Любовь во тьме

Оттава, Онтарио, 2 декабря 2026 года Цифровые часы на прикроватной тумбочке режут полумрак хозяйской спальни резким неоновым светом — 5:14 утра, — но никто из них так и не сомкнул глаз. Воздух в квартире кажется перегретым от запаха их горящего в лихорадке щенка. Илья стоит в дверях спальни, чувствуя, как тяжелый ком разделенной на двоих усталости давит на грудь, и наблюдает за тем, как его партнер меряет шагами комнату. Шейн уже полностью одет в свой дорожный костюм «Монреаль Вояжерс», и безупречная темно-синяя шерсть разительно контрастирует с отчаянной, издерганной линией его плеч. Он ходит по одному и тому же узкому кругу у изножья кровати уже почти два часа. Их дочь прижата к его груди, ее маленькие ножки стискивают его талию, как тиски. Лицо глубоко зарыто в изгиб шеи Шейна, а дыхание — влажный, клокочущий хрип, который Илье больно даже слушать. — Больно, — хнычет Айри; ее голос — тонкий, надтреснутый сип, который срывается на последнем слоге. Она судорожно комкает кулачками лацканы дорогого костюма Шейна, крепко зажмурив глаза. — Папочка, мне больно. — Я знаю, малышка. Я знаю, — лихорадочно бормочет Шейн. Он укачивает ее, пружиня на пятках с монотонной, отчаянной энергией. Он не спускал ее с рук с трех часов ночи, когда температура подскочила и она проснулась с криком, что ей очень холодно. Илья смотрит, как Шейн прижимается губами к раскрасневшемуся, пылающему лбу Айри. Шейн закрывает глаза, и Илья улавливает металлический привкус абсолютной, сокрушительной вины своего партнера. Шейну нужно успеть на чартер. Сегодня вечером «Вояжерс» проводят важнейший домашний матч в «Белл-центре», и диктаторское расписание тренера Террио требует, чтобы капитан присутствовал на утренней раскатке. Время Шейна уже на исходе. Если он не выйдет в ближайшие десять минут, то опоздает. — Шейн, — мягко зовет Илья, делая шаг в комнату. Шейн перестает ходить, обращая к Илье больной, воспаленный взгляд. — Я не могу, — говорит он, и его голос ломается. Он прижимает ладонь к затылку Айри, защищая ее так, будто кто-то собирается вырвать ее из его рук. — Я не могу оставить ее в таком состоянии. Посмотри на нее, Рози. Она вся горит. — У нее грипп, — произносит Илья, сохраняя голос исключительно спокойным. Жар, исходящий от их пятилетней дочери, ощущается даже на расстоянии — маленькая, пугающая печка. — Это нормально. Дети болеют. Но у тебя есть работа, Холландер. — К черту работу, — рычит Шейн, и это редкая, злая брешь в его безупречном самоконтроле. Альфа внутри него мечется, полностью поглощенный потребностью защитить своего больного щенка. — Я позвоню тренеру. Скажу, что у меня снова воспалилось колено. Я заплачу штраф. — Не позвонишь. — Илья протягивает руки и мягко, но твердо сжимает напряженные плечи Шейна. — Ты капитан. Ты не пропускаешь домашнюю игру из-за обычного вируса. Ты это знаешь. Нижняя губа Шейна дрожит. Безупречный капитан «Вояжерс» выглядит абсолютно раздавленным, глядя на Илью блестящими от слез глазами. — Она не дает мне спустить ее с рук. Каждый раз, когда я пытаюсь, она просто... она плачет так сильно, что начинает задыхаться. — Я знаю, — бормочет Илья, поглаживая большими пальцами напряженные мышцы у основания шеи Шейна. — Но я здесь. Я ее папа. Я буду держать ее на руках. Илья скользит огромными ладонями ниже, осторожно вклинивая свои пальцы между грудью Шейна и пылающим телом Айри. Его дочь тут же скулит, ее пальчики сильнее вцепляются в галстук Шейна. — Нет, — плачет Айри, зарываясь лицом еще глубже. — Папочка, останься! Из груди Шейна вырывается надломленный, судорожный всхлип. — Илья, пожалуйста... — Отдай ее мне, — мягко приказывает Илья. С неохотной, мучительной медлительностью Шейн позволяет Илье отцепить горящие ручки их дочери от своего костюма, и Илья прижимает ее к своей широкой груди. Айри тут же начинает рыдать, брыкаясь в знак протеста. Илья игнорирует истерику. Он надежно обхватывает ее бедра одной огромной рукой, а второй накрывает затылок, прижимая ее ушко прямо к своему сердцу. Он начинает ходить по тому же кругу, который Шейн уже протоптал на ковре, но добавляет к этому глубокий, резонирующий рокот из самых недр груди — тяжелую, инстинктивную вибрацию, призванную успокоить их расстроенного щенка. — Всё хорошо, myshonok, — рокочет Илья, меряя комнату медленными шагами. — Папа держит тебя. Папочке нужно на работу. Мы потом посмотрим на него по телевизору. Шейн замирает у кровати, его пустые руки бесполезно висят вдоль тела. Внезапное исчезновение ее веса заставляет его выглядеть так, будто он сейчас рассыплется на куски. — Иди, — говорит Илья, останавливаясь, чтобы посмотреть на своего партнера поверх темных, потных волос Айри. — Я напишу тебе, когда у нее спадет температура. Шейн тяжело сглатывает дважды. Он делает шаг вперед, отчаянно целует Айри в горячую щеку, а затем тянется вверх и накрывает губы Ильи полным вины поцелуем. — Позвони мне, если ей станет хуже, — требует Шейн прямо в губы Ильи. — Мне плевать, даже если я буду на льду. Скажи Хейдену, скажи кому-нибудь, чтобы меня забрали. — Обязательно, — обещает Илья. — А теперь иди. Пока Террио тебя не убил. Когда входная дверь наконец щелкает замком, тишину в квартире тут же заполняет жалкий, измученный плач Айри. Илья вздыхает, целуя ее во влажный висок, и морально готовится к очень длинному дню. Уход за больным пятилетним ребенком требует бесконечного, отчаянного терпения. Настроение дочери дико скачет. Она плачет, потому что болит горло. Плачет, потому что одеяло слишком колючее. Плачет, потому что Аня как-то не так на нее посмотрела. Илья несет ее на кухню, не прекращая издавать низкий, успокаивающий гул в груди. Он пытается предложить ей небольшую пиалу с куриным бульоном, но от запаха у нее случается рвотный позыв, и она снова зарывается лицом в его шею. — Ладно, ладно, никакого супа, — бормочет Илья, быстро отодвигая тарелку. — Как насчет сока, детка? Тебе нужно пить. — Не хочу, — шмыгает носом она; ее голос звучит хрипло и жалобно. Илья одной рукой открывает холодильник, осматривая полки. — У меня есть фруктовый лед, — мягко уговаривает он. — Красный? Это ведь почти просто вода. Горлышку станет полегче. Айри перестает шмыгать носом. Она приподнимает голову ровно настолько, чтобы моргнуть, глядя на него лихорадочно блестящими ореховыми глазами. — ...Красный? — Да. Красный. На это уходит десять минут, но Илье всё же удается заставить ее пососать ледяную вкусняшку, пока она лежит, полностью распластавшись на его груди на диване в гостиной. По телевизору на повторе крутится «Блуи». Каждый раз, когда заканчивается серия, Айри хнычет, и Илье приходится быстро включать следующую, пока она не довела себя до очередного приступа кашля. Он пытается напоить ее из поильника разбавленным соком белого винограда, предлагая крошечные, осторожные глотки. Она делает два глотка, прежде чем оттолкнуть чашку со слабым, раздраженным стоном. — Животик болит, папа. — Я знаю, myshonok, — шепчет Илья, поглаживая ее крошечную спинку медленными, согревающими круговыми движениями. Он чувствует себя невероятно неуклюжим, абсолютно бессильным хоть как-то помочь этому маленькому, хрупкому телу, дрожащему на его груди. Он ненавидит грипп. Ненавидит эту беспомощность. Ему хочется, чтобы Шейн был здесь, потому что Шейн всегда точно знает, как подарить ей чувство абсолютной безопасности, но мысль о Шейне лишь делает Илью еще более решительным в том, чтобы держать оборону. К четырем часам дня температура наконец начинает спадать. Удушающий жар ее кожи сменяется влажным, уже терпимым теплом, а лихорадочные, беспокойные метания переходят в глубокую, тяжелую слабость. Она засыпает, слегка приоткрыв рот; на ткани темной футболки Ильи расплывается крошечное влажное пятнышко от слюны. Илья не смеет пошевелиться. Он остается пригвожденным к дивану еще три часа, служа просто большим живым матрасом для своего щенка, пока часы в коридоре не пробивают семь. Начинается матч «Монреаль Вояжерс». Илья с ювелирной осторожностью переносит вес, тянясь к пульту на журнальном столике. Он убавляет громкость до едва слышного бормотания и переключает канал. Яркое, ледяное сияние «Белл-центра» озаряет затемненную гостиную. Камера скользит по ревущей толпе и останавливается на скамейке запасных «Вояжерс». И вот он. Шейн Холландер. Его драгоценный партнер перегнулся через бортик, ремешок шлема туго затянут, темные глаза сужены в абсолютной, безжалостной концентрации. От отчаянного, разбитого отца, которого Илья видел утром, не осталось и следа. На льду Шейн — это оружие. Он выглядит неприкасаемым, а капитанская литера «С» гордо вышита прямо у него над сердцем. Грудь Ильи расширяется от темной, территориальной гордости. Он сдвигает руку, осторожно пропуская влажные волосы Айри сквозь пальцы. — Смотри, детка, — мягко бормочет он, не обращая внимания на то, что она крепко спит. — Вон папочка. Опять всеми командует. Шайба вброшена. Игра быстрая, агрессивная. Сегодня вечером Монреаль играет против «Бостон Беарз» — бывшей команды Ильи, — и старые счеты между двумя клубами означают, что жесткая игра идет с самого первого вбрасывания. Шейн играет в центре первого звена с Хейденом Пайком, но цепкий, аналитический взгляд Ильи тут же фокусируется на третьем форварде в их тройке. Новое пополнение основы Монреаля. Девятнадцатилетняя франко-канадская сенсация среди новичков — Жюльен Ламберт. Когда во время остановки игры камера наводит фокус на пацана, Илья тихо фыркает. Мальчишка выглядит так, будто ему место на обложке журнала Vogue, а не на хоккейной площадке. У него густые, небрежные