Частота ненависти

Вода в кране пошла ржавая. Винсент смотрел на неё, держа стакан, и думал, что это символично: Новый год кончился, деньги кончились, даже город, кажется, выдыхает после праздников серой, жидкой слякотью. Январь на Манхэттене был не временем года, а наказанием. Снег превращался в грязное месиво под ногами пешеходов, небо висело низко, как потолок в дешёвой забегаловке, а воздух пах выхлопными газами и отчаянием домохозяек, которые не знали, чем занять детей до весны. Винсент выключил кран. Ржавая вода ушла в слив, оставив на эмали раковины рыжий налёт — как память о чём-то, что лучше забыть, но не получается. Он стоял в ванной в одних брюках, подтяжках и расстёгнутой рубашке, смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале и пытался вспомнить, когда в последний раз спал больше четырёх часов. Рождественский выпуск прошёл. Рейтинги взлетели. Лоуренс жал руку так, будто Винсент был его любимым племянником, а не наёмным убийцей конкурентов. И всё равно он чувствовал себя так, будто его переехал грузовик, а потом водитель вышел, посмотрел и сказал: «Нет, ещё не готов» — и переехал снова. Зеркало отражало мужчину с разноцветными глазами, тёмными кругами под ними и странной, почти больной улыбкой, которая не сходила с лица с того самого момента, как он проснулся. Улыбка была не радостной. Где Аластор? Он не помнил, как вернулся домой в рождественскую ночь. Помнил танец. Помнил борьбу за очки. Помнил, как они упали на диван, и Аластор рассмеялся — тем смехом, от которого по коже бежали мурашки. А потом — провал. Темнота. И утро, в котором он проснулся один. Аластор не спал рядом. Аластор вообще, кажется, не спал — потому что на диване была только одна вмятина, его собственная. Подушка лежала на полу, одеяло свешивалось с кресла, и весь этот беспорядок выглядел так, будто Винсент метался в одиночестве, а не делил постель с другим человеком. Он провёл рукой по щеке — небритой, колючей. В зеркале отражался бледный, опухший мужчина, который три года назад смотрелся бы в это же зеркало и видел «Золотого мальчика». Теперь он видел только усталость. Из кухни донёсся звон посуды. Винсент вздрогнул, схватился за край раковины, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и больно. Аластор. Он выскочил из ванной, прошлёпал босыми ногами по коридору, влетел на кухню — и замер. Аластор стоял у плиты в его халате, который Винсент купил в Италии, заплатил целое состояние, и который теперь был перепачкан томатным соусом на левом рукаве. На плите шипела сковорода, в ней что-то жарилось, пахло луком, чесноком, копчёной колбасой — тем самым запахом, который превращал кухню из помещения для приёма пищи в место силы. — Доброе утро, старина, — сказал Аластор, не оборачиваясь. — Я уж думал, ты до обеда проспишь. Завтрак почти готов. Винсент стоял в дверях, привалившись к косяку, и чувствовал, как его колени подгибаются. От облегчения. От страха. От той странной, липкой нежности, которая поднималась откуда-то из живота и сжимала горло. — Я думал, ты ушёл, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, как у курильщика со стажем. — Ушёл? Куда? — Аластор обернулся, и его улыбка была широкой, тёплой, почти домашней. — В Новом Орлеане сейчас дожди. А здесь — снег. Я выбрал снег. Он кивнул на окно, за которым действительно падали редкие хлопья, кружились в утреннем свете и таяли на подоконнике, не долетая до земли. Винсент проследил за его взглядом и вдруг осознал, что смотрит не на снег, а на отражение Аластора в стекле. Отражение было резким, чётким — как у любого живого человека. Он выдохнул. — Ты меня напугал. — Я? — Аластор приподнял бровь. — Чем? — Тем, что ты есть. Сказал — и пожалел. Слишком честно. Слишком открыто. Для человека, который два дня назад ещё считал Аластора врагом, это прозвучало как признание в чём-то большем, чем простое сожительство. Аластор помолчал секунду, потом усмехнулся и вернулся к плите. — Садись, Винни. Яичница с беконом. И кофе с цикорием. Ты сегодня явно не в форме. Винсент сел. Сел за стол, который Аластор уже накрыл — салфетки, приборы, даже маленькая вазочка с веточкой остролиста, которую Винсент не заметил раньше. Всё было разложено с той аккуратной небрежностью, которая отличала Аластора: вилка