлеб. Масло. Он умел готовить завтрак — ну, в теории. На практике у него получалась яичница-глазунья, которая всегда почему-то превращалась в яичницу-болтунью, и бекон, который он умудрялся сжечь даже на самом маленьком огне. «Аластор готовит тебе каждый день. Можешь хотя бы раз ответить тем же». Он достал сковороду. Сначала он разбил яйца. Первое — скорлупа упала прямо в желток, и Винсенту пришлось вылавливать её ложкой, проклиная свою неуклюжесть. Второе — разбилось идеально, желток остался целым, и Винсент почувствовал прилив гордости, который испытывал, наверное, только великие полководцы перед битвой. Третье — он разбил слишком сильно, и скорлупа разлетелась по всей сковороде. — Какого хрена? — спросил он у яйца. Яйцо не ответило. Оно шипело на сковороде и медленно подгорало снизу. Винсент выловил скорлупу, перевернул яйца лопаткой — желтки расползлись. Яичница-глазунья превратилась в яичницу-болтунью. Опять. — Хорошо, — сказал он, — хорошо. Значит, сегодня будет омлет. Он взбил яйца в миске, добавил молоко, посолил, поперчил, снова взбил. Вылил на сковороду. Подождал. Поднял края лопаткой — омлет пригорел снизу и остался жидким сверху. Винсент попытался его перевернуть — он порвался на три части. Вздох. Он выключил плиту, вывалил останки омлета на тарелку, достал тосты и принялся жарить хлеб. Хлеб подгорел с одной стороны — Винсент соскреб ножом черную корочку, намазал маслом, выложил сверху омлетные обломки. Выглядело это так, будто художник-абстракционист решил изобразить завтрак после бомбежки. Он поставил тарелку на стол, добавил стакан апельсинового сока, салфетку и вилку. Потом прошел к гостевой спальне, приоткрыл дверь. Аластор все еще спал, но теперь он перевернулся на другой бок, и одеяло сползло на пол полностью. Он лежал в позе морской звезды — раскинув руки и ноги, занимая всю кровать целиком. Винсент смотрел на него несколько секунд, борясь с желанием разбудить и сказать «спасибо за сценарий». Передумал. Не сейчас. Пусть спит. Он тихо закрыл дверь и ушел в ванную — бриться, чистить зубы, приводить себя в порядок. В зеркале отражался мужчина, который не спал нормально уже неделю, который переписывал сценарий три раза, который прожег дыру в штанах и который через двенадцать часов выйдет в прямой эфир перед миллионами зрителей. «Ты справишься, — повторил он себе. — Ты — Винсент Уиттман. Это твой вечер». Он побрился, не порезавшись только чудом. Потом надел костюм — медленно, почти ритуально, как надевают доспехи перед битвой. Сначала брюки, подтяжки, рубашка, закатанные рукава, потом жилет, галстук-бабочка — он завязал её с третьей попытки, узел вышел ровным, съехавшим чуть влево, что создавало впечатление «случайной небрежности». Пиджак он надел последним — одернул, поправил, посмотрел в зеркало. Голубой костюм сидел идеально. Алая бабочка горела на белой рубашке, как сигнальный флаг. Волосы — после получаса мучений — наконец приняли форму, которую Винсент мог назвать «элегантный беспорядок». Очки — квадратные, строгие — сидели на переносице, как всегда. — Выглядишь на миллион долларов. Отражение кивнуло. На столе в гостиной остывал завтрак. Винсент взял лист бумаги, написал: «Завтрак на столе. Не подожги квартиру. Вернусь поздно. В.» — и положил рядом с тарелкой. Потом подумал, достал карандаш и добавил: «Омлет не очень. Прости». Он взял портфель со сценарием и списком гостей, надел пальто, проверил, на месте ли зажигалка и сигареты. На пороге обернулся. Квартира была тихой, уютной, пахло подгоревшим омлетом и корицей — Аластор вчера снова пек яблочный пирог. В гостевой спальне было тихо. — Удачи мне, — сказал Винсент и вышел. Студия «WMCA» на Западной 34-й улице встретила его запахом горячих ламп, еловых веток и нервозности. Винсент любил этот запах. Он пах успехом. Коридоры были украшены гирляндами — настоящими, с лампочками, которые мигали в такт какому-то невидимому ритму. Везде висели остролист и омела — традиция, которую Винсент считал идиотской, но не спорил. Бутафорские носки свисали с каминной полки в углу общего холла, а в центре стояла огромная елка — выше человеческого роста, увешанная стеклянными шарами, серебряным дождем и крошечными свечами, которые зажгут только перед эфиром, чтобы не спалить студию. — Мистер Уиттман! — его ассистент, Мэгги — девушка с вечно растрепанными рыжими волосами и блокнотом, в котором она ничего не записывала, потому что всё держала в голове, — выскочила из-за угла и чуть не врезалась в него. — Вы на полчаса раньше! — Сегодня важный день, — ответил Винсент, не