Любовь во тьме

День клонится к вечеру; зимнее солнце уже низко висит над укрытыми снегом вечнозелеными деревьями за окнами гостиной. Дом погружен в глубокую тишину. Айри крепко спит наверху, а Аня несет вахту в изножье ее кровати. Илья сидит на краю плюшевого дивана, а рядом с ним Шейн крепко прижимает колени к груди. Загорелая шея Шейна абсолютно обнажена — беззащитная и уязвимая, не считая бледных следов, оставленных губами Ильи этим утром. Шейн невидящим взглядом смотрит на темный экран айпада, лежащего на журнальном столике. — Нам нужно ей позвонить, — осторожно произносит он. — Знаю, — отвечает Илья. Он придвигается ближе; его тело нависает над партнером. Илья по-хозяйски обнимает Шейна за талию, прижимая напряженного Альфу к своему боку. Шейн тут же роняет голову на его широкое плечо. Они оба прекрасно понимают неумолимую математику НХЛ. Пятьдесят мужчин стояли в этой гостиной прошлой ночью и видели, как они вывернули души наизнанку. Просто чудо, что эта новость еще не взорвала интернет. Молчание их товарищей по команде продиктовано шоком и уважением, но оно не продлится вечно. Это лишь вопрос времени, когда случайно оброненная фраза жене, прошёптанный массажисту слух или неосторожное текстовое сообщение попадут в алчные пасти спортивных журналистов. Пока этого не произошло, Фара Джалали должна всё узнать. Их общий агент подозрительно отсутствовала на новоселье. Последние четыре дня она просидела в Торонто, ведя войну со славящимся своим упрямством генеральным менеджером из-за продления контракта для одного из ее задрафтованных новичков. Она знает, что когда-то связь Шейна и Ильи была глубокой тайной. Знает, что они расстались пять лет назад. Но она не знает ту катастрофическую, невероятную правду о том, почему это случилось. — Она будет на нас орать, — нервно бормочет Шейн. — Пусть орет, — отзывается Илья. — Она работает на нас. Она будет тебя защищать. А если нет, я уволю ее к чертовой матери и найму того, кто будет. Шейн выдавливает слабую улыбку. Он отстраняется ровно настолько, чтобы дотянуться до планшета и коснуться экрана. Находит контакт Фары и нажимает иконку FaceTime. Проходит три гудка. Когда соединение устанавливается, на экране появляется лицо Фары. Она сидит на заднем сиденье черного представительского автомобиля, а за окном проносятся размытые огни вечернего Торонто. — Шейн, Илья, — приветствует их Фара, и ее брови тут же сходятся на переносице в замешательстве. Она перехватывает телефон, осознавая тот факт, что два капитана-соперника сидят на одном диване, прижавшись друг к другу бедрами. — В данный момент я держусь на трех часах сна и ледяном американо. Пожалуйста, скажите мне, что вы двое не выкинули ничего такого, от чего я окончательно поседею. — Привет, Фара, — говорит Шейн пугающе спокойным тоном. — Фара. Нам... нам нужно с тобой поговорить. О вчерашней вечеринке. Фара вздыхает, потирая переносицу. — Мне безумно жаль, что я не смогла приехать, Шейн, но ты же знаешь, каким бывает руководство Торонто. Что случилось? Джей-Джей разбил окно? — Нет, — тихо отвечает Шейн. Он вслепую тянется вбок, находя на подушке огромную руку Ильи. Илья тут же переплетает их пальцы, успокаивающе поглаживая большим пальцем костяшки Шейна. — Никто ничего не разбил. Но я... я толкнул речь. Рука Фары бессильно падает. Ее профессиональные инстинкты мгновенно обостряются. — Речь о чем? — О нас, — отвечает за него Илья, и тяжелый бархат его голоса заполняет комнату. — Мы вместе, Фара. Открыто. Мы рассказали командам. Долгую, мучительную секунду Фара просто смотрит на них. Ее губы слегка приоткрыты. — Вы... вы совершили каминг-аут перед обеими командами? Шейн? Ты правда это сделал? — Да, — говорит Шейн. — Но Фара, это еще не всё. Это не единственное, что мы им рассказали. И не единственное, что нужно знать тебе. Выражение лица Фары каменеет, сменяясь пугающей сосредоточенностью. — Объясняй. Живо. Шейн сжимает руку Ильи до хруста в костяшках. Илья