слева, нож справа, салфетка сложена треугольником, остролист — чуть криво, будто его поставили, когда никто не видел. — Ты где взял остролист? — спросил Винсент, чувствуя, как его пальцы сами тянутся к вазочке. — В магазине. Ты спал, я сходил. — В каком магазине? Аластор пожал плечами, выключая плиту и перекладывая яичницу на тарелку. — В том, который на углу. «У Джованни». Или «У Марио». Не помню. Они все на одно лицо. Винсент хотел спросить, откуда у Аластора деньги, но передумал. Не потому что ответ был очевиден, а потому что вопрос показался неуместным — как спрашивать у призрака, почему он не оставляет следов на полу. Он взял вилку, отправил в рот кусок яичницы — идеальная, желток целый, белок схваченный, но не резиновый — и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. От того, что Аластор здесь. От того, что утро началось не с тишины и статики, а с запаха цикория и чужого присутствия. — Ты сегодня куда-то собираешься? — спросил Аластор, садясь напротив и пододвигая к себе чашку. — В студию, — ответил Винсент, жуя. — Лоуренс звонил вчера. Сказал, есть разговор. — О чём? — Не сказал. Велел прийти к десяти. Аластор кивнул, сделал глоток кофе, поморщился — кофе был слишком горячим — и улыбнулся. — Наверное, повышение. — С чего ты взял? — Рейтинги выросли. Последний выпуск хвалят. Ты стал не просто ведущим, а продюсером. Логично, что тебе предложат больше. Винсент отложил вилку, посмотрел на Аластора в упор. — Ты говоришь так, будто уже всё знаешь. — Я читаю газеты, Винсент. — Аластор развёл руками. — «Нью-Йорк Таймс» написала: «Уиттман переосмыслил жанр ток-шоу». «Daily News»: «Лучший эфир десятилетия». Даже «Variety» упомянула. Ты теперь звезда. Большая. Настоящая. Не просто «Золотой мальчик». — Я всегда был звездой, — буркнул Винсент, возвращаясь к еде. — Конечно, — усмехнулся Аластор. — Просто раньше это знал только ты, а теперь в курсе все. Они доели завтрак в тишине, но тишина была не тяжёлой, а почти уютной — такой, какая бывает между людьми, которые давно знают друг друга и не нуждаются в словах. Винсент вымыл посуду, Аластор убрал остатки еды в холодильник. Их движения синхронизировались сами собой: один открывал кран, другой подавал тарелку, один вытирал стол, другой складывал салфетки. Это было странно. Это было неправильно. Это было… хорошо. — Ты сегодня будешь дома? — спросил Винсент, надевая пальто в прихожей. — Зависит от того, что ты хочешь. — Я хочу, чтобы ты никуда не уходил. Сказал — и снова пожалел. Потому что Аластор посмотрел на него долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на удивление, а потом — на что-то другое, более тёплое, почти нежное. — Я никуда не уйду. Винсент кивнул, вышел в коридор, нажал кнопку лифта и простоял так минуту, прежде чем вспомнил, что лифт в их доме не работает уже три года. Он спустился пешком, чувствуя, как его пальцы дрожат, и не мог понять — от холода, от нервов или от того, что Аластор только что пообещал остаться. Здание студии на Западной 34-й улице встретило его запахом кофе, лампового масла и свежей краски. Гирлянды уже сняли, ёлку вынесли, и коридоры выглядели голыми, будто их ободрали до костей. Винсент прошёл к своему кабинету — теперь у него был отдельный кабинет, с табличкой на двери: «Винсент Уиттман, ведущий», — и остановился. Табличка была новой. Блестящей. С золотыми буквами. Он потрогал её пальцем — холодная, гладкая, как намогильная плита. — Мистер Уиттман! Мэгги выскочила из-за угла, как всегда — с растрёпанными рыжими волосами, с блокнотом в руках, с жвачкой во рту. Она выглядела так, будто бежала марафон: щёки красные, глаза блестят, на лбу испарина. — Мистер Лоуренс ждёт вас! Вас! Лично! Он сказал, что это срочно! Я подумала, может, вы опоздали, но вы вовремя, слава богу! — Мэгги, — перебил Винсент, — дыши. — Я дышу! Я просто волнуюсь! Это же вы! И мистер Лоуренс! И я должна была передать, но вы не пришли, а я не знала, звонить или не звонить, потому что он не велел звонить, а велел передать лично, но вы… — Мэгги, — повторил Винсент, положив руку ей на плечо. — Дыши. Глубже. Теперь выдохни. Ещё раз. Теперь скажи: где он? — В своём кабинете. — Спасибо. Он пошёл к лестнице, но на полпути обернулся. — Мэгги, табличка на моей двери… откуда