сбавляя шага. — Гримерная готова? — Да, сэр! Миссис Холлидей уже там. Она говорит, что вы должны пить меньше воды перед эфиром, потому что у вас будут круги под глазами. — У меня нет кругов под глазами. — Она с этим не согласна. Винсент вздохнул. Гримерная оказалась маленькой комнатой с огромным зеркалом, окруженным лампочками, как в театре. В зеркале отражалась женщина лет пятидесяти с лицом, которое видело слишком много звезд, чтобы удивляться, и руками, которые умели превращать любого в красавца. — Садитесь, дорогой, — сказала миссис Холлидей, жестом указывая на кресло. — И прекратите нервничать. Вы трясетесь, как осиновый лист. — Я не нервничаю. — Вы вцепились в портфель так, будто он — ваш последний друг на земле. Отпустите его, он не убежит. Пальцы заныли — он действительно сжимал его слишком сильно. Миссис Холлидей достала какие-то баночки, кисточки, пуховки и принялась колдовать над его лицом. Она работала быстро, уверенно, с таким видом, будто делала это тысячу раз — что, вероятно, так и было. — У вас хорошая кожа, — сказала она, нанося тональный крем. — Для мужчины, который не спит ночами и курит как паровоз. — Я не курю как паровоз. — А пахните так. Винсент замолчал. Мэгги заглянула в гримерную, что-то чирикнула про «мистера Лоуренса хочет вас видеть» и исчезла, оставив после себя запах жвачки и нервов. Через пять минут в дверях появился сам Лоуренс — в сером костюме, с сигарой в зубах и выражением лица, которое можно было принять за довольное, если очень постараться. — Ну что, Винсент, — сказал он, заходя и закрывая за собой дверь. — Готов к своему триумфу? — Всегда готов, — ответил Винсент, не поворачивая головы — миссис Холлидей красила ему веки. — Список гостей окончательный? — Все восемь подтверждены. Клодетт Кольбер приедет с мужем, Тельма Тодд будет без сопровождения — её агент сказал, что она в разводе и «готова к новым знакомствам», так что будьте осторожны. Джеймс Кегни приедет прямо со съемочной площадки, поэтому у него может быть плохое настроение — его последний фильм провалился в прокате. Эрнест Хемингуэй в городе, он согласился прийти, но предупредил, что будет пить и может сказать что-нибудь непечатное в эфире. — Хемингуэй? — Лоуренс поднял бровь. — Ты умудрился притащить Хемингуэя на новогоднее шоу? — Он хотел увидеть Клодетт Кольбер вживую. Сказал, что она «единственная женщина в Голливуде, которая выглядит как человек, а не как восковая фигура». — Винсент поморщился — миссис Холлидей начала подводить глаза. — Дальше. Уилл Роджерс тоже придет, он будет шутить про политиков, я попросил его не шутить про Рузвельта, потому что у нас спонсоры из консервативного лагеря. Дороти Паркер приедет с бутылкой джина, спрятанной в ридикюле — она делает так на всех светских мероприятиях, не обращайте внимания. И Дюк Эллингтон обещал сыграть пару номеров между интервью. — Дюк Эллингтон? — Лоуренс присвистнул. — Ты серьезно? — Он в городе на гастролях, мы договорились через общего знакомого. — Винсент покосился на Лоуренса. — Что, не верили, что я справлюсь? — Я верил. Просто не думал, что ты справишься так хорошо. Миссис Холлидей закончила с глазами, откинулась на спинку стула и окинула Винсента взглядом художника, оценивающего свою работу. — Готово, — сказала она. — Выглядите как кинозвезда. — Которая не спала неделю, — поправил Винсент, глядя в зеркало. Лоуренс хлопнул его по плечу — слишком сильно, как будто Винсент был его сыном, а не подчиненным. — Ладно, — сказал он. — Через час эфир. Я буду в режиссерской. Если что-то пойдет не так — ты сам виноват. — Спасибо за поддержку, — процедил Винсент. Лоуренс усмехнулся и вышел. Миссис Холлидей начала собирать свои баночки, но на полпути остановилась и посмотрела на Винсента с выражением, которое он не мог прочитать. — Кстати, — сказала она, — этот ваш друг из Луизианы... тот, который помогал вам со сценарием? — Откуда вы знаете про сценарий? — насторожился Винсент. — Мэгги проболталась. — Миссис Холлидей пожала плечами. — Она сказала, что он будет в зале сегодня. Мистер Лоуренс прислал ему пригласительный. — Что? — Ну, ваш друг. Эндрю, кажется? — Миссис Холлидей подняла бровь. — Саксофонист. Мистер Лоуренс сказал, что вы просили его пригласить. — Я не просил, — медленно сказал Винсент. — Тогда, наверное, сам догадался. — Она улыбнулась и вышла из гримерной, оставив Винсента одного с зеркалом и пульсирующей в висках мыслью: Эндрю будет в зале. Эндрю, с которым он не разговаривал с того самого вечера. Эндрю, который его поцеловал. Эндрю, который смотрел на него