придвигается вплотную, окутывая Шейна теплом своих феромонов. — Ты знаешь Айри, — начинает Шейн; его голос дрожит, но он усилием воли заставляет себя говорить ровно. — Ты знаешь, что пять лет назад суррогатная мать родила мне дочь. Как раз в то время, когда мы с Ильей расстались. — Шейн, — медленно произносит Фара, выглядя сбитой с толку. — Какое это имеет отношение к... — Не было никакой суррогатной матери, Фара, — отчаянной скороговоркой перебивает ее Шейн. — Я сам ее выносил. Их агент смотрит на них ошарашенно, совершенно не в силах осмыслить биологическую невозможность этого признания. После минутного молчания она выдавливает: — Ты Альфа. — У меня заболевание, — быстро объясняет Шейн. — Атавистическая реверсия. Гены вынашивания находились в спящем состоянии. Они пробудились, потому что мы с Ильей... потому что у нас высочайшая совместимость. Мы истинная пара, Фара. Айри — наша. Биологически. Фара прикрывает рот рукой, лихорадочно переводя взгляд с перепуганного лица Шейна на абсолютно стоическое лицо Ильи. Шейн прекрасно понимает ее реакцию. Она разруливала скандалы, контрактные споры и драки в раздевалках, но это — просто тектонический сдвиг реальности. Альфа, выносивший ребенка. Тайный щенок, рожденный двумя величайшими капитанами в лиге. — Боже мой, — выдыхает она. — Шейн... ты прошел через это один? Ты скрыл беременность от всего мира? Как такое вообще возможно? — Он был не один, — резко вмешивается Илья. — Я был рядом. — Тогда почему вы расстались?! — требует Фара, и ее шок стремительно перерастает в яростное желание защитить. — Шейн, ты сказал мне, что давление из-за соперничества стало невыносимым. Ты сказал, что хочешь всё закончить. Если ты носил его ребенка, зачем тебе вообще было его бросать? — Потому что у меня не было выбора, — отвечает он. Илья чувствует, как леденеет его собственная кровь. Даже сейчас одно только упоминание имени Кроуэлла действует как яд в его венах. Он крепче обнимает Шейна, абсолютно не в силах позволить ему проходить через этот шторм в одиночку. — Кроуэлл всё знал, — прямо заявляет Илья. — Комиссар. Он всё выяснил. Фара физически отшатывается, словно от пощечины. — Роджер Кроуэлл? Как? — У него есть связи. Он нашел мою медицинскую карту, — говорит Шейн. — Он вызвал меня в свой офис через два месяца после того, как я родил. И сказал, что если мир узнает об «уродливой» беременности Альфы, лига отвернется от нас. Но что еще хуже... он угрожал Илье. Он угрожал аннулировать его визу. Сказал, что сделает всё, чтобы Илья больше никогда не играл в Северной Америке. Он заставил меня выбирать между моим ребенком и карьерой Ильи. — Что?! — ахает Фара. — Я сымитировал травму бедра, — продолжает Шейн. — У меня осталась Айри. И я разбил Илье сердце, чтобы Кроуэлл оставил его в покое. На экране Фара Джалали замирает, становясь пугающе спокойной. Шок и сочувствие исчезают без следа, сменяясь хладнокровным расчетом самого грозного спортивного агента Северной Америки. В ее глазах появляется холодный, обсидиановый блеск. — Он тебя шантажировал, — с яростью чеканит Фара. — Покойный Комиссар Национальной хоккейной лиги шантажировал игрока в послеродовом периоде и угрожал депортировать моего клиента. — Да, — отвечает Илья. — Надеюсь, он гниет в аду, — бросает Фара безжалостным тоном. Шейн вздергивает подбородок. — Мы больше не прячемся, — говорит он, и в его голосе звенит непоколебимая уверенность. Фара долго, тяжело смотрит на них. А затем медленная, хищная улыбка расползается по ее лицу. — Отлично, — произносит она. И стучит по перегородке автомобиля. — Водитель, в Билли Бишоп. Бронируйте мне ближайший рейс до Оттавы. Она снова смотрит на экран, и в ее глазах полыхает пламя войны. — Мне нужно, чтобы вы вдвоем записали каждое гребаное слово, которое Роджер Кроуэлл произнес на той встрече. Каждую дату, каждую угрозу. Буду у вас через два часа. Экран гаснет. — Она пугает до чертиков, — с искренней нежностью бормочет