она? — Мистер Лоуренс заказал ещё до Рождества. Сказал: «Уиттман теперь не просто ведущий, Уиттман — лицо канала. Пусть все знают». Вы рады? Винсент посмотрел на табличку. Золотые буквы блестели в тусклом свете коридора. — Не знаю. Кабинет Лоуренса пах сигарами и полировкой для мебели — тем же самым запахом, который Винсент помнил с первого дня работы на канале. Запах власти. Запах денег. Запах людей, которые принимают решения и никогда не несут за них ответственность. Лоуренс сидел за столом, но не в своём обычном кресле — он стоял у окна, повернувшись спиной к Винсенту, и смотрел на улицу, где редкие прохожие пробирались по мокрому тротуару. Сигара тлела в пепельнице, дым поднимался к потолку тонкой струйкой. Лоуренс повернулся. Его лицо — лицо бульдога, с тяжёлой челюстью и глубокими морщинами — не выражало ничего. Ни радости. Ни злости. Только усталость и, возможно, какое-то странное, почти отцовское удовлетворение. — Рейтинги, — сказал он, возвращаясь за стол и садясь. — Твои рейтинги, Винсент, выше, чем у кого-либо на канале за последние пять лет. Ты обошёл «Вечерние новости». Ты обошёл «Шоу Эда Салливана». Ты обошёл даже гребаную «Мыльную оперу», которую смотрят все домохозяйки от Мэна до Калифорнии. Винсент молчал. Он знал цифры. Он их выучил наизусть ещё вчера, когда Лоуренс позвонил и сказал: «Приходи завтра, есть разговор». — Люди наверху, — продолжил Лоуренс, доставая из ящика стола папку, — хотят тебя использовать. Не как ведущего. Не как продюсера. Как… бренд. — Бренд? — Бренд, Винсент. Имя. Лицо. — Лоуренс бросил папку на стол, и бумаги рассыпались веером. — Вот, посмотри. Это проект нового ночного блока программ. «Уиттман-хаус». Винсент поднял папку, открыл, пробежал глазами первую страницу. Крупный шрифт, жирные буквы, логотип, которого он никогда не видел: силуэт микрофона, перечёркнутый лучом прожектора. «Уиттман-хаус. Ночное шоу с Винсентом Уиттманом. Премьера — весна 1934 года». — Что это? — Это твоё будущее, — ответил Лоуренс, зажигая новую сигару. — Ты получаешь собственный офис, команду, бюджет и полный творческий контроль. Ты сам выбираешь гостей, сам пишешь сценарии, сам решаешь, как будет выглядеть шоу. Мы даём тебе деньги, время и свободу. А ты даёшь нам рейтинги. — И название? «Уиттман-хаус»? — Временное. Можешь придумать своё. — Лоуренс выпустил дым в потолок. — Ты не просто ведущий, Винсент. Ты становишься… институцией. Винсент смотрел на папку, на бумаги, на логотип, который, вероятно, кто-то рисовал неделями, и чувствовал… пустоту. Холодную. Липкую. Такую, которая бывает, когда получаешь то, чего хотел всю жизнь, и понимаешь, что это не делает тебя счастливым. — И когда я должен начать? — Через месяц. — Лоуренс откинулся в кресле. — Команду соберёшь сам. Сценарий напишешь сам. Я тебе не нянька. Ты справишься. — А если нет? — Ты всегда справляешься, Винсент. Это твоё проклятие. Они помолчали. Лоуренс докурил сигару, затушил её в пепельнице, посмотрел на Винсента долгим взглядом. — Кстати, — сказал он, открывая ящик стола и доставая пригласительный билет, — это тебе. Не знаю, пригодится или нет, но… держи. Винсент взял билет. Кремовый, с золотым тиснением, на котором было написано: «Ежегодный бал Ассоциации телевизионных продюсеров. 15 января. Отель «Плаза». Форма одежды: официальная. Приглашается гость». — Я могу привести кого-то? — Можешь. — Лоуренс пожал плечами. — Хоть свою мать. Хоть того саксофониста, которого ты притащил из Луизианы. Хоть призрака. Мне всё равно. Главное — чтобы ты был. Винсент сжал билет в руке. Бумага была плотной, почти резиновой на ощупь. — Спасибо. — Не благодари. Отработаешь. Винсент вышел из кабинета, прошёл по коридору, спустился на свой этаж. У двери своего кабинета он остановился, посмотрел на табличку с золотыми буквами, потом на пригласительный билет в руке. «Можешь привести хоть призрака». Усмехнулся. Сунул билет во внутренний карман пиджака — туда, где лежала фотография матери, запасная купюра на чёрный день и белая карточка с красной каймой. «Аластор Уэллс». Он не заметил, как карточка оказалась в его руке. Вытащил, посмотрел на имя, написанное каллиграфическим почерком. В такси он думал о том, что скажет Аластору. О повышении. О новом шоу. О бале, на который его пригласили. Таксист