этими черными глазами и говорил: «Ты просто боишься». «Спокойно, — сказал он себе. — Ты профессионал. Ты не заметишь его. Ты даже не посмотришь в его сторону. Ты выйдешь на сцену, сделаешь свое шоу, и он будет просто частью декораций». Он достал сценарий, перечитал первый монолог. Перечитал второй. Перечитал третий. Слова плыли перед глазами — не потому что он их не помнил, а потому что мозг отказывался сосредотачиваться. «Хватит. Ты — Винсент Уиттман. Ты умеешь это делать. Ты делал это сотни раз. Ты справишься». Он встал, поправил пиджак, одернул рукава. Проверил галстук — сидит ровно. Проверил очки — чистые. Выдохнул. Из коридора доносились крики ассистентов, стук декораций, звон бокалов — кто-то уже расставлял шампанское для гостей. Винсент вышел из гримерной и направился к студийному павильону. Огромная рождественская елка стояла в центре, уходя под самый потолок, усыпанная стеклянными игрушками, которые отражали свет софитов тысячами разноцветных бликов. Вокруг неё были разбросаны бутафорские подарки — коробки в яркой обертке, перевязанные лентами, с фальшивыми бантами, которые выглядели так, будто их завязывал пьяный эльф. Теплый свет заливал площадку — операторы установили лампы так, чтобы лица гостей казались мягкими, почти кинематографичными. Два кожаных дивана стояли под углом друг к другу, между ними — кофейный столик из темного дерева, на котором уже стояло шампанское в ведерке со льдом и бокалы. Фоном служила панорама Нью-Йорка — расписанный задник с видом на Манхэттен, где огни окон горели теплым желтым светом. Винсент прошел к своему креслу — высокому, с подлокотниками, обитому темно-синим бархатом. Он сел в кресло, положил сценарий на колени, пододвинул столик поближе. Операторы проверяли свет, звукорежиссеры возились с микрофонами, кто-то кричал «еще раз реквизит, елка криво стоит!». Винсент смотрел на всё это и чувствовал, как нервная дрожь в пальцах постепенно утихает. Здесь, на площадке, он был дома. Здесь он знал каждую лампу, каждый кабель, каждую улыбку, которую нужно будет включить ровно в нужный момент. Из зрительного зала, который располагался за камерами — несколько рядов мягких кресел для приглашенных гостей и спонсоров — донесся шум голосов. Люди рассаживались. Винсент не оборачивался — он не хотел знать, кто там. Не хотел искать глазами Аластора. И уж точно не хотел замечать Эндрю. — Три минуты до эфира! — крикнул кто-то из режиссерской. Винсент сделал глубокий вдох. Выдохнул. Еще раз. Он снял очки, протер их — хотя они были чистыми — и надел обратно. Жест, который зрители называли «фирменным», но который на самом деле был просто тиком. — Две минуты! Мэгги подбежала к нему с каким-то листком, сунула в карман пиджака, прошептала: «Это список гостей, если забудете», — и убежала. — Одна минута! Винсент отложил сценарий. Он знал его наизусть. Каждую шутку, каждую паузу, каждую интонацию. Аластор позаботился об этом. — Пять секунд! Он улыбнулся. Улыбкой человека, который знает, что он умнее всех в комнате, и не считает нужным это скрывать. Красный свет загорелся. — В эфире! — скомандовал режиссер. Винсент посмотрел прямо в объектив центральной камеры — туда, где, как он знал, его сейчас видели миллионы глаз по всей стране — и начал: — Добрый вечер, Нью-Йорк! Добрый вечер, Америка! Добрый вечер всем, кто включил свои приемники и телевизоры в этот холодный декабрьский вечер. Сегодня особенная ночь. Не потому что завтра Рождество, а потому что сегодня мы подводим итоги года. Того самого года, который был... ну, скажем так, интересным. Он не был скучным. Он не был простым. Но он был, и мы его пережили. А это, согласитесь, уже победа. Он сделал паузу — ровно на секунду, как учил Аластор, чтобы зрители успели кивнуть. — Сегодня у меня в гостях люди, которые делали этот год таким, каким он был. Актеры, писатели, музыканты, политики — словом, все те, кто заставлял нас смеяться, плакать, злиться и надеяться. И первый гость, которого я хочу пригласить на эту сцену, — женщина, чья улыбка растопила сердца миллионов зрителей, а талант заставил Голливуд обратить на неё внимание. Встречайте — Клодетт Кольбер! Из-за кулис вышла Клодетт — изящная, в платье цвета шампанского, с идеальной укладкой и улыбкой, которая действительно могла растопить ледники. Винсент поднялся, подал ей руку, помог сесть на диван. — Мисс Кольбер, вы выглядите потрясающе. Скажите мне, как вам удается сохранять такую форму, когда вокруг столько соблазнов? Рождественские ужины, пироги, шампанское... — О, мистер Уиттман, — Клодетт рассмеялась — негромко, с достоинством. — Я просто не ем всё это. Я смотрю на пироги и говорю: «Вы прекрасны, но того не стоите». — Рабочая стратегия, — кивнул Винсент. — Я тоже так делаю. Только смотрю на виски. Зал засмеялся. Клодетт игриво погрозила ему пальцем. Дальше всё пошло как по маслу. Тельма Тодд оказалась остроумной, дерзкой и совершенно не боящейся говорить то, что думает — она успела отпустить пару шуток о бывшем муже, от которых Винсент едва сдерживал усмешку, и призналась, что ее новый роман «вероятно, закончится так же плохо, как и предыдущий, но зато будет весело». Джеймс Кегни пришел с хмурым лицом, но после второго бокала шампанского разговорился, рассказал историю о том, как его чуть не арестовали за драку в баре, и зал аплодировал ему стоя. Эрнест Хемингуэй занял целый диван, развалившись на нем так, будто это была его собственная гостиная. Он пил виски из бокала, предназначенного для шампанского, и говорил о войне, о литературе и о том, что «единственная честная вещь в этом мире — это хороший стейк и плохая женщина». Клодетт Кольбер сделала вид, что не расслышала, но Винсент заметил, как она покраснела. Уилл Роджерс шутил про политиков, и зрители смеялись так громко, что Винсент боялся, что микрофоны не выдержат. Дороти Паркер достала джин из ридикюля и демонстративно налила себе в бокал, заявив, что «шампанское — это для тех, кто не знает, что такое настоящая боль». Дюк Эллингтон сыграл две композиции — одну быструю, зажигательную, от которой у зрителей начали отбивать ритм ноги, и одну медленную, почти грустную, от которой у Винсента перехватило дыхание. И всё это время, пока Винсент вел шоу — задавал вопросы, шутил, слушал, подхватывал паузы, не давая им затянуться, — он чувствовал, что работает идеально. Лучше, чем когда-либо. Его голос звучал ровно, уверенно, с той самой доверительной модуляцией, за которую ему платили. Его улыбка была безупречной — не фальшивой, но и не слишком искренней. Жесты — плавные, выверенные, без лишних движений. Он был в ударе. И в какой-то момент, когда Дюк Эллингтон заканчивал свою вторую композицию и зал аплодировал, Винсент бросил взгляд в зрительный зал — просто так, чтобы оценить реакцию публики, — и увидел его. Аластор сидел в последнем ряду, почти у выхода. На нем был бордовый костюм — идеальной посадки, — и очки с подвесами, которые поблескивали в свете софитов. Он не аплодировал. Он просто сидел, откинувшись на спинку кресла, скрестив руки на груди, и смотрел на Винсента с выражением, которое можно было принять за насмешку, если бы не легкая, почти незаметная улыбка, застывшая на его губах. Снисходительная. Одобрительная. Как у мастера, который смотрит на ученика и понимает, что тот наконец усвоил урок. Винсент почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он улыбнулся — не камере, не зрителям, не гостям, а именно ему и кивнул — коротко, почти незаметно, так, что никто, кроме них двоих, не мог этого заметить. Аластор чуть приподнял бровь в ответ. И улыбнулся чуть шире. Шоу подходило к концу. Винсент чувствовал, как напряжение в плечах отпускает, как пальцы перестают дрожать, как голос становится легче, свободнее. Он знал, что провала не будет. Что он справился. Что этот вечер войдет в историю его карьеры как один из лучших. — Итак, дамы и господа, — сказал он, поворачиваясь к камере и жестом приглашая гостей встать рядом с ним. Они выстроились полукругом — Клодетт с бокалом в руке, Тельма с улыбкой, которая обещала неприятности, Джеймс с хмурым, но довольным лицом, Хемингуэй с виски, Уилл с ковбойской шляпой, снятой в знак уважения, Дороти с джином в ридикюле и Дюк с салфеткой, которой он вытирал пальцы после фортепиано. — Этот год был трудным. Но мы выстояли. Мы смеялись, когда хотелось плакать. Мы надеялись, когда всё говорило, что надеяться не на что. И мы знаем, что следующий год будет лучше. Потому что не может быть иначе. Он поднял свой бокал. Гости подняли свои. — Доверьте нам ваши развлечения! — сказал он, и гости повторили за ним хором, кто-то серьезно, кто-то с усмешкой, кто-то с явным трудом выговаривая слова после третьего бокала. Камера выключилась. Красный свет погас. Софиты начали гаснуть с резким электрическим стоном, и студия погрузилась в теплый полумрак рабочих ламп. — Снято! — крикнул режиссер. — Эфир окончен! Зал взорвался аплодисментами. Не зрители — они уже начали расходиться, — а съемочная группа, ассистенты, операторы, осветители. Кто-то свистел, кто-то кричал «Браво, Винсент!», кто-то хлопал по спине так сильно, что у него едва