волны темно-каштановых волос, дерзко выбивающиеся из-под шлема. Линия челюсти подчеркнуто аристократична и увенчана парой глубоких ямочек, когда он нагло ухмыляется судье. Его глаза — поразительного, ярко-зеленого цвета, а по правой щеке и линии шеи рассыпаны четкие темные родинки. Пацан быстрый, но он совершенно не знает, как распределять силы против такой тяжеловесной команды, как Бостон. — Новичок потерял позицию, — шепчет Илья Айри, критикуя игру так, будто его дочь всё конспектирует. — Он полагается на скорость, а не на мозги. «Медведи» его размажут. Папочке придется закрывать его зону. И Шейн именно это и делает. Илья с глубоким обожанием наблюдает за тем, как его партнер безупречно читает лед. Шейн откатывается назад, предвидя потерю шайбы еще до того, как она произойдет; его выбор позиции в обороне против бостонских форвардов идеален. Он подчищает ошибки новичка с тихой, невидимой грацией, цементируя оборону, чтобы мальчишка мог летать. В третьем периоде, при счете 2:2, происходит магия. Хейден выцарапывает шайбу из угла, попутно ловя жесткий кросс-чек в ребра от Клиффа Харлоу — бостонский форвард плотно висит на нем в прессинге, — но Хейдену удается прокинуть ее по борту. Шейн принимает пас на ходу. Он пересекает синюю линию; голова поднята, темные глаза сканируют оборону. Двое игроков «Бостона» тут же стягиваются к Шейну в ужасе перед его легендарным броском. Шейн делает ложный замах, показывая кистевой, его клюшка красиво прогибается. Он вытягивает оборону «Бостона» из слота, а затем, даже не глядя, с неудобной руки отдает слепой, невероятно мягкий пас-подкидку прямо между ног защитника. Шайба ложится точно на крюк клюшки новичка. Жюльену даже не нужно ее обрабатывать. Он использует свою взрывную скорость, чтобы пронестись мимо отставшего защитника, принимает пас и безупречным снайперским броском вколачивает шайбу точно над левым плечом бостонского вратаря. Вспыхивает красный свет. «Белл-центр» взрывается ревом. Камера выхватывает Шейна, подъезжающего к новичку. Ламберт весь светится, сверкая ямочками на щеках и своими поразительными зелеными глазами, выглядя ошалевшим от радости. Он буквально набрасывается на Шейна, обхватывая капитана руками. Шейн улыбается — абсолютно контролируемой улыбкой — и хлопает пацана по шлему, прежде чем повернуть обратно к скамейке. — Ты видела этот пас? — бросает Илья в тишину комнаты; низкое, рокочущее мурлыканье вибрирует в его груди. — Это гениально. Чистый гений. Айри шевелится у него на груди. Она сонно моргает, глядя на экран телевизора. — Папочка? — хрипит она. — Да, малышка, — говорит Илья, тепло целуя ее в лоб. Жар полностью спал. — Папочка выиграл. Он побил «Медведей». Айри издает тихий, усталый вздох и снова прячет голову под подбородок Ильи. — Скажи папочке... мне уже лучше. Сердце Ильи окончательно плавится. Он крепко обнимает ее маленькое, хрупкое тело, и мучительная утренняя беспомощность наконец-то отступает. «Вояжерс» удерживают преимущество до финальной сирены. Монреаль побеждает со счетом 3:2. Пока трансляция показывает Шейна, обменивающегося послематчевыми рукопожатиями — измотанного, но победоносного, — Илья тянется за телефоном на журнальном столике. Он быстро набирает сообщение. Температура спала. Она попила сок. Пас в третьем периоде был приемлемым. Мы очень тобой гордимся. Возвращайся домой. Звучит финальная сирена, и «Белл-центр» сотрясается так, будто пытается оторваться от собственного фундамента. Хейден хлопает Шейна по спине и говорит что-то про пас, чего Шейн едва ли осознает. Ламберт скачет рядом с ним, как золотистый ретривер. — Кэп! Кэп, ты видел... ты видел, как она залетела?! В самую девятку, прямо над ловушкой, ты... — Я всё видел, пацан. — Шейн уже ускоряет шаг. — Отличный бросок. — Но твой пас, этот пас был просто сумасшедшим, мне даже не пришлось... — Жюльен. — Шейн останавливается, поворачивается и кладет руку на плечо новичка. Вблизи зеленые глаза Жюльена Ламберта кажутся почти комично яркими. Он выглядит как диснеевский принц, который случайно забрел на хоккейную площадку. — Отличный гол. Правда. А теперь иди празднуй с парнями. Новичок сияет и убегает в сторону раздевалки. Шейн смотрит ему вслед. Он помнит, каково это — быть таким молодым. Быть в таком восторге от хоккея и больше ни от чего. Времена до того, как спорт переплелся со всем тем невыносимым грузом, который он теперь несет на своих плечах. Жестокий, изматывающий откат адреналина накрывает его в ту самую секунду, когда он переступает порог раздевалки «Монреаль Вояжерс». Воздух здесь влажный, тяжелый от громких голосов, запаха пота и тающего льда. Шейн падает на скамейку перед своим шкафчиком; тело ноет глубокими, накатывающими волнами боли. Он вслепую лезет в спортивную сумку и достает телефон. Экран вспыхивает. Первое сообщение от мамы: Прекрасная игра, милый. Второе от Роуз: Этот пас был чистым сексом. Позвони мне. Третье — от Ильи. Скоро выезжаю. Люблю тебя, — печатает он в ответ. Постепенно шум раздевалки снова проникает в его сознание. Шейн поднимает взгляд. На другом конце комнаты Хейден Пайк, уже наполовину раздетый, прислонился к своему шкафчику и переписывается с женой, Джеки, — его лицо украшает мягкая, глуповатая улыбка. Через два шкафчика Патрис Драпо громко смеется в телефон, скорее всего, разговаривая со своим партнером. Шейн наблюдает за ними, глотая горький ком обиды. Тихая, ядовитая зависть скручивается в животе. Он любит свою команду, но не может отрицать, что завидует тому, насколько легко и просто им позволено жить. Они возвращаются домой к открытым дверям и публичным объятиям, к жизням, в которых не нужно больше десяти лет прятаться по углам и держать замки наглухо запертыми. — Кэп. Чертовски хорошая игра сегодня. Шейн моргает, прогоняя усталость, когда Джей-Джей падает на скамейку рядом с ним, по-дружески толкая его в плечо. — Пацану даже не пришлось напрягаться. Ты преподнес ему этот гол на блюдечке с голубой каемочкой. — У него хватило скорости для отрыва, — гладко переводит тему Шейн. — Я просто выложил шайбу ему на крюк. — Да-да, скромен как всегда. — Джей-Джей отмахивается обмотанной изолентой рукой. — Слушай, куча парней собирается на Кресент-стрит. Новичок проставляется за первый раунд, раз уж забил победный гол. Ты ведь с нами? Нам нужен капитан, чтобы приглядывать за Ламбертом, пока он не ляпнул какую-нибудь глупость перед прессой. Шейн качает головой, возвращая всё внимание своим конькам. Он педантично ослабляет шнурки. — Я не могу. У Айри грипп. Мне нужно к ней, домой. Джей-Джей сочувственно морщится, снова похлопывая Шейна по плечу. — Ох, не повезло малышке. Ты отличный отец, Холландер. Но, мужик, тебе нужно выбираться из дома. Ты вечно либо работаешь, либо нянчишься. И это подводит меня к следующему вопросу. Всё внутри у Шейна со скрежетом замирает. — Двоюродный брат моей жены, — начинает Джей-Джей, заговорщицки наклоняясь ближе. — Потрясающий омега. Его зовут Аарон. Милый, любит хоккей. Он расспрашивает о тебе уже целый год, Шейн. Просто позволь мне дать ему твой номер. Пульс Шейна подскакивает в некомфортном ритме. Он ужасный лжец и терпеть не может давление подобных разговоров. Он пристально смотрит на резиновое покрытие пола. — Джей-Джей, спасибо, но нет. Я... У меня нет времени на свидания. — У всех есть время, Шейн. Всего один ужин. — Мне правда это не интересно, — произносит Шейн слишком сдавленным голосом. Он прочищает горло; на скулах ходят желваки. — Омеги. Джей-Джей моргает. Пауза наполняется внезапным осознанием, но Джей-Джей славится своей способностью быстро адаптироваться. Его брови взлетают вверх. — Ох. Блин, прости, мужик. Не знал. Ладно, тогда мой приятель Маркус — он Альфа, работает в финансах, здоровый как шкаф... Паника ледяной иглой прошивает вены Шейна. Он ненавидит, когда к нему лезут в душу. Ненавидит допросы. Ненавидит тот факт, что ему навязывают имя какого-то другого Альфы, когда его тело всё еще ноет, тоскуя по прикосновениям своего партнера. — Я кое с кем встречаюсь! — выпаливает Шейн. Это звучит слишком громко. Заявление эхом отскакивает от металлических шкафчиков, заставляя шум в раздевалке резко стихнуть. Тяжелые басы стереосистемы словно отходят на задний план. С полдюжины голов резко поворачиваются в сторону капитанского угла. Беркс замирает посреди растяжки. Голова Митти высовывается из-за вратарских щитков. Ламберт выглядывает из-за шкафчика с широко распахнутыми зелеными глазами. Даже пиар-менеджер тренера Террио, Марсель, отрывает взгляд от айпада возле двери. — Ты что? — переспрашивает Джей-Джей, и его громоподобный голос вдребезги разбивает тишину. — У Холландера есть тайный мужик?! — вопит Шнайдер с другого конца комнаты с восторженным, хриплым улюлюканьем. — Кто он, Кэп? — встревает Олссон, подбрасывая в воздух моток изоленты. — Он знаменит? Мы его знаем? Лицо Шейна вспыхивает густым, мучительным румянцем. Он выглядит абсолютно, откровенно напуганным; его руки вцепляются в край деревянной скамейки с такой силой, что костяшки пальцев белеют. — У Холландера появился мужик? — С каких пор? — Ты познакомился с ним в супермаркете? Шквал добродушных, но удушающих вопросов обрушивается на Шейна. Он открывает рот, но совершенно не способен сформулировать ни единого связного предложения. — Ладно, ладно, отвалите от капитана, животные, — голос Хейдена прорезает допрос, громкий и сочащийся авторитетом ветерана команды. Он встает между Шейном и остальной комнатой, швыряя влажное полотенце прямо в грудь Джей-Джею. — Дайте человеку подышать. Он сегодня отыграл двадцать две минуты, а его ребенка дома выворачивает наизнанку. Марш в душ, все до единого. Здесь не на что смотреть. Раздается недовольное ворчание, пара затянувшихся ухмылок и заливистый свист из глубины комнаты, но авторитет ассистента капитана работает безотказно. Игроки медленно расходятся, хватая свои полотенца и несессеры. Шейн остается сидеть как вкопанный, намертво приклеив взгляд к полу. Румянец на его щеках кажется достаточно горячим, чтобы расплавить лед. Он чувствует, как Хейден тяжело садится рядом с ним. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Хейден. Шейн напряженно кивает. — Я запаниковал. — Я заметил, — произносит Хейден, и в его тоне сквозит ласковая, усталая усмешка. — Хотя, справедливости ради, крикнуть: «Я кое с кем встречаюсь» — это чертовски лучше, чем выдать: «Я обручен с капитаном "Оттава Кентаврс"». Так что плюсик тебе за сдержанность. Шейн наконец-то издает рваный, прерывистый выдох, покачав головой. — Тренер обязательно спросит меня об этом. — Пусть спрашивает, — бормочет Хейден, пихнув Шейна своим коленом. — У тебя есть личная жизнь, Шейн. Тебе позволено ее иметь. Пора бы уже всем повзрослеть. Иди давай. Дома тебя ждут больной ребенок и гигантский русский. Позже, когда Шейн уже минут десять едет по Трансканадской магистрали, его телефон оживает в подстаканнике. Внезапная вибрация заставляет его вздрогнуть. Он опускает взгляд и читает уведомление на светящемся экране. Энцо: Финальный осмотр назначен на следующую неделю. Мы на финишной прямой. День переезда ближе, чем ты думаешь, Шейн. Медленная улыбка трогает измученные черты его лица при мысли об их собственном доме. Просторный, залитый солнцем дом с огромным двором для Ани, отдельной игровой комнатой для Айри и главной спальней, где они с Ильей смогут засыпать и просыпаться в объятиях друг друга. Оставшиеся километры пролетают незаметно. К тому моменту, как Шейн отпирает дверь квартиры Ильи, его мышцы гудят от усталости. Но в ту же секунду, как дверь распахивается, в него ударяет запах сандала — запах его пары. Это чистое, всепоглощающее облегчение действует как укол адреналина прямо в сердце. Илья ждет его в тусклом свете гостиной; он вальяжно откинулся на плюшевый диван, вытянув длинные ноги, и смотрит на дверь. Он выглядит просто потрясающе — растрепанные со сна кудри и ничего, кроме свободных, мягких кремовых спортивных штанов. Шейн даже не тратит время на то, чтобы снять пальто. Он бросает спортивную сумку на пол, пересекает комнату тремя быстрыми шагами и буквально падает на Илью. Перекинув ногу через его массивные бедра, Шейн усаживается сверху, утыкаясь замерзшим лицом глубоко в изгиб его шеи. Огромные руки его пары мгновенно обвивают его, поглаживая вдоль напряженного позвоночника, впитывая в себя безумную, дерганую энергию этого дня. — Спасибо, — выдыхает Шейн прямо в бьющийся пульс на горле Ильи. — За то, что позаботился о ней. За весь этот день. — Я сделаю что угодно для тебя и нашей Айри. — Илья приподнимает подбородок Шейна двумя шершавыми пальцами. Поцелуй начинается медленно — как робкое, измотанное узнавание друг друга, но в тот момент, когда Шейн приоткрывает губы, характер поцелуя резко и жестко меняется. Язык Ильи проникает в его рот по-хозяйски, захватывая его целиком. Шейн со стоном выгибает спину, когда широкие ладони Ильи скользят вниз, сжимая его ягодицы, и плотно прижимают к твердому, тяжелому рельефу паха под спортивными штанами. Шейн скулит — это жалкий, полный отчаянной нужды звук, который Илья проглатывает без остатка. Шейн с нажимом подается навстречу этому восхитительному трению, отчаянно ища ответа от жесткого возбуждения своего партнера. Илья издает хриплый, низкий стон; его губы сминают губы Шейна, чтобы целовать еще глубже, еще грубее, пока их языки властно сплетаются. Пальцы Шейна отчаянно впиваются в волосы Ильи, всё его тело дрожит и плавится под неумолимой мощью Альфы под ним. Он совершенно опьянен его вкусом, его бедра судорожно дергаются, когда большие пальцы Ильи собственнически вдавливаются в нежную кожу его ног. Шейн хочет только одного: чтобы Илья раздел его прямо на этом диване и трахал до короткого замыкания в мозгу; позволить ему полностью выбить из тела стресс этого дня, но родительские инстинкты внезапно берут верх. С рваным, надломленным вздохом Шейн отрывается от его губ. Он утыкается своим лбом в лоб Ильи, и они оба тяжело дышат в крошечное пространство между ними. — Мне нужно увидеть нашу малышку, — шепчет он; его губы припухли и блестят от влаги. Ореховые глаза Ильи абсолютно ошалели от похоти, но он кивает; его руки напоследок сжимают бедра Шейна в долгом, собственническом жесте, прежде чем отпустить. Шейн сползает с его колен и на слегка дрожащих ногах направляется по коридору. Дверь в гостевую комнату приоткрыта. Он видит свою дочь, свернувшуюся уютным калачиком в центре матраса; ее дыхание наконец-то очистилось от того пугающего утреннего клокотания. Маленькие ручки крепко обнимают Тимми — фиолетового плюшевого кролика. На коврике прямо у кровати Аня поднимает тяжелую голову. Ее хвост тихо, ритмично стучит по половицам. Шейн опускается на колени; его сердце расширяется от любви, когда он с нежностью гладит собаку по мягким ушам. — Хорошая девочка, — бормочет он. — Спасибо, что присматривала за ней. Он осторожно забирается под одеяло и тянется вперед, мягко касаясь тыльной стороной пальцев лба Айри. Кожа прохладная и слегка влажная от пота. Жар действительно спал. Он наклоняется, невесомо целуя ее в пухлую щечку, а затем берет крошечную, расслабленную ручку и подносит к своим губам для еще одного поцелуя. — Папочка теперь здесь, детка, — шепчет Шейн, прижимаясь ближе к дочери. — Я здесь. Позади него матрас прогибается сильнее, когда Илья ложится рядом, притягивая его к себе, пока Шейн не оказывается полностью зажатым между своей дочерью и своим Альфой. — Она выпила две чашки сока после того, как ты ушел, — бормочет Илья. — И съела половину фруктового льда. Красного. Шейн слегка поворачивает голову. — Спасибо, — говорит он. — Мне казалось, я умираю, когда уходил от нее. — Я знаю, — мягко отвечает Илья, его огромная ладонь ложится поверх руки Шейна, накрывая и его кисть, и крошечные пальчики Айри. — Но она сильная. Как ты. Правда, плакала двадцать минут из-за того, что ее одеяло было слишком колючим. А вот это уже чисто ты. — Это очень колючее одеяло, — немедленно и с абсолютно каменным лицом защищается Шейн. — Мне оно тоже не нравится. Завтра мы его выбросим. Илья улыбается, и в полумраке его лицо становится искренне, беспомощно нежным. Шейн полностью поворачивается на бок, стараясь не потревожить Айри, чтобы оказаться лицом к Илье. Ореховые глаза, смотрящие на него в ответ, полны невозможной любви — разительный контраст со свирепым, хищным капитаном, который доминировал на льду в Оттаве всего несколько дней назад. — Твой пас сегодня, — говорит Илья, опуская взгляд, чтобы очертить линию челюсти Шейна. — Новичку. Это было очень красиво, Холландер. Волна гордости согревает грудь Шейна. Он не может сдержать слабую, довольную улыбку. — Он был нормальным, — говорит он, хотя прекрасно знает, насколько хорош был этот розыгрыш. — У него была скорость. Мне нужно было только выложить шайбу ему точно на крюк. — Не приписывай всё только ему, — тихо фыркает Илья, пропуская короткие волосы на затылке Шейна сквозь пальцы. — Пацан катается как олененок на льду. Да, он быстрый, но этот гол ему подарил ты. — Ему девятнадцать, Рози. Он научится. — Научится, — соглашается Илья, и его большой палец начинает вычерчивать медленные, гипнотические круги за ухом Шейна. — Потому что его учит лучший капитан в лиге. Шейн опускает голову, внезапно ошеломленный непоколебимой верой в голосе своей пары. Он проводит пальцем по краю футболки Ильи, нервно теребя подол. Усталость этого дня в сочетании с остаточным адреналином от столкновения в раздевалке внезапно кажутся слишком тяжелым грузом, чтобы нести его в одиночку. — Джей-Джей пытался свести меня сегодня с одним парнем, — выпаливает Шейн. Гипнотические круги за его ухом прекращаются мгновенно. Трансформация Ильи из расслабленного партнера в территориального Альфу происходит настолько резко, что кажется, будто температура в комнате падает на десять градусов. — Он сделал что? — Голос Ильи — это опасный, шипящий шепот. — Он просто хотел как лучше, — спешит объяснить Шейн, комкая пальцами одеяло. — Он предложил дать мой номер двоюродному брату своей жены. На скулах Ильи дергаются желваки. Мышцы на его мощных предплечьях бугрятся, когда его рука соскальзывает с шеи Шейна, чтобы вцепиться в его бедро с собственнической силой. — Я сломаю ему ноги. — Илья, прекрати. — Шейн прижимает ладонь к широкой груди Ильи, чувствуя, как неистово колотится его сердце. — Он же не знает. Он просто пытался быть другом. — Мне плевать, — тихо рычит Илья, и в звездном полумраке его глаза вспыхивают защитной яростью. — Ты мой. Все должны знать, что ты мой. Это именно то, чего Шейн всегда хотел, и то, чего он до ужаса боялся хотеть долгих пятнадцать лет. — Я сказал им, — произносит он. Ярость в глазах Ильи мгновенно гаснет, сменяясь внезапным, резким замешательством. Его хватка на бедре Шейна слегка слабеет. — ...