вез его по заснеженным улицам, и Винсент смотрел в окно, на людей, которые кутались в пальто, на детей, лепивших снеговиков, на продавцов горячих каштанов, чьи тележки дымились на углах. Город жил своей жизнью. Винсент достал карточку Аластора, прочитал имя, перевернул. На обороте было что-то написано. Мелко, карандашом, почти неразборчиво. Он поднёс карточку к глазам. «Ты не один. Но это не значит, что я р͠еͫа͞л͠ен». Почерк был его собственным. Винсент сжал карточку так, что она смялась. Хотел выбросить, но вместо этого сунул обратно в карман. — Приехали, сэр, — сказал таксист, останавливаясь у дома на улице Рояль. Винсент расплатился, вышел, поднялся по лестнице, открыл дверь. Квартира пахла джамбалайей и цикорием. — Аластор! — позвал он, снимая пальто. — На кухне! — донеслось из глубины. Винсент прошёл на кухню. Аластор стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На нём была его обычная пижама — полосатая, синяя, с вытянутыми коленями, — и фартук в клетку, который Винсент никогда не видел раньше. — Как прошло? — спросил Аластор, не оборачиваясь. — Повышение. — Я же говорил. — Новое шоу. Ночной блок. «Уиттман-хаус». Аластор обернулся, и его улыбка стала шире — почти одобрительной. — Поздравляю, Винни. Ты добился того, чего хотел. — И ещё, — Винсент достал из кармана пригласительный билет, положил на стол. — Бал продюсеров пятнадцатого января. Отель «Плаза». Приглашается гость. Аластор посмотрел на билет, потом на Винсента. — Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — Не хочешь? — спросил Винсент, чувствуя, как его горло сжимается. — Я не хожу на балы, Винсент. Я сижу дома, слушаю джаз и пью виски. Я — радио-ведущий из Луизианы. Моё место — в будке, а не в отеле «Плаза» среди богатых белых людей, которые будут смотреть на меня как на грязь. — Они будут смотреть на тебя как на моего гостя. — А это лучше? Винсент молчал. Аластор вернулся к плите, помешал джамбалайю, попробовал, добавил соли. — Я подумаю, — сказал он наконец. — Но не обещаю. Винсент кивнул, сел за стол, уставился в столешницу. Пальцы дрожали — он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Ты сегодня пойдёшь к Эндрю? — спросил Винсент, меняя тему. — Вообще-то, да. — Аластор выключил плиту, накрыл кастрюлю крышкой. — Он звонил утром. Сказал, что написал новую вещь и хочет, чтобы я послушал. — Ты разговаривал с ним утром? — По телефону. Винсент почувствовал, как его лицо заливает краска. — Я не слышал звонка. Аластор повернулся к нему, и его улыбка стала тоньше: — Может, ты спал, Винсент. А может, телефон звонил в моей комнате. У меня есть свой телефон, знаешь ли. — Откуда? — Купил. — Аластор снял фартук, повесил его на спинку стула. — На твои деньги. Ты оставил на тумбочке, помнишь? Винсент хотел сказать, что не оставлял. Но слова застряли в горле. Винсент резко обернулся. Аластор стоял у плиты, живой, тёплый, настоящий. — На что ты смотришь? — спросил Аластор, и в его голосе прозвучало что-то похожее на беспокойство. — Ничего, — ответил Винсент, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Просто… у тебя лицо бледное. — Из твоих уст это звучит как комплимент. Винсент хотел сказать что-то ещё, но не смог. Он просто сидел за столом, сжимал пальцы в кулаки и смотрел на Аластора, который двигался по кухне, ставил тарелки, наливал воду в стаканы. Всё выглядело нормально. Слишком нормально. Ты сходишь с ума. Ты — «Золотой мальчик», у которого едет крыша. Ты — убийца, у которого начались галлюцинации. Ты — Винсент Уиттман, и ты боишься собственного отражения. — Я схожу к Эндрю, — сказал Аластор, снимая с вешалки пальто. — Вернусь поздно. Джамбалайя в кастрюле. Не сожги квартиру. — Аластор. — Да? — Ты… — Винсент запнулся, подбирая слова. — Ты вернёшься? — Я всегда возвращаюсь, Винни. Ты же знаешь. Дверь закрылась. Винсент остался один. Он сидел на кухне, слушал, как капает вода из крана, и думал о том, что Аластор не оставил следов. Никаких. Ни волоска на подушке, ни отпечатков пальцев на стакане, ни крошек на столе. Только еда, которую Винсент не мог приготовить сам — потому что не умел готовить. Только запах — ландыш и статика. Только ощущение чужого присутствия, которое становилось всё более призрачным с каждой минутой. За окном смеркалось, фонари зажигались один за другим, и снег снова падал — крупный, пушистый, укрывающий город белым саваном. — Где ты? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. Через два дня, вечером, Винсент сидел в клубе «Виллидж Вэнгард» и слушал, как Эндрю Керн играет на саксофоне. Клуб был полупустым — январь, середина недели, публика предпочитала сидеть дома у каминов, а не ходить по джазовым забегаловкам. Но те, кто пришли, слушали внимательно, почти благоговейно. Эндрю играл блюз — медленный, тягучий, с надрывом. Его саксофон плакал, смеялся, задыхался, и в каждой ноте слышалось что-то личное, интимное, будто он рассказывал историю, которую не решался произнести вслух. Винсент сидел за столиком у сцены, сжимая в руке стакан с виски, и смотрел на Эндрю так, будто видел его впервые. Не как на мальчишку с вечно взъерошенными волосами и саксофоном в чехле. Как на мужчину, который прошёл путь от новоорлеанской дыры до нью-йоркской сцены. Как на того, кто не боялся говорить правду — даже если эта правда была неудобной. Эндрю закончил играть, зал зааплодировал, кто-то крикнул «браво!». Он поклонился — легко, почти небрежно, — и сошёл со сцены, держа саксофон в руке. Направился прямо к столику Винсента. — Ты пришёл, — сказал он, садясь напротив и жестом подзывая официанта. — Ты звонил, — ответил Винсент. — Сказал, что у тебя есть что-то важное. — Есть, — кивнул Эндрю, принимая от официанта виски и делая глоток. — Но сначала… как ты? — В каком смысле? — В прямом. — Эндрю поставил стакан, посмотрел на Винсента в упор. — Ты выглядишь так, будто не спал неделю. Под глазами круги, руки дрожат, и ты смотришь на сцену так, будто ищешь кого-то, кого там нет. — Я просто устал, — ответил Винсент, отводя взгляд. — Новогодний выпуск, потом повышение, теперь новое шоу… Лоуренс дал мне карт-бланш, но это значит, что работать нужно в два раза больше. — Аластор тебе помогает? Вопрос прозвучал естественно, без подтекста. Эндрю смотрел на Винсента с искренним любопытством, как друг, который интересуется жизнью другого друга. — Да, — ответил Винсент. — Он… он хороший редактор. Мы переписали сценарий вместе. — Я рад, — сказал Эндрю, и его голос потеплел. — Вы всегда хорошо работали в паре. Ещё в Новом Орлеане было видно, что вы друг друга дополняете. Винсент почувствовал, как его пальцы сжимают стакан сильнее, чем нужно. — Ты вчера с ним виделся? — спросил Эндрю, делая ещё глоток. — Я звонил ему днём, хотел пригласить на концерт, но трубку никто не взял. Наверное, был занят. — Он… да, он был занят, — ответил Винсент, чувствуя, как его горло сжимается. — Мы работали над сценарием допоздна. Он, наверное, забыл про телефон. — Зато сегодня он свободен? — Эндрю откинулся на спинку стула, улыбнулся. — Я написал новую вещь. Хочу, чтобы он послушал. У него всегда было хорошее чутьё на джаз. Винсент молчал. В голове пульсировала одна мысль, такая простая и такая страшная, что он не решался её озвучить. Но вслух он сказал: — Он придёт. Обязательно. Эндрю кивнул, допил виски, поставил стакан. — Знаешь, Винсент, — сказал он, и в его голосе появилась та самая теплота, которая заставляла женщин плакать, а мужчин — завидовать его искренности, — я скучаю по тем временам, когда мы все были в Новом Орлеане. Ты, я, Аластор. «АрХаус», джаз до утра, разговоры ни о чём. Иногда мне кажется, что это был сон. — Мне тоже, — ответил Винсент, и эти слова вырвались сами собой, без контроля, без фильтрации. Эндрю посмотрел на него долгим взглядом. В его чёрных глазах отражались огни сцены — маленькие, дрожащие точки света, похожие на далёкие звёзды. — Ты в порядке? — Да, — ответил Винсент слишком быстро. — В полном. — Врёшь, — усмехнулся Эндрю, но усмешка была мягкой, почти ласковой. — Но я не буду допытываться. Когда захочешь поговорить — я здесь. Он протянул руку и накрыл пальцы Винсента своей ладонью. Тёплой, шершавой, с мозолями от саксофона. Винсент не отдёрнул руку. Не потому что хотел, а потому что боялся, что если уберёт — Эндрю поймёт, что с ним что-то не так. — Спасибо, — сказал он, и слово прозвучало так, будто он прощался. — Только не выключай телефон, — ответил Эндрю, убирая руку и подзывая официанта, чтобы расплатиться. — Я позвоню завтра. Может, втроём сходим куда-нибудь. Давно