не вылетали легкие. Гости окружили его. Клодетт Кольбер поцеловала в щеку (оставила след от помады, который Винсент не решился стереть). Тельма Тодд пожала руку и сказала: «Вы единственный мужчина в этом городе, который не пытался залезть мне в юбку. Я ценю это». Джеймс Кегни хмуро кивнул и пробурчал что-то вроде «неплохо, Уиттман, совсем неплохо». Хемингуэй хлопнул его по плечу так, что Винсент пошатнулся, и сказал: «Выпьем как-нибудь. Я знаю одно место, где подают стейки с кровью. Вам надо набрать вес». Винсент благодарил, улыбался, жал руки, отвечал на комплименты, но глаза его искали одно лицо в толпе. Аластор стоял у выхода из зрительного зала, уже в пальто, с пригласительным билетом в руке. Он не аплодировал. Не улыбался. Просто смотрел на Винсента поверх голов расходящихся зрителей, и в его глазах не было ни торжества, ни радости — только какая-то странная, почти грустная отстраненность. Винсент извинился перед гостями — «Простите, мне нужно кое-что проверить», — и направился к нему. Он шел быстрым шагом, лавируя между людьми, которые пытались его поздравить, остановить, сказать что-то важное. Он не слушал. Он смотрел только на Аластора. — Ну? — спросил он, когда наконец подошел. — Что скажешь? Аластор посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся —самой своей широкой, неизменной улыбкой. — Ты не провалился. Я удивлен. — Я сам себе удивлен. — Хемингуэй был пьян уже в начале эфира. Ты заметил? — Он всегда пьян. — Дороти Паркер прятала джин в ридикюле. Я видел, как она наливала в бокал, когда ты отвернулся к камере. Профессиональная привычка. — Ты слишком внимателен. — Это моя работа. Они помолчали несколько секунд. Вокруг них кипела жизнь — кто-то разбирал декорации, кто-то выносил бокалы, кто-то прощался с гостями. Винсент чувствовал, как на него смотрят. Не зрители — свои. Коллеги. Ассистенты. Люди, которые знали его как «Золотого мальчика», как лицо канала, как человека, который никогда не опускается до разговоров с... Он не закончил мысль. Потому что увидел их взгляды. Мэгги смотрела на него с округленными глазами, потом перевела взгляд на Аластора, потом снова на Винсента. Осветитель, тот самый парень, которому Винсент когда-то устроил разнос за плавающий софит, замер с кабелем в руках и откровенно пялился. Даже операторы, которые обычно были заняты только своей работой, повернули головы в их сторону. И шепот. Винсент не слышал слов, но слышал интонации. Удивление. Неодобрение. Любопытство. И кое-где — откровенное презрение. «Кто это?» «Какой-то цветной». «Что Уиттман с ним разговаривает?» «Может, это его... ну, ты понимаешь...» Винсент почувствовал, как его лицо заливает краска. Он хотел обернуться и крикнуть: «Это мой друг! Это человек, который спас мне карьеру! Это...» — но слова застряли в горле. Потому что Аластор уже всё видел. И слышал. И, судя по выражению его лица, давно привык. — Ладно, — сказал Аластор, поправляя пальто. — Не смею вас задерживать, мистер Уиттман. У вас, кажется, много дел с вашими... друзьями. Он произнес слово «друзьями» так, что оно прозвучало как оскорбление. — Аластор. — Нет, нет, я понимаю. — Аластор улыбнулся — У вас репутация, которую нужно поддерживать. Нельзя, чтобы «Золотого мальчика» видели с каким-то креолом из Луизианы. Это испортит картинку. — Это не так. — Конечно, не так. — Аластор сделал шаг назад, к выходу. — Спокойной ночи, Винсент. Хорошее было шоу. Правда. Ты молодец. Он повернулся и вышел, не оглядываясь. Винсент смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди поднимается тошнотворное чувство, которое он не мог назвать. Вина? Стыд? Злость? Всё сразу. Он обернулся. На него всё еще смотрели. Мэгги, осветитель, операторы, звукорежиссеры. Кто-то отвернулся, сделав вид, что ничего не видел. Кто-то продолжал пялиться с любопытством, не скрывая его. Лоуренс вышел из режиссерской с сигарой в зубах и широкой улыбкой. — Винсент! Это было великолепно! Рейтинги, я уверен, зашкалят! — Спасибо, — сказал Винсент, и его голос прозвучал пусто. — Ты как? Выглядишь уставшим. Иди домой, отдохни. Завтра Рождество, заслужил. Винсент кивнул, не слушая. Он уже надевал пальто, уже ловил такси, уже называл адрес, уже сжимал в кармане пригласительный билет, который Аластор оставил на столике у выхода. Квартира встретила его тишиной. Не той тишиной, которая бывает, когда никого нет дома. А той, которая бывает, когда кто-то есть, но не хочет, чтобы его замечали. В гостиной горел только торшер — желтый, теплый свет падал на диван, на кресло, на проигрыватель. И на