Что? Шейн сглатывает; в горле невероятно пересохло. Он опускает взгляд на Айри, наблюдая за медленным, ровным вздыманием и опусканием ее маленькой груди, черпая смелость в этом спокойном ритме дыхания. — В раздевалке, — медленно продолжает Шейн. — Я запаниковал. Я не хотел, чтобы он меня с кем-то сводил. Я не хотел слышать имя никакого другого Альфы. И я это выкрикнул. — Он наконец поднимает взгляд, встречаясь с ошеломленным лицом Ильи. — Я сказал всей комнате, что я кое с кем встречаюсь. На долгое, мучительное мгновение Илья не произносит ни слова. Он просто смотрит на Шейна, осознавая весь масштаб этого признания. Это же великий Шейн Холландер — человек, который выстроил неприступную крепость вокруг своей личной жизни; человек, который чуть не уничтожил их обоих, лишь бы сохранить свой секрет в тайне. — Ты сказал им, — произносит Илья с выражением абсолютного неверия на лице. — Я не сказал, с кем именно, — быстро проясняет Шейн, и паника накрывает его с новой силой из-за того, что он неправильно интерпретирует молчание Ильи. — Я просто сказал, что встречаюсь кое с кем. Хейден вмешался до того, как они успели задать слишком много вопросов. Прости, если я перешел черту, я просто... — Шейн. Илья обрывает его, и его голос звучит сдавленно. Он двигается так быстро, что Шейн едва успевает среагировать, когда Илья прижимает его к своей груди. — Ты сказал им, — шепчет Илья прямо в его кожу, прижимаясь горячими губами к бешено бьющемуся пульсу на горле Шейна. — Ты заявил на меня свои права. Карие глаза Шейна внезапно наполняются жгучими слезами. Он крепко обхватывает руками широкую спину Ильи, зарываясь лицом в растрепанные кудри своей пары. — Конечно, я заявил на тебя права, — говорит он. — Ты мой жених. Ты отец моего ребенка. Я так устал притворяться, что ты не вся моя жизнь. Оттава, Онтарио 14 декабря 2026 года Шины «Рендж Ровера» хрустят по свежерасчищенной подъездной дорожке, когда тяжелый внедорожник плавно и мягко останавливается. Японский клен на углу — Acer palmatum, который Илья с такой скрупулезностью выбирал пять лет назад, — выделяется на фоне снега поразительным, графичным силуэтом. На заднем сиденье Айри без умолку болтает о размерах крыльца, пачкая маленькими ладошками стекло, а Аня тихонько поскуливает рядом с ней. Илья смотрит на дом сквозь лобовое стекло. Его дом. Дом Шейна. Их дом. Светлая каменная кладка и бежевый сайдинг выглядят в точности так же, как в тот день, когда он подписывал электронные документы о продаже дома холдинговой компании, фактически собственными руками вырывая сердце из груди. — Мы приехали, — бормочет Илья. Шейн ерзает на пассажирском сиденье. Его запах — сладкая, тонкая волна жимолости, пронизанная пульсирующей Альфа-энергией, — заполняет тесное пространство салона. Его пальцы намертво вцепились в ремень спортивной сумки. — Готов? — тихо спрашивает он. — Я был готов к этому пять лет, Холландер, — отвечает Илья. Они выходят на пронизывающий мороз. Илья берет сумки, оставляя Шейну возню с дочерью и собакой. Тяжелая входная дверь открывается с приятным металлическим щелчком, когда Шейн поворачивает ключ. Илья переступает порог, и ошеломляющее чувство того, что всё наконец-то на своих местах, бьет его прямо под дых. Фойе светлое и просторное. Темный паркет блестит, отдавая мягкое тепло, — изменение, которое он замечает мгновенно, когда восхитительный жар проникает сквозь подошвы его кроссовок. Он снимает куртку, вешая ее на недавно установленные в прихожей крючки. Это тот же самый дом, тот же самый каркас, который он так скрупулезно проектировал пять лет назад, но теперь он фундаментально изменился. Это больше не потерянная мечта, потому что Шейн вдохнул в него жизнь. — Иди проверь свою комнату, myshonok, — говорит Илья Айри, и та мгновенно взлетает по лестнице; Аня мчится следом. Шейн стоит у входа в гостиную, нервно крутя кольцо с ключами на пальце. — Я кое-что изменил, — тихо говорит он. — Надеюсь... я не испортил твою задумку. — Показывай, — рокочет Илья. Они заходят на кухню. Прежнего, строгого мрамора «Калакатта» здесь больше нет. На его месте — потрясающая массивная плита из камня «Арабескато Оробико». Золотистые и серые прожилки струятся по столешнице кухонного острова, ниспадающего к полу «водопадом», и смотрится это бесконечно роскошнее и теплее того, что Илья выбрал изначально. Камень безупречно сочетается с фасадами из белого дуба и выложенным вручную фартуком из кремовой марокканской плитки зелидж. Шейн разбавил холодный модернизм, задуманный Ильей, наполнив пространство уютом. В углу расположилась массивная встроенная кофейная зона, обрамленная изготовленными на заказ дубовыми полками в стиле «парящего» дизайна. Под столешницей поблескивает вместительный винный шкаф с климат-контролем. И всё же над плитой на шесть конфорок сохранился тот самый латунный кран для наполнения кастрюль, на котором Илья так настаивал при первоначальном проектировании — он остался на своем месте, установленным с безупречной точностью. Он тут же замечает, что остров стал массивнее: Шейн расширил каменную столешницу, добавив уровень пониже с мягкими барными стульями. — Ты любишь сидеть, когда ешь свой фастфуд, — объясняет Шейн, и застенчивый румянец заливает его шею. — А твои колени ноют после спаренных матчей. Я подумал... так будет удобнее, чем всё время проводить на ногах. В горле Ильи мгновенно встает ком. Он тяжело сглатывает. Он замечает всё. Шейн ведет его в гостиную. Стерильный, холодный минимализм, который когда-то утвердил Илья, исчез без следа. Стены перекрашены в теплый кремово-белый оттенок. Камин остался прежним — та самая каменная кладка, которую он выбрал в карьере под Алмонтом, и те же строгие линии полки. Но встроенные стеллажи по бокам, которые Илья оставил пустыми, так и не успев здесь пожить, теперь заполнены. Настоящими книгами. Карманными изданиями с заломленными корешками. Книгами в твердом переплете со слегка потрепанными суперобложками. В самом низу, как раз там, где до них дотянутся маленькие ручки, — целая полка детских сказок с картинками. На каминной полке — фотографии. Новорожденная Айри спит в люльке. Двухлетняя Айри смеется на пляже. Четырёхлетняя Айри сидит у Ильи на плечах в парке, зарывшись ладошками в его волосы. Фотография Ильи. Кадр с игры. Он в джерси «Кентавров», посреди празднования Кубка Стэнли, клюшка вскинута, рот открыт в победном крике. Фотография слегка размыта — явно сделана с экрана телевизора. Шейн, должно быть, сфотографировал ее сам, и от одной мысли о том, что Шейн Холландер поставил свой вечер на паузу, чтобы сфотографировать Илью с телевизора, а потом распечатал это фото и поставил на каминную полку в доме, который Илья построил... — Я могу ее убрать, — говорит Шейн у него из-за спины. — Если это слишком странно. Я знаю, что... — Не убирай. — Ладно. — Мне нравится. Шейн с облегчением улыбается ему. — Я попросил Энцо сделать звукоизоляцию в хозяйской спальне, — бормочет Шейн, когда они поднимаются по лестнице. Румянец заливает его щеки восхитительным, густым багрянцем. — Стены были слишком тонкими. Я не хочу заставлять себя быть тихим, когда ты... — Он прочищает горло, совершенно смущенный. — ...Когда мы вместе. Илья замирает на верхней ступеньке. Он хватает Шейна за бедра, рывком притягивая мужчину к своей груди. Воздух выбивается из легких Шейна тихим вздохом. — Ты сделал звукоизоляцию в спальне, — повторяет Илья с собственническим мурлыканьем. — Да. — Руки Шейна поднимаются и плоско ложатся на грудь Ильи, его веки трепещут и закрываются, когда Илья утыкается носом в чувствительную кожу прямо под его челюстью. — Значит, я смогу заставить тебя кричать для меня, и наша дочь ничего не услышит? Шейн крупно вздрагивает. — Да. Блядь. Член Ильи дергается — тяжелый и горячий, с силой упираясь в молнию джинсов. Эта бескомпромиссная, абсолютная преданность в действиях Шейна работает как афродизиак, который мощнее любого феромона. Но не успевает Илья впечатать Шейна в свежевыкрашенную стену коридора и наброситься на него, как из конца коридора раздается громкий, восторженный визг. — Папочка! Папа! Смотрите! С мучительной неохотой Илья отпускает свою пару. Они идут на шум в спальню Айри. Когда Илья проектировал эту комнату, он выкрасил ее в нежный цвет розовых пуантов. Это был безумный, отчаянный жест Альфы с разбитым сердцем, пытающегося построить храм для щенка, которого ему не позволяли видеть. Розовый цвет никуда не делся, но Шейн превратил эту стерильную идеальность в настоящий детский рай. Всю дальнюю стену покрывает масштабная фреска с изображением океана, расписанная вручную, со стилизованной деревянной лодкой и маленькой зеленой черепашкой. В пенящихся синих волнах спрятаны крошечные, едва заметные силуэты Микки Маусов. В углу обустроен массивный мягкий уголок для чтения, доверху заваленный пушистыми пледами. Айри прыгает на своей новой кровати, ее ореховые глаза блестят от лихорадочного восторга. — Тут есть Моана! И Немо! Илья застывает в дверях, внезапно не в силах пошевелиться. Он ведь продал этот дом. Он сидел напротив незнакомого адвоката в здании, куда больше никогда не возвращался, и поставил свою подпись на документе, перечеркнувшем самое искреннее, что он когда-либо создавал. Потом он поехал домой и даже не плакал, потому что к тому времени у него уже не осталось способов оплакивать потерю Шейна Холландера. И всё же его дом нашел путь обратно к нему — через единственного человека, ради которого он его строил. Шейн подходит ближе; их плечи соприкасаются. Илья притягивает его к себе, пряча Альфу под своей массивной рукой, и зарывается лицом в висок Шейна. Он вдыхает аромат жимолости, позволяя ему заполнить легкие, исцеляя израненные, покрытые шрамами участки его души. Он построил этот дом от отчаяния, но Шейн превратил его в семейный очаг из любви. — Ты сделал его лучше, — говорит он Шейну. — Это самое прекрасное из всего, что я когда-либо видел. Кроме тебя. — Добро пожаловать домой, Рози, — произносит Шейн.