Илья. — Зато она на нашей стороне, — отзывается Шейн, и сквозь его напряжение пробивается слабая, надломленная улыбка. Ровно через два часа и четырнадцать минут Фара сидит на самом краю кремового кресла, перекинув свой безупречный дизайнерский тренч через спинку. Обычно непоколебимая, агент полностью лишилась своей брони из скороговорок и резких фраз. Всё ее внимание приковано к маленькой, невероятно живой девочке, уютно устроившейся на коленях Шейна. Айри беспечно болтает ножками, постукивая по голеням Шейна. Она с упоением уничтожает пиалу с нарезанной клубникой и ванильным кремом. Шейн опирается подбородком на ее макушку, надежно обхватив дочь руками за талию, чтобы она не упала. Илья сидит вплотную к Шейну, закинув руку на спинку дивана. Он наблюдает за тем, как Фара пытается осмыслить биологическую невозможность, сидящую прямо перед ней. — Она просто чудо, — наконец произносит Фара; слова срываются с ее губ так, будто она забыла, как говорить громче шепота. Губы Шейна изгибаются в потрясающе уязвимой улыбке. — Да, — он нежно целует Айри в волосы. — Наш самый главный подарок. Илья протягивает руку и осторожно стирает большим пальцем каплю сладкого крема с уголка рта дочери. Айри хихикает, ластясь к его ладони, а затем отправляет в рот очередную клубничину. Взгляд Фары становится цепким. Она изучает изгиб носика Айри, темную россыпь веснушек на щеках, которые совершенно точно достались ей от Шейна. И тут Айри моргает, с любопытством глядя на Фару. Фара резко выдыхает. — Ореховые, — задумчиво бормочет она, прижимая изящные пальцы к губам. — Я всегда думала... но это же твои глаза, Илья. Один в один. — Да. Она моя дочь, — мурлычет Илья; собственническая гордость мгновенно вспыхивает в его крови. Он ничего не может поделать с самодовольной Альфа-ухмылкой, искривляющей его губы. — Идеальное сочетание. Лицо Шейна, мои глаза. И мой характер тоже, к сожалению для нас обоих. — Папа глупый, — с набитым клубникой ртом заявляет Айри, абсолютно не впечатленная происходящим. Фара издает внезапный, слегка истеричный смешок, тряся головой так, словно пытается физически вытряхнуть из себя шок. Но уже через несколько секунд материнское умиление улетучивается, и она снова превращается в того гениального стратега, которому они платят пугающий процент. Она выпрямляет спину и достает из сумки планшет. — Ладно, — произносит Фара; к ее голосу возвращается привычный командирский тон. — Это в корне меняет весь расклад грядущего заявления. Тайная помолвка между двумя капитанами-соперниками — это медийный цирк. Тайный общий биологический ребенок, рожденный в результате Альфа-аномалии, — это феномен мирового масштаба. Нам нужно перехватить повестку до того, как кто-то другой сольет информацию. Нам нужен четкий таймлайн. Хватка Шейна на талии Айри становится на долю миллиметра крепче. — Мы не можем просто бросить это прессе завтра, Фара. Нам нужно быть осторожными. — Шейн, вы вчера вечером совершили каминг-аут перед полусотней хоккеистов, — замечает Фара, хотя ее тон остается мягким. — Счет уже пошел на часы. — Я знаю, — отвечает Шейн; желваки на его скулах приходят в движение. Он откидывается на плечо Ильи, ища тепла своего Альфы. — Но иммиграционные документы. Оформление гражданства Ильи всё еще в процессе. Если это превратится в спектакль, если правительство решит начать проверку его дела из-за общественного резонанса или медиа-шторма... Я не могу рисковать тем, что его депортируют обратно в Россию. Я не потеряю его снова. Альфа внутри Ильи мгновенно взвывает, услышав ужас в голосе своей пары. Он оставляет твердый, успокаивающий поцелуй на виске Шейна, позволяя своим феромонам окутать их обоих, чтобы погасить эту вспышку паники. — Теперь всё иначе, dorogoy, — мягко бормочет Илья. — Кроуэлл мертв. Лига скорбела публично, но за закрытыми дверями Илья выпил очень дорогую бутылку водки в тихом, абсолютном триумфе. — Илья прав, — говорит Фара. — Роджер Кроуэлл унес свое