Частота ненависти

— Да что, блять, тут происходит?! Знаете, узнать, что ваш враг, друг, а с недавних пор любовник, оказывается уже давно мертв, крайне необычно. Особенно трудно в такие моменты тяжело удержать остатки рассудка. Винсент метался по комнате уже около часа, выдирая клоки волос с головы, кусая ногти и иногда посматривая в сторону подоконника, на котором все еще сидел его враг, друг, любовник и мертвый голос Нового Орлеана - Аластор Уэллс. Кажется, призрака забавляла вся эта сцена, он не вмешивался, лишь изредка посмеивался, когда вспышки безумия были наиболее яркими. Аластор выглядел как обычно, не считая дырки в голове, крови на лице и того факта, что никто кроме телеведущего мог его видеть. — Блядкий город! Блядские люди! - Винсент не унимался, пока вдруг не остановился напротив Аластора, стремительно шагая к призраку. Или не призраку. Он все равно ничего не понимает. — Ты! — Я! — Аластор выдавил из себя, пытаясь сдержать смех. Не получилось. Он рассмеялся — негромко, почти ласково, как смеются над щенком, который гоняется за собственным хвостом. — Что-то не так, Винни? — Не так?! — Винсент задохнулся от возмущения. — Ты мертв! — Заметно, — кивнул Аластор, коснувшись пальцами дырки в голове. Кровь на его пальцах была настоящей — Винсент это видел. Или ему казалось, что видел. — Я, знаешь ли, не каждый день просыпаюсь с таким макияжем. Для особых случаев. — У тебя дырка в голове! — Винсент почти кричал, хотя в комнате, кроме них, никого не было. Мадам Лефевр куда-то исчезла. Или не исчезла? Винсент не помнил. Всё, что было после её слов «Аластор умер», превратилось в белую статику. — И ты всё ещё улыбаешься! И разговариваешь со мной! Господи, блять, скажи, что я сплю! Аластор подпер щеку рукой. Кровь с его пальцев оставила красный след на скуле, но он не обратил внимания. — Ты спишь, Винсент, — сказал он ласково. — Завтра будет новый, хороший день. Ты проснёшься в своей квартире в Нью-Йорке, сваришь кофе с цикорием, которого у тебя никогда не было, и поймёшь, что всё это был просто кошмар. Ну что, веришь? У Винсента нервно дернулся глаз. Он не верил. Конечно, не верил. Спрашивать у своего же воображения, спит ли он, было крайне глупо. Но сообразительность никогда не была сильной чертой Винсента Уиттмана. Он был упрям. Он был целеустремлён. Он был достаточно умен, чтобы уничтожать конкурентов, и достаточно глуп, чтобы не замечать, как его собственная психика рассыпается на куски. — Ты не воображение, — сказал он, сжимая кулаки. — Ты не можешь быть воображением. Я чувствовал тебя. Я целовал тебя. Ты... ты пах. — Чем? — Аластор поднял бровь. — Ландышем. И статикой. — Статика не пахнет, Винсент. Ты мне это уже говорил. — Значит, я схожу с ума. — Возможно. — Ты мог бы меня успокоить! — А зачем? — Аластор спрыгнул с подоконника — бесшумно, плавно, как падающий лист. Приблизился к Винсенту. Коснулся его плеча. Рука была тёплой.— Тебе нравится сходить с ума, Винни. Тебе нравится, когда мир вокруг тебя рушится, а ты стоишь в центре и смотришь, как летят осколки. Это единственное, что ты умеешь делать по-настоящему хорошо. — Неправда. — Правда. — Аластор убрал руку, отошёл к дивану, сел, закинул ногу на ногу. — Садись, Винни. У нас долгий разговор. Ты хочешь задать мне тысячу вопросов, а я хочу на них ответить, потому что мне надоело смотреть, как ты мечешься по комнате, как загнанный зверь. Это портит твой образ. Винсент стоял, сжимая и разжимая кулаки. Потом сел. В кресло напротив Аластора. То самое, в котором он сидел год назад, когда впервые увидел его в этом доме. — Ты мертв, — сказал он, глядя в пустые красновато-карие глаза. — Да, — кивнул Аластор. — С ноября кажется. — Как? — Неудачная вылазка