***

Два дня спустя… Дорога от катка до Уэстборо тянется бесконечно, и каждый красный свет светофора кажется мучительной преградой. Пальцы Шейна до боли впились в руль Range Rover — костяшки побелели от напряжения. Он сорвался с тренировочной базы, едва прозвучал финальный свисток Террио, наспех приняв душ и едва успев одеться. Бросив тренеру какую-то невнятную отговорку о семейных обстоятельствах, он вылетел с парковки. Но Айри в безопасности. В данный момент она находится в коттедже его родителей, которые ее всячески балуют. Их дочь в надежных руках, а значит, дом в Хайленде абсолютно, восхитительно пуст. Впервые за пять лет Шейн мчится домой к гону своей пары. Раньше эта неделя была для него сущим адом. Боль от воспоминаний всё еще кипит в крови — те мучительные дни, когда Илья исчезал с радаров, запираясь где-то в полном одиночестве. Шейн помнит, как мерил шагами пол своей пустой квартиры, а его разум был отравлен яркими, мучительными образами какого-то безликого, безымянного омеги. Он доводил себя до тошноты от ревности, представляя, как другое тело отдается гону его Альфы. Он изводил себя одержимыми мыслями о том, чья смазка покрывает тяжелый член Ильи, кто принимает в себя его узел, кто скулит и задыхается под ним, пока Илья теряет контроль. Эта собственническая ярость была почти физической болезнью, едкой кислотой в венах от осознания того, что его партнер зарывается в кого-то другого, потому что Шейн оказался достаточно глуп, чтобы позволить ему уйти. Но только не теперь. Шейн паркует машину и широким шагом направляется по дорожке к дому. В ту самую секунду, как он отпирает тяжелую входную дверь, его сбивает с ног концентрированная, ошеломляющая мощь запаха. Воздух в фойе удушающе густой, до краев пропитанный темным, пряным ароматом сандала и Альфа-гона. «Мой», — мурлычут его инстинкты. «Он мой». Он даже не тратит время на то, чтобы включить свет. Шейн перепрыгивает через две ступеньки за раз, сбрасывая на ходу пальто, пока идет по свежевыкрашенному коридору. Дверь в хозяйскую спальню полуоткрыта. Он делает шаг в дверной проем, и его дыхание останавливается, когда он видит Илью, раскинувшегося ровно по центру их огромной кровати, абсолютно голого. Тяжелая испарина покрывает его широкую, великолепную грудь и литые, рельефные мышцы бедер. Его мощные ноги широко раздвинуты, а крупная ладонь намертво обхватывает основание твердого, налитого багрянцем члена, исступленно двигаясь в грубом, рваном ритме. При звуке открывающейся двери Илья резко вскидывает голову. Его зрачки расширены настолько, что почти полностью поглощают радужку — темные и дикие от безумия гона. Он выглядит как изголодавшийся хищник. — Так и будешь там стоять? — хрипит Илья. Его большой палец мажет по головке члена, собирая влагу, и бедра непроизвольно дергаются. — Или поможешь своему Альфе? — Я думаю об этом, — отвечает Шейн прерывистым, мурлыкающим шепотом. Он делает шаг в полумрак комнаты; его сердце бешено колотится. Илья смеется. Смех переходит в стон, когда его кулак сжимается крепче. — Шейн. У меня стоит уже шесть часов. Хватит думать. Снимай это, — приказывает он, вдалбливая бедра в собственный кулак. Его грудь тяжело вздымается от рваного дыхания. — Мне нужен твой рот, Шейн. Ты нужен мне прямо сейчас. Темная, опьяняющая волна власти вспыхивает в груди Шейна. Он обожает это. Обожает смотреть, как неприкасаемый капитан «Кентавров» полностью теряет над собой контроль ради него. Вместо того чтобы торопиться, Шейн останавливается у изножья кровати и тянется к галстуку, распуская его с нарочитой медлительностью. — Ты такой нетерпеливый, Альфа, — бормочет Шейн. Он расстегивает пуговицы рубашки, позволяя прохладной ткани соскользнуть с плеч. Слегка поворачивается, идеально выравнивая швы, и перекидывает ее через кресло. — Блядь, Шейн, хватит дразнить, — стонет Илья — беспомощный, отчаянный звук. Он двигает рукой быстрее; влажный, непристойный звук того, как его кулак скользит по собственной тяжелой плоти, эхом разносится по тихой комнате. Тяжелая капля прозрачной предсеменной жидкости срывается с набухшей щели, стекая по толстым венам ствола. — Посмотри на него. Посмотри, как сильно ты мне, блядь, нужен. — Я смотрю, — шепчет Шейн, опуская взгляд, чтобы жадно сожрать глазами огромный, сочащийся смазкой член своей пары. Он расстегивает брюки, позволяя им упасть на пол, и вышагивает из них. Теперь абсолютно голый, он складывает их со сводящей с ума педантичностью, аккуратно кладя поверх рубашки. — Ты так отчаянно хочешь, чтобы я отсосал, да? — Да, — цедит Илья сквозь сжатые челюсти. — Хочу, чтобы ты заглотил его до самого, блядь, основания. Скажи мне, что ты примешь член своего Альфы. — Я приму каждый дюйм, — порочно обещает Шейн, заползая на край матраса. Жар, исходящий от кожи Ильи, обжигает, как настоящая печь. — Я буду сосать этот толстый, великолепный член, пока ты не забудешь собственное имя. Илья издает рваный, звериный звук; его руки отрываются от паха и намертво вцепляются в простыни. Шейн устраивается между раскинутых, мускулистых бедер Ильи; его собственная эрекция тяжело пульсирует, прижимаясь к животу. Он наклоняется, и его язык скользит наружу, чтобы слизать густую каплю смазки, скопившуюся на венце. Этот вкус — соленый, мускусный, до краев пропитанный феромонами гона — прошивает Шейна жестоким разрядом удовольствия до самого нутра. Он открывает рот и опускается вниз, вбирая широкую, налитую кровью головку за линию зубов. Илья тут же выгибается над матрасом с громким, первобытным ругательством. Шейн двигает головой; его губы растягиваются до боли, невыносимо широко, когда он принимает еще больше горячей, жесткой плоти в свое горло. Член ощущается просто огромным, заполняя его целиком. — Блядь, да, — шипит Илья, его широкие ладони взметаются вверх, чтобы яростно запутаться в темных волосах Шейна. — Хороший мальчик. Принимай. Такой, блядь, жадный до него. Шейн стонет, обхватывая губами толстый ствол; его руки поднимаются и ложатся на тяжелые, скользкие от пота бедра Ильи. Он устанавливает глубокий, влажный ритм: обводит языком чувствительную уздечку, прежде чем заглотить до самой рукояти. Трение просто восхитительное. Бедра Ильи дергаются вверх, совершенно не в силах лежать смирно, ища влажного жара рта Шейна. — Вот так, — задыхается Илья; его большие пальцы собственнически впиваются в скальп Шейна, направляя его голову, вколачиваясь вверх, прямо Шейну в горло короткими, дергаными толчками. — Персональная шлюха для моего члена. Ты такой идеальный, Холландер. Обожаю твой гребаный рот. В ответ Шейн сосет сильнее: втягивает щеки, плотно натягивая губы поверх зубов, вырывая из груди Ильи низкий, мучительный вой. Непреклонная мощь Альфы под ним, вкус его возбуждения, грязные, отчаянные похвалы, срывающиеся с его губ, — это абсолютное, тотальное совершенство. Шейн упивается им, полностью поглощенный эйфорическим осознанием того, что этот мужчина, этот красивый, дикий Альфа принадлежит только ему. Темный, пряный запах сандала кажется живым существом, становясь обжигающим и безумным в удушающем жаре спальни. Шейн мычит, плотно обхватив губами толстую, пульсирующую плоть, его язык выбивает безжалостный, влажный ритм по чувствительной уздечке. Огромные бедра Ильи дрожат. Мышцы его пресса, блестящие от пота, дергаются и каменеют; всё его тело выгибается дугой под мучительным удовольствием от рта своего партнера. — Я... блядь, Шейн, — стонет Илья — изодранный звук, который насквозь прорезает тихую комнату. — Близко. Я сейчас... Шейн не дает ему закончить. Он сосет еще сильнее, втягивая щеки, его ладони скользят по влажным, жестким изгибам бедер Ильи, чтобы удержать его. Основание члена Ильи стремительно наливается, ни с чем не сравнимое, тяжелое давление узла начинает наливаться кровью и раздаваться вширь, до предела растягивая нежные губы Шейна. Илью окончательно сносит. Он ревет — первобытный, оглушительный звук, который пробирает Шейна до мозга костей. Горячие, густые толчки семени заливают заднюю стенку его горла. Он рефлекторно сглатывает, выпивая каждую тяжелую, отчаянную каплю разрядки своего партнера. На вкус это как чистая, абсолютная власть. Бедра Ильи содрогаются и замирают, вжатые в лицо Шейна, его широкая грудь яростно вздымается, пока он стонет, содрогаясь от мощных остаточных спазмов. Шейн отстраняется с громким влажным звуком и стирает шальную белую каплю в уголке своих припухших губ. Он скользит вверх по массивному телу Ильи; трение их разгоряченной кожи разжигает новую волну пожара в животе Шейна. Он уже истекает смазкой, став мучительно тяжелым и скользким, всё его тело кричит, требуя трения. Ореховые глаза Ильи затуманены, расфокусированы от временного, ошеломляющего облегчения после первой разрядки, но безумие гона живет в нем своей жизнью. Жесткая плоть