фанатичное лицемерие и шантаж с собой в могилу. Лига теперь работает в совершенно иной парадигме. Элиас Торн — это не Кроуэлл. Илья медленно кивает. Новый комиссионер, Элиас Торн, — это полная противоположность своему предшественнику. Молодой, до неприличия харизматичный и эмпатичный. Торн управляет лигой с прогрессивным, медийно-выверенным лоском. Его постоянно фотографируют с закатанными рукавами идеальных костюмов на прайд-парадах и благотворительных гала-вечерах; он постоянно сыплет модными терминами вроде «инклюзивности», «разнообразия» и «модернизации игры». Торн яростно стремится отмыть НХЛ от репутации «закрытого клуба для старых белых мужиков». — Торн — прогрессивный прагматик, — продолжает Фара. — Его больше всего на свете волнует публичный имидж лиги и ее привлекательность на мировом рынке. Если вы двое выйдете в свет как единая, любящая семья — идеальная современная хоккейная королевская чета, — Торн не просто защитит вас. Он поднимет вас на знамена. Он никогда не позволит иммиграционной службе тронуть Илью; пиар-последствия для лиги будут просто катастрофическими. Шейн издает шумный, дрожащий выдох, прижимаясь щекой к макушке дочери. Айри просто похлопывает его по руке липкой ладошкой. — Мы сделаем это на наших условиях, — заявляет Илья. Он смотрит прямо на Фару. — Мы не будем цирковыми мартышками. Фара улыбается, с пониманием кивая. — Оставь это мне. Я разберусь с прессой, разберусь с Торном и пну иммиграционных адвокатов. А вы просто сфокусируйтесь друг на друге.

***

Уже поздно. Ближе к полуночи, наверное. Шейн не смотрит на часы. Он лежит, прижавшись щекой к груди Ильи, его тело растеклось так, словно Шейна расплавили и оставили остывать. Простыни скомканы где-то в районе колен. В комнате пахнет сексом и их смешавшимися феромонами — тем сладким, теплым мускусом, который тело Шейна считывает как «дом», «безопасность», «пара». Он чувствует, как сперма подсыхает на внутренней стороне бедра. Она липкая и холодит кожу, но ему плевать. Он не хочет шевелиться. Сердце Ильи бьется у него под ухом. Медленно. Ровно. Его рука тяжело обхватывает талию Шейна. Пальцы покоятся в поясничной впадинке, рассеянно поглаживая — едва ощутимо. Он всегда так делает после секса. Всегда делал. Раньше это сводило Шейна с ума, потому что эта нежность казалась чем-то бо́льшим, чем он заслуживал. А теперь он просто дышит ею. С тихим, беспомощным вздохом Шейн приподнимает голову. Он целует полуоткрытыми губами влажную кожу прямо над бешено бьющимся сердцем Ильи, пробуя на вкус соль и секс. Он тянется выше; его язык очерчивает мощную, литую шею Ильи, и Шейн чувствует, как глубокий рокот довольного стона вибрирует прямо под губами. Он целует жесткую золотистую щетину вдоль резкой линии челюсти и, наконец, отчаянно накрывает его губы своими. Илья отвечает мгновенно. Поцелуй тягучий, но отчаянно всепоглощающий — влажное, непристойное скольжение языков. — Еще, — скулит Шейн прямо в рот Илье; его бедра беспокойно ерзают по матрасу. — Жадная пара, — хрипит Илья. Он хватает Шейна за бедра и без усилий переворачивает их, придавливая его своим раскинувшимся телом. Шейн судорожно вдыхает, когда прохладный воздух касается его кожи, но эту прохладу тут же сменяет обжигающий жар Альфы. Илья приподнимается на предплечьях; его взгляд падает на скользкое, совершенно истерзанное тело Шейна. Между ними член Ильи, всё еще тяжелый после недавней разрядки, сочится густыми каплями прозрачной смазки и уже снова наливается горячей кровью, бескомпромиссно требуя продолжения. Шейн раздвигает бедра шире, и от самого его нутра расходится мучительно сладкая боль. Его внутренние стенки уже затоплены влагой — скользкие, текущие и отчаянно требующие, чтобы их снова растянули и заполнили. Илья тянется вниз; его пальцы покрываются обильной, медовой смазкой, скопившейся у входа Шейна. Он поглаживает припухшее, чувствительное кольцо мышц, вырывая высокий, протяжный скулеж из горла своей