в лес, скажем так. — И у тебя дырка в голове. — Как проницательно. — Тогда почему ты здесь? — прошептал Винсент. — Почему я вижу тебя сейчас? Почему не раньше? — Потому что раньше ты не был готов, — ответил Аластор, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучало что-то серьёзное. — Ты создал меня таким, каким хотел видеть. Живым. Тёплым. Улыбающимся. Ты придумал мне прошлое, придумал характер, придумал даже запах. Ландыш и статика, Винни? Серьёзно? Я бы выбрал что-то более изысканное. Коньяк и старые книги, например. — Завались. — Ты меня создал, ты меня и терпи, — усмехнулся Аластор. — А теперь, когда правда стала слишком очевидной, чтобы её игнорировать, твой мозг не выдержал, и я стал... таким. — Он постучал пальцем по своей дырявой голове. — Ты видишь меня мёртвым, потому что не можешь больше притворяться, что я жив. Но ты не можешь отпустить меня окончательно. Поэтому я здесь. Наполовину живой. Наполовину мёртвый. Наполовину реальный. Полностью — в твоей голове. Винсент закрыл лицо руками. Посидел так несколько секунд. Потом опустил руки, посмотрел на Аластора. — Новый год, — сказал он. — Мы встречали Новый год вместе. Ты был в зале. Мы танцевали. Ты... — Ты встречал Новый год один, Винни. — Неправда. — Правда. — Аластор покачал головой. — Ты был в студии. Ты вёл шоу. Ты улыбался камере, а потом ты вернулся домой, открыл бутылку виски, включил джаз и уснул на диване. Один. Ты всегда был один. Просто раньше ты этого не замечал. — А письма? — Винсент почувствовал, как его голос дрожит. — Ты писал мне. Я отвечал. У меня есть эти письма. Я... — Ты писал их сам, — перебил Аластор. — Ты садился за стол, брал бумагу, перо и писал моим почерком. Ты придумывал шутки, которые, как тебе казалось, я мог бы сказать. Ты смеялся над ними. Ты прятал их в портфель. Ты перечитывал их по ночам. А потом ты писал ответы — от своего имени. И улыбался, потому что тебе казалось, что ты общаешься с кем-то живым. — Нет. — Да. — Аластор наклонился вперёд, сокращая расстояние. — Ты знаешь это. Просто не хочешь себе признаваться. — А Эндрю? — Винсент вцепился в подлокотники кресла. — Мы с ним встречались. Мы говорили о тебе. Он сказал, что скучает по твоему голосу. — Ты встречался с Эндрю, — кивнул Аластор. — Он действительно был в Нью-Йорке. Он действительно играл в «Виллидж Вэнгард». Ты действительно помог ему с карьерой, но он никогда не говорил обо мне. Потому что он знал, что я умер. Он приезжал на мои похороны, а ты между прочим нет! Как грубо. Ты был в студии, вёл выпуск, который на самом деле был в декабре, но твоя память всё перепутала, потому что время для тебя теперь — это каша из дней и ночей, реальности и вымысла. — Он не говорил, — прошептал Винсент. — Он молчал. Каждый раз, когда мы встречались, он молчал. Я думал, он просто не хочет... а он знал. Он знал, что ты... он знал, что я... — Он боялся за тебя, Винни, и до сих пор боится. Поэтому он смотрит на тебя с такой жалостью в глазах. Поэтому он сказал: «Будь осторожен». Поэтому он не рассказывал тебе правду. Потому что боялся, что ты сломаешься. — Я не сломался. — Ты разговариваешь с мёртвым радиоведущим, у которого дырка в голове. Ты проигнорировал все факты. Ты придумал целую жизнь для человека, которого знал всего несколько месяцев. Ты влюбился в своё воображение. Если это не «сломался», Винсент, то я не знаю, что это. Винсент молчал. В горле пересохло. Глаза щипало — линзы, проклятые линзы, которые он носил полгода, потому что Аластор сказал «у тебя красивые глаза», хотя Аластор никогда этого не говорил, потому что Аластора не было, не было, не было. — А Рождество? — Винсент стиснул зубы. — Ты был в зале. Ты смотрел моё шоу. Мы... — Ты был на