между его бедрами не смягчилась ни на йоту, а узловатое утолщение у основания всё еще выглядит багровым и злым. Шейн усаживается верхом на узкие бедра Ильи. Он тянется вниз, покрывая пальцы собственной смазкой — скользкой, обильной и густо пахнущей цветочным мускусом возбужденного Альфы, — и направляет широкую, влажную головку члена Ильи к своему входу. — Мой, — шепчет Шейн, наклоняясь вперед, чтобы прижаться открытым ртом к пропитанной потом челюсти Ильи. — Мой Альфа. Он опускается вниз. От этого растяжения он едва не теряет сознание. Резкий, красивый вздох вырывается из горла Шейна, когда он принимает в себя невозможную толщину своего партнера. Его внутренние стенки растягиваются и поддаются, скользкие от собственного отчаянного возбуждения, безупречно облепляя обжигающий, несгибаемый член его Альфы. Когда Шейн наконец опускается до самого конца воздух полностью выбивается из его легких. Объем его Альфы просто ошеломляет. Он роняет лоб на плечо Ильи, тяжело дыша, давая своему телу привыкнуть к этой всепоглощающей наполненности. Заполненный. Такой, блядь, заполненный. Он тек уже несколько часов, его тело было готово и отчаянно жаждало этого, зная, что его Альфа вот-вот войдет в гон, и член Ильи скользит в него с идеальным, сводящим с ума сопротивлением. Растяжение горит, сладко и глубоко, и его мышцы жадно сжимаются вокруг вторжения. — Ты... — Илья смотрит на Шейна снизу вверх с чувством слишком первобытным, чтобы называть его просто желанием. Это потребность. Животная. Это тот самый взгляд, который был у него в том гостиничном номере пятнадцать лет назад, когда он впечатал Шейна в дверь и поцеловал в первый раз, после чего весь мир Шейна перевернулся с ног на голову. — Ты — это всё, Холландер. Всё. Сердце Шейна сжимается. Он берет лицо Ильи в ладони, проводит большим пальцем по колючей щеке и наклоняется, чтобы поцеловать его. Их губы мягко двигаются вместе, пока Шейн привыкает к массивному давлению; его внутренние стенки ритмично расслабляются и сжимаются вокруг члена Ильи. Он чувствует эту тяжелую пульсацию глубоко внутри себя, ощущает, как она давит изнутри, и когда он сдвигает бедра хотя бы на миллиметр, по низу живота рассыпаются искры. Он выпрямляется и начинает вращать бедрами. Трение прошивает его нутро разрядом чистого, яркого удовольствия. Рот Шейна приоткрывается. Он делает это снова — медленный, вминающий перекат бедер, который протягивает член Ильи по внутренним стенкам, — и на этот раз головка задевает ту самую сладкую точку. Член Шейна дергается, роняя предсеменную жидкость на живот Ильи. — Ох, блядь, — шепчет Шейн. Огромные ладони Ильи ложатся на талию Шейна, его большие пальцы впиваются в мягкую плоть, фиксируя его с собственнической силой. — Блядь, — благоговейно выдыхает Илья; его бедра отрываются от матраса, подаваясь Шейну навстречу. — Ты ощущаешься... так охуенно хорошо. — Его пальцы сильнее сжимают бедра Шейна. — Еще. Пожалуйста, Шейн. Мне нужно, чтобы ты больше двигался. Медленно Шейн приподнимается на дрожащих бедрах, пока внутри не остается только головка, чувствуя, как каждый дюйм толстого ствола трется о его сверхчувствительные стенки. А затем одним плавным движением падает обратно, и влажный звук удара его ягодиц о бедра Ильи эхом разносится по спальне. Абсолютно непристойно. Илья издает надломленный, животный звук. Его руки скользят ниже, чтобы сжать задницу Шейна, мощные пальцы впиваются в загорелую кожу до синяков, и он начинает вколачиваться снизу вверх, задавая брутальный, безжалостный темп. Шейн упирается ладонями в плотные, скользкие от пота мышцы груди Ильи, полностью выпрямляя спину. Из-за смены угла Илья проникает в него еще глубже, на всю свою ошеломляющую длину, попадая в сокрушительно чувствительную точку глубоко внутри, отчего перед глазами Шейна на мгновение вспыхивает белый свет. Он задыхается, откидывая голову назад, подставляя горло густому, пропитанному феромонами воздуху. Каждый толчок вниз — это откровение. Мокрый, тяжелый шлепок их сталкивающихся тел бьет по тихой комнате, как бешеный барабанный бой. Шейн полностью растворяется в этом, отдавшись на волю чистого, концентрированного наслаждения. Его внутренние стенки, скользкие и податливые от собственного отчаянного возбуждения, идеально обхватывают жесткий ствол. Он выжимает своего Альфу с каждым медленным скольжением вверх и забирает его целиком с каждым жестоким ударом вниз. Интенсивность почти граничит с пыткой, и всё же этого недостаточно. Он хочет растянуть момент, насладиться изысканным растяжением, но его тело требует более быстрого, более жесткого темпа. — Шейн, — стонет Илья, перехватывая контроль над ритмом, стягивая Шейна вниз, пока они не сливаются вплотную. — Посмотри на себя. Блядски идеален. Забираешь всё. — Да, — всхлипывает Шейн — красивый, беспомощный звук. Он двигается жестче, его бедра дрожат от напряжения, удовольствие взлетает так высоко, что граничит с физической болью. Темный, пряный запах сандала кажется живым существом — он душит его, плавит мозги в кашу. Он чувствует себя захваченным, полностью разобранным на части и абсолютно в безопасности в руках дикого мужчины под ним. Он прыгает вверх и вниз, позволяя своему весу делать всю работу, вскрикивая, когда водоворот искр прошивает низ его живота, до предела стягивая грудь. Удовольствие нарастает волнами. С каждым опусканием бедер Шейна член Ильи погружается глубоко, попадая в ту самую точку с доводящей до безумия точностью, и стоны Шейна заполняют звукоизолированную спальню, становясь всё громче с каждым толчком. — Быстрее, — требует Илья. Его руки хватают задницу Шейна и раздвигают ее, пальцы впиваются в мышцы, и он начинает вколачиваться вверх, отвечая ритму Шейна. — Ох... Боже... прямо там... — Да? — Ухмылка Ильи становится дикой. — Там? Твоя точка, Холландер? Хочешь, чтобы я вбивался сильнее? Шейн неистово кивает. Он не может говорить. Его член подпрыгивает на животе, влажно шлепая с каждым толчком, не требующий никаких прикосновений и постоянно сочащийся смазкой. Его собственная влага пропитала их обоих — она громко, влажно и непристойно хлюпает каждый раз, когда их тела сталкиваются, — и ему следовало бы смутиться, но он уже настолько за гранью стыда, что это даже смешно. Член Ильи раз за разом вбивается в его простату, и удовольствие нарастает так быстро, что Шейн за ним не поспевает. Бедра горят. Кольцо мышц судорожно сжимается. Член болезненно ноет. — Ты близко, — говорит Илья; его голос хрипит от благоговения. — Я чувствую. Твоя дырка становится такой тугой, сжимает меня... блядь, Шейн... — Не останавливайся, — задыхается Шейн. Он с силой опускает таз навстречу каждому толчку, гонясь за этим ощущением; всё его тело натянуто как струна и дрожит на самом краю. — Илья, не останавливайся, я сейчас... Всё меняется молниеносно. Глубоко внутри, у самого основания и без того огромного ствола Ильи, плоть начинает меняться. Узел Альфы, до этого ощущавшийся лишь как тяжелое, тупое давление, внезапно начинает пульсировать. Он стремительно разбухает от прилива горячей крови, реагируя на интенсивное трение и чистый инстинкт гона. Шейн вскрикивает — испуганный, задыхающийся вопль. Он мгновенно замирает, перестав двигаться, пока его мышцы болезненно растягиваются вокруг невозможной, внезапной толщины. Это ошеломляющее вторжение, от которого перехватывает дыхание. Его внутреннее кольцо горит, натягиваясь до предела, борясь с давлением какую-то долю секунды, прежде чем полностью сдаться властной силе анатомии своей пары. Илья выгибается, отрывая спину от сиденья; его бедра вбиваются вверх в последний, безжалостный раз, проталкивая полностью разбухший узел за самое тугое кольцо мышц Шейна. Он проскальзывает внутрь и мгновенно фиксируется с отчетливым, тяжелым давлением, намертво запирая их вместе. Это чувство невероятно глубокое. Укореняющее. Абсолютное. Шейна буквально разрывает на части. Оргазм накрывает его из ниоткуда, спровоцированный внезапной, всепоглощающей наполненностью узлом. Он прокатывается по телу жестокими, содрогающимися волнами, выжимая запертого внутри Альфу до последней капли. Шейн падает вперед, его конечности превращаются в желе, грудь тяжело вздымается, когда он утыкается лицом в изгиб шеи Ильи. Горячие слезы чистого облегчения щиплют глаза — внезапный прилив всепоглощающей нежности сплетается с затухающими вспышками физического экстаза. Он пригвожден к сиденью, физически привязан к центру своей вселенной тяжелым, пульсирующим узлом, запертым глубоко в его нутре. Илья стискивает дрожащую спину Шейна своими огромными руками в отчаянном, удушающем объятии и зарывается лицом во влажные волосы партнера. — Мой, — рокочет Илья прямо на ухо Шейну; его широкая грудь всё еще тяжело вздымается, а голос вибрирует сквозь тесную сцепку между ними. — Никуда тебя не отпущу.