пары. — Только посмотри на себя, — бормочет Илья; его голос — это темное, разрушительное мурлыканье. — Всё еще течешь для меня. Всё еще хочешь своего Альфу. — Пожалуйста, — умоляет Шейн; его руки взлетают вверх, яростно зарываясь в эти растрепанные кудри. — Рози, пожалуйста, просто вставь его. Илья направляет широкую, тяжелую головку члена к скользкому входу Шейна. Он толкается вперед — медленно и неумолимо. Дыхание Шейна разбивается вдребезги. Он выгибается на простынях; его внутренние мышцы жадно сжимаются вокруг массивного вторжения, податливо отвечая на обжигающее растяжение. Илья входит до самого основания, вбивая свою невозможную длину глубоко в нутро Шейна и выбивая из его легких весь воздух. Трение — это сладкая пытка. Илья начинает двигаться, выскальзывая почти до самого конца, прежде чем снова до отказа вонзиться внутрь с влажным шлепком столкнувшихся тел. Шейн всхлипывает; его ногти оставляют борозды на плотных, перекатывающихся мышцах спины Ильи. Каждый глубокий, карающий толчок жестко проходится по простате Шейна, рассыпаясь ослепительными искрами внизу живота. Его разум плавится, растворяясь в чистых, первобытных инстинктах под этим безжалостным ритмом. — Блядски идеален, — рычит Илья; его толчки становятся более требовательными — он неудержимо несется к собственной разрядке. Он протискивает руку между их телами, большим пальцем мажет по сочащейся влагой головке оставленного без внимания члена Шейна и начинает жестко его ласкать. Шейн кончает неистово; с криком он выгибается дугой, изливаясь горячими спазмами на собственный живот. Секундой позже Илья ревет его имя; массивные бедра намертво вжимаются в бедра Шейна, пока он изливает тяжелый, обжигающий поток семени глубоко в него. Обессиленно обмякнув, они валятся на матрас — сплетение мокрых от пота конечностей, сотрясаемое рваными вдохами. Илья перекатывает их на бок, не желая разрывать связь и надежно удерживая Шейна прижатым к своей груди, пока медленно опадает внутри скользкого, тугого жара его тела. Шейн утыкается лбом в ключицу Ильи, его пальцы лениво обводят выцветший контур скалящегося медведя на его груди. Тишина затягивается, переставая быть просто умиротворяющей и наполняясь тревожными мыслями о реальности того мира, который ждет их за дверью. — Фара права, — шепчет Шейн. — Нам нужно, чтобы канадский паспорт был у тебя в руках до того, как новость взорвет интернет. Рука Ильи медленно, успокаивающе поглаживает позвоночник Шейна. — Мои юристы — лучшие в Оттаве. Шейн кивает, хотя спать ему не дает кое-что другое. — Когда мы расскажем миру... Что у нас есть ребенок. Что мы вместе. Ты больше никогда не сможешь вернуться в Россию, Илья. Правительство... путинские законы... они признают тебя экстремистом. Ты станешь изгнанником. — У меня нет причин возвращаться, — просто отвечает Илья; в его тоне нет ни капли сомнения. — Мой дом здесь. В этой постели. — Но твоя мама, — сдавленно произносит Шейн. — Ее могила, Илья. Ты больше никогда не сможешь ее навестить. Не сможешь принести цветы. Эта мысль выжигает его изнутри. Он знает, насколько мучительна и глубока травма Ильи; знает об этой кровоточащей ране, которую самоубийство Ирины оставило в душе его партнера. Шейн годами любил разбитые осколки этого человека, и осознание того, что его любовь — это именно то, что навсегда отсечет Илью от места упокоения матери, ощущается как смертный грех. — Я отнимаю ее у тебя. — Шейн печально качает головой. — Из-за меня ты больше никогда не сможешь поехать домой. Всё тело Ильи мгновенно каменеет. Он выходит из Шейна с тихим, влажным звуком и полностью перекатывается на бок, чтобы взять его лицо в свои ладони. Его большие пальцы яростно стирают слезы, катящиеся по веснушкам Шейна. Рука Ильи находит бедро Шейна и крепко сжимает его. — Я много думал об этом. Еще до тебя. До нас. Той страны, из которой я когда-то уехал, больше не существует. Для меня там было небезопасно, даже когда я скрывался. И уж