мы не собирались все вместе. — Давно, — эхом отозвался Винсент. Эндрю расплатился, поднялся, надел пальто. У выхода обернулся. — Передавай привет Аластору, — сказал он, улыбнувшись. — Скажи, что я скучаю по его голосу. — Передам. Эндрю вышел. Дверь клуба закрылась за ним, отрезая уличный шум. Винсент остался сидеть за столиком, сжимая в руке пустой стакан, и смотрел на дверь, за которой исчез Эндрю. «Скажи, что я скучаю по его голосу». Винсент усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти болезненной. Он не знал, передаст ли привет. Он допил остатки виски, поставил стакан, поднялся. В пальто было жарко, но он не снял его — боялся, что если снимет, то замёрзнет. На выходе его окликнул кто-то из музыкантов. — Мистер Уиттман! Эндрю сказал, вы со своим другом придёте послушать новый блюз. Когда ждать? Винсент обернулся. Перед ним стоял контрабасист — пожилой чернокожий мужчина с добрым лицом и седыми висками. — Наверное, когда он будет готов. — Он всегда готов, — усмехнулся контрабасист. — Эндрю — талант. Редкий. Такие раз в сто лет рождаются. Вы ему помогли, это правда? Говорят, вы привезли его в Нью-Йорк. — Привёз, — кивнул Винсент. — Но это он сам. Талант, я имею в виду. — А ваш друг? — контрабасист наклонил голову. — Тот, который тоже из Нового Орлеана? Эндрю говорит, у него голос, как у дьявола. Я бы хотел услышать. Винсент посмотрел на него долгим взглядом. В глазах контрабасиста не было ни намёка, ни подозрения — только искреннее любопытство. — Может быть. Когда-нибудь. Он вышел на улицу. Дождь перестал, но ветер был холодным, пронизывающим. Винсент закурил, сделал затяжку, выпустил дым в серое небо. «Голос, как у дьявола». Он усмехнулся снова — на этот раз почти весело. — Ты слышишь, Ал? — сказал он в пустоту. — Тебя хотят услышать. Вживую. Не по радио. Ветер унёс слова, разбил их о стены домов, смешал с выхлопными газами и городским шумом. Винсент затушил сигарету, поймал такси и уехал. Вернувшись домой, Винсент застал Аластора на диване. В пижаме, с книгой в руках, с очками на кончике носа. На столике рядом стоял наполовину пустой стакан с виски, и из кухни тянуло чем-то пряным — Аластор, видимо, снова экспериментировал с приправами. — Эндрю передавал привет, — сказал Винсент, снимая пальто и вешая его на вешалку. — И сказал, что написал новую вещь. Хочет, чтобы ты послушал. Аластор отложил книгу, снял очки. — Новую вещь? Это интересно. О чём? — О человеке, который приехал в большой город и влюбился в того, кто его сюда привёз, — ответил Винсент, проходя в гостиную и опускаясь в кресло напротив. — Я слушал сегодня. Это… тяжело. В хорошем смысле. Как будто он играет не саксофоном, а своими нервами. Аластор усмехнулся, потянулся за стаканом, сделал глоток. — Эндрю всегда умел превращать боль в музыку. Это редкость. Даже среди великих. — Ты сегодня не выходил? — спросил Винсент, кивнув на пижаму. — Выходил. Утром. Сходил в магазин, купил специй. Твоя кухня — это катастрофа, Винни. У тебя даже паприки нет. — Я не знаю, что такое паприка. — Именно. — Аластор поставил стакан, поднялся, потянулся — хрустнул позвоночником так, что Винсент поморщился. — Будешь ужинать? Я приготовил гумбо. Не такое, как в Новом Орлеане, но близко. — Буду. Аластор ушёл на кухню, и Винсент остался один в гостиной, слушая, как гремят кастрюли, как шипит масло на сковороде, как Аластор напевает себе под нос что-то джазовое — старую мелодию, которую Винсент не мог узнать, но которая казалась смутно знакомой. Он сидел в кресле, смотрел на пустой стакан Аластора, на книгу, которую тот читал, — какой-то детектив в мягкой обложке, заложенный на середине, — и думал о том, как странно устроена жизнь. Год назад он ненавидел этого человека. Хотел уничтожить его карьеру, стереть его голос из эфира, сделать так, чтобы никто в Новом Орлеане даже не вспоминал его имени. А теперь он сидел в квартире, ждал ужина, который тот готовил, и чувствовал себя почти… счастливым. Не тем холодным, рассчитанным счастьем победителя, а другим — тёплым, тягучим, почти болезненным, как хорошее виски, которое бьёт в голову не сразу, а через минуту, когда уже поздно пить воду. — Ты идёшь? — крикнул Аластор из кухни. — Гумбо стынет. Винсент поднялся, прошёл на кухню. На столе уже