***

Гон длится пять мучительных, прекрасных дней. Время теряет всякий смысл в стенах их дома; часы сливаются в туманную бесконечность, состоящую из пота, смазки и доставленной еды, которую они пожирают стоя прямо на кухне, лишь бы поддержать силы. Гон накатывает непредсказуемо — иногда по четыре-пять раз на дню. Шейн то и дело оказывается вжатым в прохладную плитку хозяйской ванной, перегнутым пополам через подлокотник дивана в гостиной или поваленным на спину прямо на покрытые ковром ступеньки лестницы. Ему плевать. После одиноких лет болезненной разлуки, тоски по этой чистой, первобытной связи Шейн отдается полностью. Он прогибается под своего Альфу, позволяя Илье брать себя там и так, как того требует безумие. Низ его живота заметно округлился из-за невероятного объема спермы Ильи, скопившегося глубоко внутри. Он постоянно наполненный, истекающий смазкой и абсолютно обессиленный, и он еще никогда в жизни не был так счастлив. Наступает утро четвертого дня, когда Шейн выныривает из тяжелого, изматывающего сна. Первое, что он осознает, — это влажное, ритмичное скольжение горячего языка по его самой чувствительной, воспаленной плоти. Шейн тихо, беспомощно скулит; его веки подрагивают и открываются. Илья стоит на коленях между его раскинутых бедер, зарывшись лицом в опухший, сочащийся влагой вход Шейна, вылизывая его с изголодавшейся, отчаянной преданностью. Шейн улыбается; на его лице расплывается плывущее, абсолютно блаженное выражение. Он позволяет голове откинуться на подушки, упиваясь этим поклонением. Илья скользит вверх по его телу, его широкая грудь поблескивает свежим слоем пота, и он тянется огромной рукой, чтобы накрыть правую грудную мышцу Шейна. Он твердо сжимает ее, большой палец проводит по твердеющему соску. — Скоро, — мурлычет Илья. — Придет время, и отсюда потечет молоко для моего щенка. Дыхание Шейна сбивается. Он раздвигает бедра еще шире, и мучительно сладкая боль расходится от самого его нутра. — Войди в меня, Илья, — протягивает Шейн, задыхаясь от нетерпения. — Сейчас. Его пара быстро направляет свой толстый, влажный член прямо к скользкому входу Шейна и толкается вперед. Шейн резко вдыхает, когда широкая головка проникает в него. Его тело уже так измотано и чувствительно, но он с готовностью и легкостью впускает Илью в себя. Илья наклоняется, накрывая рот Шейна собственническим поцелуем, проглатывая его стоны, пока сам погружается до самой рукояти. Руки Шейна тут же ныряют вниз, пальцы жадно впиваются в толстые, литые ягодицы Ильи, затягивая Альфу еще глубже в свои внутренности. — Блядь, ты так глубоко, — задыхается Шейн прямо в губы Илье; его внутренние стенки трепещут вокруг массивного вторжения. — Разнеси меня нахрен, Рози. Заполни меня до краев. Илья задает карающий ритм. — Я оставлю в тебе жизнь, — рычит он, вколачиваясь в него с безжалостной силой. — Подари мне еще одного щенка, Шейн. От этой мысли головокружительная волна жара окатывает утробу Шейна. Два процента. Именно так оценивали специалисты вероятность того, что такой элитный мужчина-Альфа-спортсмен, как он, сможет забеременеть снова. Шейн давно смирился с тем, что Айри будет его единственным ребенком. Сама мысль о том, чтобы вынашивать еще одного щенка, никогда его не привлекала — особенно потому, что это означало бы соглашаться на полумеры. — Я думал, Айри будет единственной, — задыхается Шейн; его ногти оставляют царапины на широкой спине Ильи по мере нарастания удовольствия. — Никогда не мог представить, что буду вынашивать щенка от какого-то другого Альфы. Он тут же замечает, как темная, пугающе собственническая тень пробегает по ореховым глазам Ильи. Одной гипотетической мысли о том, что другой Альфа хотя бы посмотрит на Шейна, не говоря уже о том, чтобы связать его узлом и оплодотворить, достаточно, чтобы спровоцировать жестокую, ослепляющую вспышку в безумии гона Ильи. Он рычит — глубокий звериный, абсолютно обезумевший звук, — и вколачивает бедра вперед с вдвое большей, мучительной силой. — Мой, — ревет Илья, его толчки становятся хаотичными. — Только мой. Никаких других Альф. Я убью их нахуй. Шейн ухмыляется, совершенно не в силах сдержаться; его глаза прикрыты от темного предвкушения и похоти. Злобная, защитная ревность его партнера — самый опьяняющий афродизиак в мире. Он обожает распалять Илью, обожает обладать этой невероятной властью над грозным капитаном «Кентавров». — Только твой, — порочно шепчет Шейн, крепко обвивая сильными ногами талию Ильи, чтобы запереть его в себе. — Вбей это в меня. Сделай меня тяжелым от твоей спермы. Основание члена Ильи стремительно раздается вширь, массивный узел раздувается и надежно фиксируется за самым тугим кольцом мышц Шейна с ощутимым давлением. Шейн воет, его тело выгибается над матрасом, выжимая своего Альфу, пока Илья изливает бесконечный поток семени глубоко в его утробу. Они падают друг на друга, тяжело дыша во внезапно повисшей, звенящей тишине. Илья осыпает потное лицо Шейна, его челюсть и веки нежными поцелуями. — Мой прекрасный партнер, — задыхается он; звериная ярость наконец-то плавится, уступая место чистому, изматывающему обожанию. — Мой идеальный Шейн. Я так тебя люблю. Ты так, блядь, хорош для меня. Влага дрожит на ресницах Шейна, но сквозь нее его лицо расцветает неудержимой радостью. — Я люблю тебя, — сдавленно произносит он, обнимая Илью. — Я люблю тебя. Безумно.

***

Оттава, Онтарио, 23 декабря 2026 года Илья прислоняется своим тяжелым телом к дверному косяку, скрестив массивные руки на груди, довольный тем, что просто остается на орбите своей пары. Воздух в комнате пропитан сладким, пьянящим ароматом жимолости Шейна, идеально смешанным с мягким, пудровым теплом их щенка. Шейн стоит позади Айри, которая неуверенно примостилась на краю розового плюшевого пуфика перед туалетным столиком. Она уже облачена в темно-красное праздничное платье, ее маленькие ножки беспокойно болтаются под фатиновой юбкой. — Сиди смирно, mon amour, — бормочет Шейн. В одной руке он держит изящный черепаховый гребень, а другой заплетает крошечную замысловатую косичку в волосах у виска Айри. — Она не может сидеть смирно, — говорит Илья, заходя в теплую, пахнущую паром после душа комнату. — Она — это сплошной хаос. И наверняка уже планирует, как будет донимать детей Пайка. Айри резко вскидывает голову, ее ореховые глаза ловят отражение Ильи в массивном зеркале. — Папа! Я никого не донимаю! — говорит она, надув губки. — Ах, моя ошибка. — Илья подходит к ним сзади, нежно кладя руки на талию Шейна. — Не заводи ее, Рози, — предупреждает Шейн, всё еще возясь с волосами их дочери. — Я только что расчесал все колтуны. — Папа просто наблюдает. — Он переводит взгляд на зеркало, встречаясь глазами с дочерью. Издает театральный вздох. — Но постойте-ка. Кто это? Айри хихикает; ее маленькие ручки взлетают, прикрывая рот. — Это я, папа! Айри! — Нет, не может быть, — говорит Илья, преувеличенно качая головой. — Мой myshonok — это маленький монстрик в пижаме. А это принцесса. Самая красивая девочка во всей Канаде. А может, и в мире. Его дочь расправляет маленькую спинку, приглаживая ручками красный бархат своей юбки. — Бабушка сказала, что я похожа на рождественский подарок. — Так и есть. — Он щелкает ее по кончику крошечного носа. — Ты идеальна. На вечеринке никто не посмотрит ни на кого другого. Все будут говорить: «Только поглядите на этого великолепного щенка Ильи». Шейн закрепляет конец крошечной косички прозрачной резинкой. — Вот так, — шепчет он, бросая гребень на мраморную столешницу. Наклоняется и крепко целует Айри в макушку. — Всё готово. Ты выглядишь так красиво, детка. Айри спрыгивает с пуфика, ее красная юбка колоколом расходится вокруг колен. Она обхватывает руками ноги Шейна, крепко сжимая, а затем бросается к Илье, который без усилий ловит ее, усаживая высоко на груди. — Моя принцесса, — говорит Илья, ласково целуя кончик носа их дочери, отчего Айри снова заливается смехом. Дом битком набит гостями в честь новоселья, которое превратилось в безумное столкновение двух абсолютно разных культур НХЛ. Игроки «Оттавы Кентаврс» по сути оккупировали медиакомнату в подвале и нижнюю террасу. Уайатт в данный момент пытается научить Эмбер играть в бильярд — глубоко ошибочная стратегия, которая в основном сводится к тому, что Эмбер сидит на краю суконного стола и командует Уайатту бить по синим шарам. Ник Шуинар и Трой Барретт, закутанные в тяжелые куртки, стоят у массивного уличного очага и громко спорят о правильной технике жарки зимних стейков. Наверху игроки «Монреаль Вояжерс» оккупировали просторную, объединенную с гостиной кухню. Контраст бьет по глазам, но выглядит до безумия забавно. Тренер Террио и Марсель напряженно застыли у винного шкафа: они цедят дорогое красное вино и явно чувствуют себя не в своей тарелке в обстановке, которую руководство Монреаля не контролирует от и до. Джей-Джей Буазье привалился к кухонному острову из мрамора «Арабескато», громко смеясь вместе с Хейденом Пайком, который выглядит абсолютно в своей стихии, окруженный тремя своими дикими детьми, прямо сейчас терроризирующими Аню. Илья стоит у арки между кухней и гостиной, расслабленно держа в руке бутылку пива. Айри непринужденно восседает на его массивных плечах, ее маленькие ручки вцепились в его густые кудри, как в поводья. В данный момент она выдает Илье очень подробный и совершенно недостоверный пересказ серии «Блуи». — А потом папа упал в бассейн, — вещает Айри, слегка дергая его за волосы для убедительности. — Потому что он дурачился. — Очень дурачился, — рокочет Илья, поводя широкими плечами, чтобы перехватить ее поудобнее. — Прямо как папа? — Нет, ты не падаешь в бассейн, — хихикает она. — Ты просто бросаешь туда папочку. — Это правда. Мой любимый вид спорта. Ореховые глаза Ильи скользят по комнате. Дэвид увлеченно беседует с тренером Вибе у рождественской елки, обсуждая схемы подстраховки в зоне защиты. Юна по-королевски расположилась у кофемашины, профессионально терроризируя Жюльена допросами о его диете. Именно тогда шум вечеринки начинает стихать. Илья смотрит в сторону лестницы из белого дуба и видит спускающегося Шейна. На нем облегающий горчично-желтый кашемировый свитер, в котором его темные волосы и золотистый загар выглядят просто