тем более там не будет безопасно сейчас. Не для Альфы, связавшего себя истинными узами с мужчиной. И не с дочерью, которую они назовут мерзостью. Челюсти Шейна сжимаются. Ему хочется поспорить. Хочется сказать, что должен быть другой путь. Но он не дурак. Он знает, что гласят законы. Он знает, что делают с такими людьми, как они, в таких местах. — Я это уже отболел. — Слова Ильи скользят по коже Шейна. — Не сегодня. Много лет назад. Я давно знал, что однажды наступит момент, который сделает это решение необратимым. Что возвращение домой перестанет быть вопросом выбора и станет невозможным. Каждое лето я навещаю ее могилу. Я сижу на траве. Приношу желтые розы, потому что она их любила. И я говорю с ней. Рассказываю ей об Айри. О тебе. О своей жизни. Я говорю ей, что не похож на нее. Не в том смысле, которого так боялся. Илья смотрит на него с надломленной улыбкой. — Моя мать не там, в московской земле, — говорит он. — Она не в грязи. Она в Фонде, который мы создали в ее честь. Она живет в каждом ребенке, которому мы помогаем, потому что эта благотворительная организация носит ее имя. Очередной всхлип разрывает грудь Шейна. Он вцепляется в запястья Ильи, абсолютно раздавленный ошеломляющей красотой и силой любви своей пары. — В Москве для меня ничего нет, — говорит Илья, невесомо касаясь дрожащих губ Шейна. — Этот город приносил мне только боль. Ты... ты дал мне всё. Ты подарил мне жизнь. Подарил дочь. Ты — мой дом, Холландер. Изгнания не существует, пока я рядом с тобой.

***

Монреаль, 27 декабря 2026 года Шейн пересекает синюю линию, лезвия его коньков глубоко врезаются в безупречно гладкий лед, а в мощных мышцах бедер скапливается мучительное жжение молочной кислоты. Он принимает пас от Пайка на неудобную руку, разворачивается, поднимая резкий сноп снежной крошки, и идеальным кистевым броском отправляет шайбу точно в правую девятку пустых ворот. — Красота, Кэп! — кричит Джей-Джей, стуча клюшкой по льду. Шейн выдыхает долгое облачко пара и катится к бортику, хватая свою бутылку с водой. Физическая нагрузка выматывает до предела, но впервые за долгие десять лет на душе у него чудесным образом легко. Прошло четыре дня с новоселья в Уэстборо. Четыре дня с тех пор, как Шейн вдребезги разбил тот удушающий, пуленепробиваемый стеклянный дом, который сам же вокруг себя возвел, посмотрел в глаза товарищам по команде и заявил права на своего партнера. То, как изменилась его реальность, просто ошеломляет. Он больше не трет кожу до красноты в душевых, пытаясь смыть темный, пряный запах сандала Ильи. Когда этим утром он вошел в раздевалку, атмосфера на мгновение сгустилась от электрического напряжения, но оно быстро растворилось в агрессивной обыденности. Хейден хлопнул его по шлему; Жюльен уставился на него широко распахнутыми глазами, полными благоговейного восторга, словно Шейн лично изобрел романтику; даже Олссон лишь крякнул и спросил, не сможет ли Илья выбить им столик в одном до смешного эксклюзивном стейк-хаусе Оттавы. Однако тренер Террио не сказал Шейну ни слова после его заявления на вечеринке. Шейн помнит, как желваки мужчины механически заходили ходуном — каждый игрок «Вояжерс» распознавал этот жест как предвестник извержения вулкана. Тренер ушел рано, пожав руку Дэвиду с натянутой, показной вежливостью и полностью проигнорировав Шейна и Илью. Марсель последовал за ним к выходу, как бледная, тревожная тень. Шейн не получил ни звонка, ни сообщения. И это, как знал Шейн с уверенностью человека, проведшего десятилетие под режимом Террио, было гораздо хуже немедленной конфронтации. — Холландер. Резкий окрик грубо вырывает его из задумчивости. Шейн оборачивается; его коньки вычерчивают аккуратный полукруг. У скамейки стоит помощник тренера Трамбле, его губы сжаты в тонкую мрачную линию. — Террио ждет тебя в своем кабинете, — говорит Трамбле. — Сейчас же. Холодный ужас мгновенно стягивает низ живота Шейна тяжелым узлом. Короткая, пьянящая эйфория