стояли тарелки, ложки, салфетки — Аластор накрыл так, будто ждал гостей, хотя гость был только один. Гумбо дымилось в глубокой миске, пахло морепродуктами, рисом, острой колбасой и чем-то ещё, что Винсент не мог определить — может быть, любовью, может быть, одиночеством, может быть, тем и другим одновременно. Они ели молча. Не потому что не о чем было говорить, а потому что слова были лишними. Винсент чувствовал, как его плечо касается плеча Аластора, когда они оба тянулись за хлебом, как их пальцы почти соприкасаются, когда передают друг другу солонку. Это было… нормально. Слишком нормально для двоих мужчин, которые ещё месяц назад были врагами. — Ты идёшь на бал? — Лоуренс сказал, что я должен. — Винсент отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой. — Это важно для карьеры. Там будут все, кто что-то значит в телевидении. Спонсоры, продюсеры, звёзды. — И ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? Вопрос прозвучал ровно, без намёка, без ожидания. Аластор просто спросил, как спрашивают «ты хочешь кофе?» или «ты будешь десерт?». — Я не знаю, — честно ответил Винсент. — Часть меня хочет, чтобы ты был рядом. Другая часть боится, что если ты придёшь, то… всё станет слишком реальным. — Слишком реальным? — Аластор поднял бровь. — Я реален, Винсент. Я сижу напротив тебя. Я могу доказать. — Как? — Могу ударить тебя. Винсент усмехнулся, покачал головой. — Не надо. — Тогда в чём проблема? — В том, что другие не увидят тебя так, как я. Аластор помолчал, потом его улыбка стала чуть задумчивее. — Ты боишься, что я буду выглядеть неуместно? Что я — креол из Луизианы — испорчу твой идеальный образ? — Нет, — слишком быстро сказал Винсент. — Я боюсь, что они будут смотреть на тебя так, будто ты — моя слабость. А я не могу позволить себе слабостей. Не сейчас. Не когда я на вершине. Аластор кивнул, как будто услышал то, что ожидал. — Тогда я не пойду. — Я не просил тебя не ходить. — Но я вижу, что тебе будет спокойнее, если я останусь дома. И я останусь. Потому что я не хочу быть твоей слабостью, Винсент. Я хочу быть твоей силой. А сила — это когда ты знаешь, что кто-то ждёт тебя дома. Даже если никто об этом не знает. Винсент смотрел, как Аластор моет посуду, как его руки — смуглые, длиннопалые, с аккуратно подстриженными ногтями — двигаются плавно, уверенно, почти танцуют. И в какой-то момент он встал и обнял мужчину со спины, утыкаясь ему носом в плечо. Вода в кране текла, пар поднимался от раковины, и в этой маленькой кухне, в этом маленьком моменте не было ничего, кроме них двоих. — Я не хочу идти без тебя. — Ты пойдёшь, — ответил Аластор, не оборачиваясь. — Ты пойдёшь, потому что это твой шанс. И ты будешь там сиять, Винсент. Ты будешь сиять так ярко, что никто не заметит, что ты один. — Я не один. Аластор повернулся, и его лицо оказалось так близко, что Винсент чувствовал его дыхание — тёплое, с привкусом цикория и виски. — Ты не один. Потому что я всегда с тобой. Даже если меня не видно. Винсент сжал пальцы на плечах Аластора, потом медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть, провёл рукой по его шее, остановился на затылке. Аластор не отстранился. Не улыбнулся своей широкой, неизменной улыбкой. Просто смотрел на Винсента снизу-вверх своими красновато-карими глазами, и в них не было ничего, кроме спокойного ожидания. — Поцелуй меня. Пожалуйста. Аластор наклонился. Поцелуй был долгим, тёплым, почти невесомым. Губы Аластора пахли паприкой и ещё чем-то сладким — может быть, тем десертом, который он так и не предложил. Одна его рука лежала на затылке Винсента, пальцы запутались в волосах, другая — на пояснице, чуть выше, чем положено приличиями. Винсент чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле, как кровь приливает к щекам, как кончики ушей становятся горячими — это дурацкое, детское смущение, которое он не мог контролировать, сколько ни пытался. Когда они отстранились, Аластор улыбнулся. — Теперь ты точно не один. Винсент хотел сказать что-то острое, что-то, что вернуло бы им привычную дистанцию, но вместо этого просто кивнул, уткнулся лбом в плечо Аластора и стоял так, слушая, как бьётся его сердце. Они не заметили, как в коридоре раздался звонок. Винсент отстранился первым. Поправил рубашку — она