непристойно красиво, и идеально сидящие темные джинсы. Достигнув подножия лестницы, Шейн мгновенно находит взглядом своего партнера и щенка на другом конце переполненной комнаты. — Смотри, — бормочет Илья, похлопывая Айри по коленке. — Вон папочка. — Папочка! — радостно кричит Айри, отчаянно махая рукой со своего наблюдательного пункта, пока Шейн лавирует между группками огромных хоккеистов. Он останавливается перед ними; его руки привычно ложатся на талию Ильи. Шейн тянется вверх, быстро целует дочь в коленку, а затем щекочет Айри за бок, вызывая заливистый визг. Взгляд Шейна возвращается к Илье. — Слишком громко? Тебе нужно передохнуть? — Я в полном порядке, — отвечает Илья. — Твоя команда ведет себя очень прилично. В основном. Шейн бросает взгляд через плечо в сторону кухни, где Джей-Джей пытается жонглировать тремя мандаринами к полному восторгу детей Пайка. Вечер идет своим чередом: еду убирают, а разговоры становятся всё громче, подогреваемые дорогим вином и крафтовым пивом. Илья спускает Айри на пол, чтобы она могла убежать играть с Эмбер, и встает рядом с Шейном у массивного каменного камина. Хейден стучит вилкой по пивной бутылке, и этот резкий звон прорезает гул голосов. — Так, слушайте сюда, животные, — громко вещает он; его голос разносится по комнате без малейших усилий. — Берите напитки. Нам нужно официально обмыть этот неприлично роскошный дом. Комната стихает. Парни из Оттавы поднимаются из подвала, втискиваясь в гостиную и подпирая стены. Игроки Монреаля поворачиваются со стороны кухни, образуя свободный полукруг вокруг камина. Уставшая от беготни Айри возвращается и просится к Илье на ручки, мгновенно засыпая на его широком плече. Хейден поднимает бутылку. — За Шейна. Ты построил чертовски классный дом и закатил отличную вечеринку. До дна. Хор голосов эхом разносится по комнате: «До дна!». Звенят бокалы. Илья приподнимает свое пиво, мягко толкая Шейна бедром. Шейн делает маленький глоток минеральной воды. Он смотрит на это море лиц: его родители, его товарищи по команде, его отчаянно оберегающий лучший друг и громкая, преданная стая «Кентавров», которую Илья называет своей семьей. Шейн делает глубокий, ободряющий вдох, его пальцы чуть крепче сжимают стакан. Он делает полшага вперед, выходя из-под защитной тени массивного тела Ильи. — Спасибо, — начинает Шейн. Его голос звучит чисто, но в нем сквозит уязвимость. — Спасибо всем, что пришли. Я знаю... я знаю, что путь из Монреаля был неблизким, и я знаю, что собрать две команды в одной комнате — это немного нестандартно. По рядам «Кентавров» прокатывается нервный, сдавленный смешок. «Вояжерс» застывают как громом пораженные, полностью сосредоточенные на своем золотом мальчике. — Несколько недель назад, — продолжает Шейн. — Я сказал своей команде, что кое с кем встречаюсь. Я запаниковал и не сказал вам всей правды. Но сейчас мы в моем доме, и с прятками покончено. Илья слышит, как Джеки, стоящая у холодильника, резко втягивает воздух; ее глаза уже блестят от слез. Юна прижимает ладонь ко рту, а Дэвид смотрит на Шейна с нескрываемой гордостью. — Я не строил этот дом, — говорит Шейн, на мгновение опуская взгляд на паркет, прежде чем снова поднять его на толпу. — Я купил его. Первый владелец спроектировал здесь каждый дюйм. Растерянный ропот прокатывается по рядам игроков Монреаля. Джей-Джей хмурится, переглядываясь с Патрисом. Их тренер Террио выглядит откровенно озадаченным. С другой стороны, парни из Оттавы, которые в общих чертах знают хаотичную историю своего капитана, хранят абсолютно почтительное молчание. Шейн поворачивает голову, встречаясь взглядом с Ильей. — Пять лет назад, — произносит он с легкой, грустной улыбкой. — Илья купил землю, на которой стоит этот дом. Он месяцами чертил планы. Он выбирал камень для этого камина. Он планировал кухню. Он спроектировал детскую в конце коридора. Удушающая тяжесть сковывает грудь Ильи, перекрывая дыхание. Шейн на самом деле говорит им. Он стоит там, сбрасывая идеальную броню, которую выковывал всю свою жизнь, обнажая свои самые сокровенные тайны перед всей комнатой. Острая, скребущая паника вспыхивает в крови Ильи, переплетаясь со всепоглощающим инстинктом Альфы-защитника. Ему хочется схватить Шейна за руку, вытащить в коридор и закрыть его своим телом, чтобы оградить от осуждающих взглядов команды Монреаля. «Остановись», — умоляет его разум. «Тебе не обязательно это делать. Пожалуйста, не заставляй себя». Илья точно знает, чего это стоит Шейну. Он знает, какой глубоко укоренившийся, мучительный ужас живет в Шейне перед разоблачением, перед тем, что хоккейный мир разорвет их на части, перед потерей его тщательно выстроенного имиджа. Видеть, как Шейн добровольно выходит на линию огня, заставляя эти тяжелые слова срываться с губ, — от этого желудок Ильи сводит тошнотворной смесью благоговения и первобытного ужаса. Он бы с радостью прожил с Шейном в тени всю оставшуюся жизнь, если бы это означало, что тот будет в безопасности. Он никогда, ни за что не хотел, чтобы Шейн рвал себе душу на части только ради того, чтобы доказать свою преданность. Но Шейн не останавливается. И Илье остается только смотреть — со страхом и трепетом, стоя намертво пригвожденным к полу, с их спящей дочерью на руках. — Он построил его, — говорит Шейн, снова поворачиваясь к своей команде; его подбородок вздернут с отчаянной, перепуганной гордостью. — Он построил его для меня. И для... нашей дочери. Повисает секундная тишина. Челюсть Джей-Джея в прямом смысле слова отвисает, а Жюльен выглядит так, будто его мозг окончательно отключился. Террио замирает с бокалом вина на полпути ко рту. Марсель, пиар-менеджер, становится отчетливо пепельно-серым. — Мы были... мы были вместе, — произносит Шейн. — Долгое время. Втайне. И я был... я был в ужасе от того, что это будет значить для моей карьеры. Для моей репутации. Для него. И поэтому, когда он предложил мне построить общую жизнь у всех на виду... я ответил «нет». Я позволил страху диктовать мою жизнь. Я позволил лиге, давлению и собственной трусости отнять у меня единственное, что имеет реальное значение. Но я никогда не переставал его любить. Он смотрит прямо на своих товарищей по «Вояжерс» — без капли сожаления и с яростным осознанием своей принадлежности. — Я выкупил этот дом, потому что мое место здесь. С ним. С моим женихом. И с нашей дочерью. Десять мучительных секунд никто не шевелится. А затем Хейден, привалившийся к стене со скрещенными на груди руками, издает громкий, отчетливый вопль. — Давно, блядь, пора, Холландер! — ревет он. Напряжение рассыпается вдребезги. Уайатт начинает громко хлопать, к нему тут же присоединяются Трой и остальные «Кентавры». Аплодисменты волной прокатываются по комнате. Илья пристально наблюдает за игроками «Монреаль Вояжерс», ожидая, что кто-нибудь из них сделает или скажет какую-нибудь глупость, чтобы он мог вышвырнуть их вон. Он видит, как Джей-Джей моргает, трясет головой, а затем расплывается в широченной улыбке, высоко поднимая свой бокал. Новичок Монреаля начинает с энтузиазмом хлопать, выглядя абсолютно в восторге от всей этой драмы. Даже Марсель медленно, почтительно кивает своему капитану. С другой стороны, Террио выглядит так, будто ему срочно нужна крепкая выпивка и темная комната. Он остается безмолвным, крепко сжав челюсти. Аплодисменты превращаются в оглушительный рев, но Илья не слышит криков. Вся его вселенная сузилась до мужчины, стоящего в нескольких шагах от него. Шейн поворачивается к нему; его грудь тяжело вздымается под рубчатым свитером. Илья не произносит ни слова. Он просто перехватывает спящую Айри повыше на левой руке, а правую протягивает вперед; его ладонь ложится точно на затылок Шейна. Его пальцы собственнически зарываются в темные, аккуратно подстриженные волосы, и он рывком притягивает Шейна к себе. Когда их губы встречаются, это чистая, священная катастрофа. Илья целует его со всем изголодавшимся отчаянием человека, который наконец-то получил отпущение грехов. Его губы сминают губы Шейна, язык проникает внутрь, чтобы попробовать на вкус сладкий, пьянящий дурман капитуляции своей пары. Шейн скулит и обмякает в его руках, его пальцы судорожно комкают ткань на груди Ильи. Поцелуй глубокий, влажный и бесконечно собственнический — он стирает из реальности все пятьдесят человек, которые на них смотрят. Нет больше никакой лиги, никакого соперничества. Есть только скольжение их губ и неоспоримая истина их связи. Зажатая между их грудными клетками, Айри издает внезапный приглушенный всхлип. Громкие крики Хейдена и «Кентавров» в сочетании с сокрушительным давлением со стороны отцов наконец-то пробивают ее глубокий сон. Она ерзает на плече Ильи, ее крошечные кулачки бесполезно упираются в кашемировый свитер Шейна. — Громко, — хнычет она, недовольно сморщив личико. — Папа, слишком громко. Этот крошечный, обиженный голосок разбивает густое, наэлектризованное напряжение момента. Илья медленно отстраняется; его губы влажные и слегка припухли. Он утыкается лбом в лоб Шейна, и тот издает сдавленный смешок, пока ослепительная, безудержная радость расцветает на его лице. — Я знаю, myshonok, — воркует Илья, окидывая комнату бдительным, грациозным взглядом. — Папа скоро вышвырнет их всех вон. Выгонит на снег. Шейн тянется вниз, его костяшки мягко поглаживают спинку Айри, успокаивая ее беспокойное ерзание. Он наклоняется, ласково трется носом о ее висок и оставляет поцелуй на пухлой щечке. — Прости, малышка, — бормочет Шейн с чистым обожанием. Сердце Ильи расширяется так сильно, что это причиняет физическую боль. Он зарывается носом в растрепанные темные волосы дочери, благоговейно целует ее в макушку, а затем позволяет взгляду вернуться к своему партнеру. — Я люблю тебя. Он говорил это тысячи раз в пустых комнатах, фотографиям в своем телефоне, дому, который продал, потому что не мог больше выносить жизни внутри собственной тоски. Но он еще никогда не говорил этого вот так — вслух, при свидетелях, глядя в блестящие от слез глаза Шейна, смотрящие на него в ответ. — Я люблю тебя, — шмыгнув носом, отзывается Шейн. Илья снова притягивает его к себе без лишних слов, пряча Шейна под своим боком. За замерзшими стеклами гостиной вступает в свои права зима, а семья гагар держится вместе.