свободы испаряется, уступая место той самой тревоге, которая управляла его жизнью с самого драфта. — Понял, — бормочет Шейн. Он выдавливает последнюю струю воды себе в рот, бросает бутылку обратно в стойку и уходит со льда. Путь до кабинета главного тренера ощущается как марш на эшафот. Он даже не утруждает себя тем, чтобы переодеться; просто снимает шлем и краги. Его грудь всё еще тяжело вздымается под пропитанной потом тренировочной джерси. Когда он толкает тяжелую деревянную дверь, воздух внутри кабинета кажется удушающим. Тренер Террио сидит за своим массивным столом из красного дерева, сложив пальцы домиком, с кремнево-жестким, непроницаемым взглядом. У окна из матового стекла стоит Марсель, лихорадочно листая что-то в айпаде. Его бритая голова блестит под лампами, а толстые роговые очки сползают по потной переносице. Запах в комнате стоит агрессивный — мерзкий коктейль из кислого, доминирующего одеколона Террио и паники Марселя. — Закрой дверь, Шейн, — приказывает Террио. Шейн толкает дверь, пока не щелкает замок, и вытягивается по стойке смирно. Какое-то долгое, душное мгновение Террио просто смотрит на него. Взгляд тренера препарирует его, точно так же, как он изучает видеозаписи схем выхода из зоны соперника — выискивая слабости, уязвимые бреши. — Впечатляющая была речь, — наконец произносит Террио. Его голос звучит ровно и низко. — В твоем доме. — Это мой дом, — парирует Шейн. — И это была правда. — Последние семьдесят два часа я потратил на то, — начинает Террио угрожающе мягким голосом, — что отбивался от звонков высшего руководства, владельцев клуба и офисов лиги. Мне пришлось выслушивать шепотки о том, что мой капитан — лицо франшизы «Монреаль Вояжерс» — стоял в своей гостиной и объявил о своих отношениях с капитаном наших злейших врагов. На щеке Шейна дергается желвак, но он удерживает абсолютно прямой взгляд. — Это не шепотки, тренер. Это правда. Вы там были. Левый глаз Террио дергается. — Как долго? — Простите? — Как долго, Холландер? Сколько лет ты спишь с Розановым, играя против него в этой лиге? Зубы Шейна со скрежетом сжимаются. Формулировка выбрана намеренно — спишь, как будто пятнадцать лет любви, ужаса и жертв можно свести к чему-то дешевому и пошлому. — Больше десяти лет, — с достоинством отвечает Шейн. Тренер откидывается на спинку кресла. Кожа жалобно скрипит. — Ты хоть понимаешь, в какое положение это ставит меня? — рычит он, и его голос заметно повышается. — В какое положение это ставит организацию? — Я понимаю, в каком положении находился я, — чеканит Шейн. — Пятнадцать лет. Я понимаю, чего это стоило мне и чего это стоило человеку, которого я люблю. И я не собираюсь извиняться за то, что положил этому конец. Ладони Террио с грохотом опускаются на стол. — Ты совсем выжил из ума, Холландер?! Десять лет?! Ты спал с врагом десять лет и не думал, что это конфликт интересов? Альфа внутри него поднимает голову; инстинктивный, защитный рык зарождается в горле. Шейн давит его, отчаянно цепляясь за самоконтроль. — Моя личная жизнь никогда не влияла на мои результаты на льду, — жестко отвечает он. — Я отдал этой команде всего себя. — Правда? — Террио встает, нависая над столом, его лицо заливает злой, багровый румянец. — Потому что я тут оглядываюсь на последние несколько лет, Шейн, и внезапно многие вещи выглядят совершенно иначе. Я смотрю на плей-офф. Седьмая игра против Оттавы. Шейн чувствует, как кровь отливает от лица, оставляя в груди леденящую пустоту. Он точно знает, о каком моменте говорит Террио. Это воспоминание — яркий, мучительный шрам. Третий период. Лезвие конька внезапно цепляет трещину на льду. Унизительное падение, которое выключило его из игры, позволив Илье промчаться мимо, выйти один на один и забить решающий гол в серии, выбив Монреаль из плей-офф. — Я споткнулся, — говорит Шейн сейчас, и его голос звучит плоско, жестко и не оставляет абсолютно никакого пространства для интерпретаций. — Ты