Аластора. Он сидел на диване с бокалом виски в руке, и смотрел в окно. На улице шел снег — первый снег в этом декабре. Крупные хлопья падали медленно, кружились в свете фонарей, ложились на подоконник, на карнизы, на крыши машин. Винсент остановился в дверях, снял пальто, повесил на вешалку. Снял ботинки. Подошел к дивану. — Ты здесь. — А где я должен быть? — ответил Аластор, не оборачиваясь. — В Новом Орлеане? Я уже говорил, я приехал в гости. Винсент сел рядом. Расстояние между ними было как раз таким, чтобы не касаться, но чувствовать тепло. — Прости. Аластор не ответил. — За то, что произошло в студии, — продолжил Винсент. — За то, что я... что я не... — Ты начал слишком часто извиняться, — перебил Аластор. Его голос был ровным, почти безразличным. — Задумайся об этом. Винсент сжал пальцы в кулаки. — Я не хотел, чтобы ты уходил. — Ты не хотел, чтобы я уходил, но и не хотел, чтобы я оставался. — Аластор наконец повернул голову и посмотрел на него. В его глазах не было злости — только усталость. — Я понимаю, Винсент. Правда. Я не обижаюсь. — Ты обижаешься. — Немного, — признал Аластор. — Но не на тебя. Он кивнул в сторону окна — туда, где за снегом и фонарями был весь остальной мир. — Они смотрят на меня как на грязь. Как будто я пришел на ваш праздник без приглашения. Хотя у меня есть приглашение. — Я знаю. — Они шепчутся. Они показывают пальцем. Они говорят «цветной» и думают, что я не слышу. — Аластор сделал глоток виски. Винсент хотел сказать что-то — что-то правильное, что-то, что сделает всё лучше. Но слова, которые вертелись на языке — «так нужно было», «это работа», «ты же понимаешь», — прозвучали бы в его голове так фальшиво, что он не решился их произнести. — Я не знаю, что сказать, — признался он. — Ничего и не говори. — Аластор допил виски, поставил бокал на столик. Они смотрели на снег. Сначала минуту. Потом пять. Потом десять. Где-то внизу, на улице, залаяла собака, и эхо разнеслось по пустым переулкам. Часы на стене пробили одиннадцать. Потом половину двенадцатого. Потом без четверти двенадцать. Винсент взглянул на часы. — Рождество через пятнадцать минут. — Знаю. Винсент встал, прошел к бару, налил себе виски. Вернулся к дивану, но не сел — остановился напротив Аластора. — С Рождеством, — сказал он и залпом выпил виски. Аластор молчал. Он смотрел на пустой бокал, который держал в руках, и не поднимал глаз. Винсент вздохнул. Он знал, что должен что-то сделать. Что-то, что покажет Аластору — нет, не то, что он его ценит. Это было бы слишком просто. Слишком банально. Что-то, что покажет, что он... что они... Взгляд его упал на проигрыватель. Там, на полке, стояли пластинки. Аластор принес их с собой — старые, потрепанные, с картонными конвертами, которые помнили еще времена, когда джаз был молод. Винсент подошел к ним, перебрал пальцами, прочитал названия. Duke Ellington. Bessie Smith. Fletcher Henderson. И одна — без названия, просто синий конверт с серебряными буквами: «For You». Винсент поставил пластинку на диск, опустил иглу. Из динамиков полилась музыка — медленная, тягучая, с мягкими нотами рояля и грудным голосом певицы, которую он не узнал. Винсент подошел к Аластору, протянул руку. Аластор поднял бровь. — Я хочу извиниться. — И ты решил, что танец — лучший способ? — А у тебя есть идеи получше? Аластор посмотрел на его руку. Потом на его лицо. Потом снова на руку. — Ты знаешь, что люди скажут, если увидят? — Какие люди? — Винсент усмехнулся. — Снег? Фонари? Наш аквариум с рыбами? Аластор все еще колебался. Винсент видел это по его глазам — там боролись гордость и обида, желание ударить и желание простить. — Ал, пожалуйста. Аластор допил остатки виски — в бокале было на дне, но он выпил их с таким видом, будто это был эликсир храбрости. Поставил бокал на столик. Взял Винсента за руку. И тут же получил ногой по голени — потому что Винсент резко потянул его на себя, закружил, и Аластор, не ожидавший такой прыти, споткнулся и едва не упал. — Ты!.. — начал он, но Винсент уже держал его за талию, и снег падал за окном, и в этой комнате, в этот момент, не было ничего, кроме них двоих. Они танцевали. Неловко, неуклюже, потому что ни тот, ни другой не умели танцевать под медленную музыку с мужчиной. Винсент путался в ногах, наступал Аластору на пальцы, Аластор в ответ наступал ему — специально, с хитрой улыбкой. Винсент держал его за талию чуть крепче, чем следовало, Аластор положил руку ему на плечо. — Прости, — снова сказал Винсент, наклоняясь к его уху. — Ты уже говорил. — Прости, что я не остановил