сцене, Винсент. Ты вёл своё лучшее шоу, а потом ты посмотрел в пустой угол зала и улыбнулся. Все подумали, что ты улыбаешься камере. Никто не знал, что ты видишь там меня. Никто не знал, что ты улыбаешься мёртвому радиоведущему. Винсент встал. Подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном был Новый Орлеан — жаркий, душный, пахнущий жасмином и смертью. Настоящий. Или нет? Винсент больше ничего не знал наверняка. — Зачем ты вернулся на радио? — спросил он, не оборачиваясь. — В июле. Я слышал твой голос. Это был не я. Я не мог придумать... — Ты не мог придумать? — Аластор усмехнулся. — Винни, ты придумал меня целиком! Ты придумал мою жизнь, мою смерть, моё воскрешение. Ты придумал мои письма, мои поцелуи, мои ночи с тобой. Почему ты решил, что не можешь придумать мой голос на радио? — Потому что я не хочу его придумывать! — выкрикнул Винсент, поворачиваясь. — Я хочу, чтобы ты был настоящим! — А я хочу, чтобы у меня не было дырки в голове, — парировал Аластор. — Но у меня есть и она не заживёт, Винсент. Потому что ты не можешь меня отпустить. Они смотрели друг на друга — живой и мёртвый, настоящий и выдуманный. Тишина в комнате была такой плотной, что её можно было резать ножом. — Почему ты выглядишь так? — спросил наконец Винсент. — Почему сейчас ты... более настоящий? С дыркой? С кровью? Раньше ты был идеальным. А теперь... — Потому что ты устал притворяться, — ответил Аластор. — Ты устал делать вид, что я жив. Ты устал делать вид, что мир вокруг тебя не рассыпается. И теперь твой мозг, твоя психика, твоё больное, израненное сознание показывает тебе правду. Я мёртв. Я всегда был мёртв. — Но ты приехал в Нью-Йорк, — возразил Винсент, хотя его голос уже звучал неуверенно. — Ты жил у меня. Ты... — Ты хотел, чтобы я приехал, — мягко сказал Аластор. — Ты так сильно хотел, что я приехал. Ты создал меня заново — более мягкого, более нежного, более доступного. Ты придумал, что я ревную тебя к Эндрю. Ты придумал, что я готовлю тебе завтрак. Ты придумал, что мы целуемся. Потому что это было то, чего ты хотел. Того, чего настоящий я никогда бы тебе не дал. Винсент молчал. Настоящий Аластор был другим. Холодным. Насмешливым. Он не обнимал Винсента по ночам. Он не целовал его руки. Он не смотрел на него с нежностью. Он смотрел с вызовом, с опасным огнём в глазах, с той самой улыбкой, которая обещала боль. Винсент убил настоящего Аластора. Не физически — он уничтожил его карьеру, заставил уйти с радио. А потом настоящий Аластор умер. И Винсент остался один с чувством вины, которое превратилось в одержимость. — Ты виноват, — сказал Аластор, будто прочитав его мысли. — Ты знаешь это. Ты приехал в Новый Орлеан, разрушил мою жизнь. И ты не можешь себе этого простить. Поэтому ты создал меня снова. Чтобы я простил тебя. Чтобы я полюбил тебя. Чтобы я дал тебе то, чего настоящий я никогда бы не дал. — А что бы дал настоящий ты? — прошептал Винсент. Аластор улыбнулся — широкой, неизменной улыбкой, которая не касалась глаз. — Настоящий я, Винни, выпотрошил бы из тебя все органы и съел их на завтрак. Винсент вздрогнул. В комнате стало холодно — или ему только показалось. — Но ты не настоящий, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Ты — моё воображение. Я сам тебя придумал. И я могу придумать тебя любым. — Можешь, — согласился Аластор. — Но зачем? Ты уже попробовал идеальную версию — ту, что жарила тебе яичницу и целовала перед сном. Она не сделала тебя счастливым. Ты всё равно приехал сюда. Ты всё равно хотел правды. Теперь у тебя есть правда. Я мёртв, Винсент. И ты в этом виноват. — Я не убивал тебя. — Радио было моей жизнью. Ты отнял у меня голос. А без голоса я — никто. Ты забрал моё «я», ты запустил