была помята, хотя он не помнил, когда успел её помять. Посмотрел на Аластора. Тот выглядел спокойным, только щёки чуть покраснели — или это показалось? — Ты пойдёшь? — Открою. Винсент вышел в коридор, подошёл к двери, посмотрел в глазок. На площадке стоял Эндрю. В пальто, без саксофона, с бутылкой вина в руке. Винсент открыл. — Привет, — сказал Эндрю, переступая порог и не дожидаясь приглашения. — Я решил, что мы слишком давно не сидели втроём. Аластор дома? — На кухне. — Отлично. — Эндрю снял пальто, повесил его рядом с пальто Винсента, прошёл на кухню. — Привет, Ал! Я вино принёс. Не спрашивай, какое, я в этом не разбираюсь. Продавец сказал: «Для особого случая». Я подумал — особый случай — это когда мы втроём в одной комнате и никто никого не убил. Аластор рассмеялся — тем самым смехом, от которого по коже бежали мурашки, но Винсент уже привык. — Для особого случая, говоришь? — Аластор взял бутылку, повертел в руках, прочитал этикетку. — Итальянское. Неплохо. Где ты его взял? — В лавке на углу. — В лавке на углу продают только дешёвое пойло. — Вот и я о том же, — усмехнулся Эндрю, садясь за стол. — Но продавец был убедителен. Сказал, что это вино пили римские императоры перед тем, как кого-то отравить. — Звучит как комплимент твоим кулинарным способностям, — заметил Винсент, садясь напротив. — Мои кулинарные способности ограничиваются умением открыть бутылку, — ответил Эндрю, доставая штопор из кармана. — Но это я умею делать хорошо. Он открыл вино, разлил по стаканам. Аластор достал из холодильника сыр и виноград — откуда-то, Винсент не заметил, когда он успел это купить. Трое мужчин сидели за маленьким кухонным столом, пили вино, ели сыр и говорили о том, о чём говорят старые друзья: о музыке, о Нью-Йорке, о том, как Эндрю чуть не опоздал на концерт, потому что заснул в такси, а водитель уехал в другой конец города. Он не знал, правда это или нет. Но в этот момент — когда Эндрю смеялся, а Аластор погладил его по руке, заметив, что он загрустил, — Винсент готов был поклясться, что всё это настоящее. Каждое слово, каждый взгляд, каждый глоток вина, который они делили. Они проговорили до полуночи. Эндрю ушёл, когда за окном уже не было ни души, и Винсент закрыл за ним дверь, прислонившись к косяку. — Он хороший, — сказал Аластор, появившись в коридоре с бокалом в руке. — Ты ревнуешь? — спросил Винсент, не оборачиваясь. — А должен? — Не знаю. — Винсент повернулся. Аластор стоял в дверях кухни, свет из-за его спины падал на пол длинной тенью. — Ты мне нравишься, Ал. Это понятно. Но и Эндрю… он тоже важен. По-другому. — Он — твоя связь с реальностью. А я — твой побег от неё. — Ты — моя реальность, — возразил Винсент. Аластор посмотрел на него долгим взглядом, потом поставил бокал на тумбочку, подошёл ближе. — Поцелуй меня ещё раз, — сказал он. — На прощание перед балом. Чтобы я знал, что ты вернёшься. — Я всегда возвращаюсь, — ответил Винсент, и эти слова показались ему странно знакомыми — будто он уже говорил их раньше. Или слышал от кого-то. Он поцеловал Аластора. Медленно, смакуя, запоминая каждое прикосновение — потому что знал: утром он уйдёт, и весь день они будут врозь, и только вечером, когда он вернётся с бала, уставший и, возможно, пьяный, Аластор будет ждать его на диване с книгой в руках. Как всегда. Как всегда. Винсент отстранился, провёл большим пальцем по скуле Аластора, чувствуя под кожей тепло. — Я люблю тебя. Слова вырвались сами. Он не планировал их. Не репетировал перед зеркалом, не вписывал в сценарий. Они просто пришли — и остались. Аластор не ответил. Но в глазах было что-то новое. Что-то, чего Винсент не видел раньше. Удивление? Благодарность? Испуг? Аластор ничего не сказал. Он просто взял Винсента за руку, поднёс к губам и поцеловал костяшки. — Сладких снов, Винни. Завтра будет долгий день. Винсент кивнул, убрал руку, пошёл в спальню. Он лёг в кровать, закрыл глаза. Через стенку было слышно, как Аластор ходит по гостиной, как он выключает свет, как закрывает дверь своей комнаты. И потом — тишина. Только часы тикали на стене, и где-то далеко сигналила машина. Винсент улыбнулся в темноту. — Я люблю тебя, — повторил он, уже засыпая. И ему показалось — или он действительно услышал — тихий голос из-за стены: — Я знаю.