их. Прости, что я не сказал им, кто ты на самом деле. Прости, что я... — Заткнись, — сказал Аластор и наступил ему на ногу. На этот раз сильно и каблуком. Винсент взвизгнул — по-женски, по-истерически, как его никто никогда не слышал. — За что?! — За то, что портишь танец своими извинениями. — Аластор улыбнулся — Если хочешь извиниться — купи мне новый костюм. Или заплати за такси. Или просто танцуй молча. Винсент заткнулся. Они танцевали молча. Музыка сменилась — пластинка кончилась, игла зашуршала, и они замерли на середине комнаты, глядя друг на друга. Винсент всё еще держал Аластора за талию. Аластор всё еще держал его за плечо. — Ты сегодня был хорош, — сказал Аластор тихо. — Я горжусь тобой. — Ты гордишься мной? — усмехнулся Винсент. — Звучит как-то по-отечески. — Не льсти себе. Я старше тебя всего на три года. — Ты выглядишь на все сорок. — А ты выглядишь на двенадцать, когда злишься. Они рассмеялись — оба, одновременно, глядя друг на друга. Винсент почувствовал, как напряжение, которое он носил в себе весь вечер, наконец отпускает. Как плечи опускаются, как пальцы перестают дрожать, как сердце перестает колотиться где-то в горле. — Ты знаешь, — сказал он, — без тебя я бы не справился. — Знаю. — Я серьезно. — Я тоже серьезно. Винсент хотел сказать что-то еще — что-то важное, что-то, что он не решался произнести вслух все эти дни, — но Аластор вдруг сделал шаг назад, и его рука скользнула с плеча Винсента на шею, и он наклонил его назад. Настоящий танец — как в старых фильмах, когда мужчина ведет женщину, и она прогибается, и её волосы касаются пола. Винсент не успел ничего понять. Он просто почувствовал, как его спина выгнулась, как ноги подкосились, как очки съехали на кончик носа — и мир стал расплывчатым, мягким, почти нереальным. — Твои очки, — сказал Аластор, ловко снимая их с его лица. — Они тебе не нужны. — Я ничего не вижу без них! — возмутился Винсент, но Аластор уже бросил очки на диван, и они затерялись среди подушек. — У тебя красивые глаза. Это грех — прятать их за стекляшками. Он знал, что краснеет. Он чувствовал, как щеки заливает жаром, как кончики ушей становятся розовыми, как он смущается — по-настоящему, искренне. И от этого смущался еще больше. — Ты... — начал он, но Аластор уже выпрямил его, и они снова стояли лицом друг к другу. — Что я? — Ты... это... неприлично. — Что именно? То, что я сказал, что у тебя красивые глаза? Или то, что я забрал у тебя очки? — И то, и другое. Аластор рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. — Винни, ты невыносим. — Я знаю. — Ты знаешь, что сейчас выглядишь так, будто тебя только что поцеловали, хотя никто тебя не целовал? Винсент покраснел еще сильнее. — Заткнись. — Не надейся. — Тогда я заберу твои очки. Аластор попятился, но Винсент был быстрее — он сделал резкий шаг вперед, перехватил руку Аластора, развернул его и, пользуясь тем, что Аластор потерял равновесие, стащил очки с его лица. Аластор ахнул — не от страха, от неожиданности. — Отдай, — сказал он, и в его голосе не было угрозы — только веселье. — Не отдам, — ответил Винсент, пряча очки за спину. — Отдай, или я сделаю тебе больно. — Что ты сделаешь? Наступишь мне на ногу? Ты уже делал это трижды. — Четвертый будет последним. Аластор сделал выпад. Винсент увернулся, очки звякнули, ударившись друг о друга. Аластор сделал еще один выпад — Винсент отскочил к дивану. Аластор прыгнул — Винсент перекатился через спинку дивана и оказался на полу, сжимая очки в кулаке. — Ты ведешь себя как ребенок, — сказал Аластор, нависая над ним. — Ты первый начал, — ответил Винсент, отползая назад. — Я? Я просто сказал, что у тебя красивые глаза. Ты начал воровать мои очки. — Ты первый забрал мои! — Я их аккуратно снял и положил на диван. Ты стащил мои и спрятал за спину! — Это разные вещи! — Абсолютно одинаковые! Аластор прыгнул на него. Они покатились по полу — два взрослых мужчины, сцепившись в борьбе за очки, которые были явно дороже всего, что их окружало. Аластор оказался сверху, попытался вырвать очки из руки Винсента, но Винсент сжал кулак так сильно, что те почти хрустнули. — Ты сломаешь их! — Ты первый сломал мои! — Я их не ломал! Я их положил! — Ты бросил их! — Я аккуратно положил! — Ты швырнул их! — Я положил! И они в порядке! — А если нет?! — Тогда купишь себе новые! Аластор попытался разжать его пальцы — Винсент зашипел от боли, но не разжал. Тогда Аластор схватил его за запястье и вывернул руку — Винсент перекатился, увлекая Аластора за собой, и они снова покатились, сшибая стулья, задевая ножки