этот механизм, Винни. Ты нажал на курок. — Ты лжёшь. — Я часть твоего воображения, мой дорогой друг. — Аластор коснулся его щеки — пальцы были холодными, мёртвыми. — Но сейчас я говорю всю правду. Ты хотел её услышать. Наслаждайся. Винсент стоял, не двигаясь. Чувствовал, как холодные пальцы скользят по его скуле, по подбородку, по губам. Это было неправильно. Это было больно. Это было... — Я всё равно не верю, что ты — только моё воображение, — сказал он, отстраняясь. — Слишком много деталей. Слишком много... совпадений. — Каких совпадений? — Убийства в Новом Орлеане не прекратились после твоей смерти. Аластор поднял бровь. — Это интересно. И что? — То, что ты — Луизианский убийца. Я видел тебя.. — Или тебе показалось? Ты был ранен. Ты потерял много крови. Ты мог придумать всё, что угодно. — Не мог. — Мог, Винсент. Придумать одно убийство — раз плюнуть. — Но убийства продолжаются! — И ты думаешь, что я — призрак — продолжаю их совершать? — Аластор рассмеялся. — Винни, это уже паранойя. Тебе нужно к врачу! — Не издевайся! — А я и не издеваюсь! Ты — сумасшедший телеведущий, который разговаривает с мёртвым радиодиктором. Ты — убийца, который не может остановиться. Ты — человек, который влюбился в галлюцинацию. И теперь ты пытаешься найти логику там, где её нет. Убийства продолжаются, потому что в Новом Орлеане всегда убивают. Это не я, это город. — А если это не город? — Винсент посмотрел ему прямо в глаза. — Если это кто-то другой? — Тогда тебе придётся это расследовать, — усмехнулся Аластор. — Как в старые добрые времена. Ты — детектив, я — твой верный помощник. Только я мёртв и не могу помочь. Винсент развернулся и вышел из комнаты. Он спустился вниз, в гостиную, где мадам Лефевр сидела в кресле-качалке и вязала. Её руки дрожали. На коленях лежала коробка с сувениром — шарфом, который он ей подарил. Она не открыла её. — Мадам, — сказал Винсент, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У вас есть газеты? Сводки? О том, что произошло в ноябре? Она подняла на него глаза — красные, опухшие. Она плакала, пока он метался по комнате наверху, она плакала внизу. — В ящике стола, месье, — сказала она тихо. — Я... я сохранила их. На случай, если вы... если кто-то... Винсент не дослушал. Он открыл ящик, достал папку. В ней лежали вырезки из газет — «Нью-Орлеан Пикаюн», «Таймс-Пикаюн», местные мелкие листки. Все они были об одном. «Известный радиоведущий найден мёртвым». «WSMB теряет свой голос: Аластор Уэллс был найден мертвым». «Новый Орлеан прощается с радиозвездой». — Вы читали, месье? — спросила мадам Лефевр. — Да, — ответил он, кладя вырезки обратно в папку. — Спасибо. Он поднялся к себе. Аластор сидел на подоконнике. — Ну что? — спросил он, когда Винсент вошёл. — Убедился? — Убийства не прекратились, — сказал Винсент, глядя на него. — После твоей смерти. В городе нашли ещё трёх человек. С теми же... деталями. — Откуда ты знаешь? — Я читал. В газетах после статей о тебе. — Зачем ты читал о преступлениях на похоронной странице? — Аластор усмехнулся. — Потому что я не знал, что ты умер. Я искал упоминания о тебе. А находил их. — И теперь ты думаешь, что это я? Призрак, который продолжает убивать? — Я думаю, что это был не ты, — ответил Винсент, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я думаю, что настоящий Луизианский убийца всё ещё на свободе. А ты... ты просто был удобной фигурой. Креол. Одинокий. Странный. У тебя не было алиби. Ты подходил под описание. — Ты сам меня описал, — напомнил Аластор. — Ты придумал мою вину. — Я видел убийство. — Ты видел то, что хотел видеть. — Я видел, как ты убиваешь человека! — Ты хотел, чтобы я был убийцей. Чтобы мы были похожи. Чтобы у нас была общая