стола, пугая цихлид в аквариуме, которые в панике метались из стороны в сторону. В какой-то момент Винсент оказался на спине, Аластор сидел на нем верхом и пытался разжать его кулак обеими руками. — Отдай, — прошипел он. — Не отдам, — простонал Винсент, потому что Аластор сидел на его грудной клетке, и дышать становилось трудно. — Отдай, или я задушу тебя. — Угроза убийством? Серьезно? — Сомневаешься в моих способностях? Винсент сделал последнюю попытку — рванулся вбок, вывернулся из захвата, перекатился, оказался сверху. Аластор ахнул — на этот раз от того, что его прижали к полу. — Я выиграл, — сказал Винсент, тяжело дыша. — Ты просто отсрочил неизбежное. — Звучит угрожающе. — Это и есть угроза. Винсент усмехнулся. Очки всё еще были зажаты в его кулаке. Аластор смотрел на них, потом на Винсента, потом снова на очки. — Ладно, ты победил. — Правда? — Нет. — Аластор резко дернулся, Винсент потерял равновесие, и они снова покатились по полу, ударившись о ножку дивана. Винсент выругался. Аластор выругался в ответ. В конце концов Аластор просто перестал бороться за очки и начал щекотать Винсента. — Только не это! — заорал Винсент, скручиваясь в клубок. — Не это! Я сдамся! Сдаюсь! Он разжал кулак, и очки упали на пол. Аластор мгновенно подхватил их, отполз на безопасное расстояние, надел и посмотрел на Винсента с торжествующей улыбкой. — Я же говорил, — сказал он, поправляя дужки. — Неизбежное. Винсент лежал на полу, раскинув руки, тяжело дыша, и чувствовал, как его губы растягиваются в улыбку — такую широкую, такую искреннюю, что она почти болела. — Ты жульничал. — Я импровизировал. — Аластор поднялся, отряхнул пиджак, потом протянул руку Винсенту. — Вставай, старина. Винсент взял его за руку. Аластор потянул его вверх — и на секунду, прежде чем Винсент успел встать на ноги, Аластор наклонился и поцеловал тыльную сторону его руки. Губы были теплыми, сухими, и это прикосновение обожгло Винсента сильнее, чем любой поцелуй в губы, который он когда-либо получал. — Будь аккуратнее в своем возрасте, Винни, — сказал Аластор, подмигивая ему. — Кости уже не те. Винсент стоял, глядя на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и не мог вымолвить ни слова. «Ты таешь, — сказал он себе. — Ты буквально таешь. Как мороженое на солнце. Как снег. Как...» — Ты идешь? — спросил Аластор, кивая на диван. — Я налью нам виски. Расскажешь, какие из твоих гостей были самыми идиотскими. — Все, — ответил Винсент, наконец обретая голос. — Они все были идиотами. Клодетт оставила след от помады на моей щеке, Тельма флиртовала с камерой, Джеймс был мрачнее тучи, Хемингуэй... — Пил? — Пил. И говорил про стейки. — Дороти? — Прятала джин в ридикюле. Я видел, как она наливала. Ты был прав. — Очевидно. Они сели на диван — близко, плечом к плечу. Аластор налил виски, протянул бокал Винсенту. Они выпили. Потом еще. Потом еще. И говорили. О гостях, о съемочной группе, о том, как Мэгги чуть не уронила елку, о том, как оператор забыл сменить объектив и первые пять минут эфира Винсент был в кадре крупным планом, хотя должен был быть средним. Аластор смеялся — негромко, почти ласково, и Винсент смотрел на него и думал о том, что этот человек — убийца. Этот человек — убийца, и он только что танцевал с ним под медленный джаз, и боролся за очки, и называл его «Винни». И это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме того, что сейчас, в эту минуту, Аластор был рядом, и Винсенту было хорошо. Они проговорили до трех ночи. Виски кончился, и Аластор достал коньяк — «на случай, если ты решишь устроить истерику после эфира», сказал он, и Винсент не стал спорить. Они пили коньяк, и Аластор рассказывал о своем радио, о слушателях, которые звонили и жаловались на котов, и Винсент слушал, и смеялся, и чувствовал, как тяжелеют веки. А потом он просто закрыл глаза — на секунду, только на секунду, чтобы отдохнуть, — и провалился в сон. Он проснулся от того, что голова затекла на плече Аластора, а Аластор все еще говорил — что-то про Тиану и её ресторан, и про то, как принц Навин умудрился наступить на хвост крокодилу на свадьбе. Винсент не стал открывать глаза. Он просто слушал. И улыбался. Снег падал за окном. Часы на стене пробили четыре. Потом пять. Потом шесть. Аластор замолчал. Винсент почувствовал, как его плечо коснулась чья-то голова, и услышал ровное, спокойное дыхание. Аластор уснул. Они так и сидели на диване — два взрослых мужчины, прижавшись друг к другу, и снег падал за окном, укрывая Нью-Йорк белым саваном. Рождество наступило. Они его проспали.