тайна. Я дал тебе эту тайну, Винни. Потому что ты хотел её иметь. Но это не значит, что она настоящая. Винсент закрыл глаза. Он чувствовал, как его голова раскалывается на части. Как реальность и вымысел перемешиваются в его сознании, как в калейдоскопе. Как Аластор — живой, мёртвый, настоящий, выдуманный — стоит перед ним и улыбается своей широкой, неизменной улыбкой. — Я хочу проверить, — сказал он, открывая глаза. — Я хочу выяснить правду. — О чём? — Обо всём. О твоей смерти. Об убийствах. О том... — О том, что ты сумасшедший? — перебил Аластор. — Это легко проверить. Сходи к врачу. — Я серьёзно. — Я тоже серьёзно, Винни. Ты — сумасшедший. Это факт. Вопрос в том, насколько сильно ты хочешь это признать. — Я не сумасшедший. — Ты разговариваешь с мёртвым человеком, — мягко сказал Аластор. — У которого дырка в голове. И ты считаешь это нормальным. — Я не считаю это нормальным. — Тогда почему ты не зовёшь врача? Почему не идёшь к психиатру? Почему не рассказываешь всё это Эндрю, который, кстати, сидит сейчас в «Виллидж Вэнгард» и понятия не имеет, где ты и что с тобой? — Потому что... — Винсент запнулся, — потому что ты мне нужен. Аластор поднял бровь. — Я тебе нужен? Или идея обо мне? — Не знаю. — Плохо. Они стояли друг напротив друга — живой и мёртвый, убийца и жертва, создатель и творение. В комнате было тихо. Только где-то далеко играл джаз — настоящий, живой, новоорлеанский. А потом Винсент услышал это. Статику. Винсент подошёл к приёмнику. Повернул ручку. Статика стала громче, потом — голос. «...и вот так, мои дорогие слушатели, наш город продолжает жить своей жизнью. Кто-то умирает, кто-то рождается, кто-то возвращается туда, откуда уехал. Доброй ночи, Новый Орлеан. Доброй ночи, все, кто не спит. И помните: улыбка — это лучшая маскировка. Никто не боится человека, который улыбается». Голос Аластора. Тот самый. Живой. Настоящий. Он посмотрел на Аластора. Призрак стоял у окна, скрестив руки на груди, и улыбался. — Ты слышал? — Я всегда слышу, когда говорю. — Это не ты! Это... это радио! — Или тебе показалось. — Нет! — Винсент выбежал из комнаты, спустился по лестнице, выскочил на улицу. Соседний дом. Он постучал в дверь. Открыла женщина — молодая, с ребёнком на руках. Приезжие. Винсент видел их впервые. — Простите, — сказал он, задыхаясь. — Вы... вы слышали радио? Только что? Голос ведущего? Женщина посмотрела на него с удивлением. — Да, — ответила она. — Мы слушаем эту станцию. Какой-то странный ведущий. Голос приятный, но говорит странные вещи. А что? — Вы знаете, кто это? — Нет. Мы не местные. А что, это важно? Винсент прислонился к косяку. В голове шумело. Статика. Голос. Улыбка. — Нет, — сказал он. — Не важно. Спасибо. Он вернулся в дом. Поднялся на второй этаж. Аластор стоял на лестнице, прислонившись к перилам, и ждал его. — Ну что, — спросил он, наклоняя голову, и его подвески качнулись. — Снова берёшься за расследование, Винни? Винсент смотрел на него — на дырку в голове, на засохшую кровь, на широкую, неизменную улыбку. И чувствовал, как мир вокруг него рушится окончательно. — Кто ты? — прошептал он. Аластор подошёл ближе. Положил руку ему на плечо — холодную, мёртвую, но такую родную. — Твоя самая большая ошибка. И твоё единственное спасение. Он улыбнулся — широко, неизменно — и растворился в воздухе. Осталась только статика. Белый шум, который заполнил всё — дом, улицу, город, жизнь Винсента Уиттмана. Винсент стоял на лестнице, сжимая перила так, что побелели костяшки, и смотрел в пустоту. — Что, блять, происходит? — спросил он у тишины. Только джаз играл где-то далеко — грустный, медленный, как похоронный марш. И радио в комнате наверху всё ещё потрескивало статикой. Шшшшшшшшшшшшшшш.