споткнулся, — выплевывает Террио, и его голос сочится чистым, токсичным ядом. — Самый дисциплинированный игрок с безупречным катанием во всей лиге, и ты совершенно случайно теряешь равновесие в зоне защиты. Прямо перед ним. Ты преподнес ему шайбу, Шейн. Ты позволил своему любовнику победить. Ослепительная ярость вспыхивает перед глазами Шейна. Это глубочайшее, непростительное оскорбление. Хоккей — его религия. Его честность на льду — это сам фундамент его души. Он истекал кровью, рвал жилы и ломал собственные кости ради этой эмблемы. Предположить, что он предал свою команду, что он намеренно слил матч плей-офф, — это осквернение всего, чем он является. — Я споткнулся, — повторяет Шейн. Мощь его яростного запаха затапливает комнату, абсолютно ничем не сдерживаемая. — Я попал лезвием в выбоину. Я упал. А он этим воспользовался. — Очень удобная отговорка... — Он обыграл меня, — рычит Шейн, делая единственный угрожающий шаг к столу. Безупречный капитан исчезает; остается только пугающий Альфа, защищающий мастерство своей пары и собственную честь. — Он обыграл меня, потому что он Илья Розанов, и потому что он талант поколения. Он увидел слабость и воспользовался ею. Я ему ничего не дарил. Я никогда не уступал ему ни дюйма на этом льду, а он никогда не уступал мне. Я клянусь! — Шейн, пожалуйста, понизь голос, — быстро вмешивается Марсель, отходя от окна с поднятыми в примирительном жесте руками. — Тренер просто беспокоится о публичном имидже. Когда пресса узнает об этом — а они узнают, это лишь вопрос времени, когда слух с той вечеринки просочится, — они будут задавать точно такие же вопросы. Нам нужна стратегия. Нам нужно правильно это преподнести. Мы можем сказать, что это началось совсем недавно... — Нет. Шейн обрывает пиар-менеджера с абсолютной непреклонностью. — Я больше не буду лгать, — говорит он; грудь тяжело вздымается под джерси. Он смотрит на Марселя, а затем переводит пылающий взгляд обратно на главного тренера. Шантаж покойного комиссионера Кроуэлла однажды уже почти сломал его. Он не позволит тренеру с уязвленным эго снова надеть эти кандалы ему на запястья. Лицо Террио напоминает сжатый кулак. Его ноздри раздуваются — один раз, затем второй. Сухожилия на шее натягиваются, как стальные тросы. — Этот разговор о защите франшизы, — насмешливо бросает он. — О плей-офф. О восприятии. О том, что произойдет, когда каждый репортер в этой стране начнет спрашивать, можно ли вообще доверять решениям моего капитана на льду. — Тогда пусть спрашивают, — отрезает Шейн. — И я отвечу им так же, как отвечаю вам. Своей статистикой. Своей игрой. Пятнадцатью годами доказательств, каждый гребаный вечер, что я заслуживаю носить это джерси. — Я могу обменять тебя. Голова Марселя резко поворачивается к Террио, его глаза расширяются. Шейн принимает эту угрозу, не дрогнув. Случись это пять лет назад — это бы его уничтожило. «Вояжерс» — его команда. Монреаль — его город. Буква «С» на его груди — это кульминация всех жертв, на которые он когда-либо шел. Но внутри Шейна произошел фундаментальный сдвиг. Он вынашивал дочь девять месяцев. Он видел, как его партнер борется с депрессией с таким мужеством, на фоне которого хоккей выглядит детской игрой, и становится настоящим, любящим отцом. Он стоял в комнате, полной людей, и сказал: «Вот кого я люблю», — и мир не рухнул. Он не боится обмена. — Тогда обменяйте меня, — бросает вызов Шейн. И он говорит это абсолютно серьезно. Каждый чертов слог. Террио на мгновение моргает, застигнутый врасплох дерзким заявлением Шейна. — Сделайте это. — Шейн выдерживает взгляд Террио с несокрушимой решимостью. — Обменяйте игрока, который был вашим центром первого звена во время каждой перестройки состава, каждого плей-офф, каждой серии поражений. Обменяйте меня и объясните владельцам, почему вы это сделали. Объясните фанатам. Объясните прессе. Объясните команде. Потому что я обещаю вам, тренер — заголовки будут кричать вовсе не о том, что Шейн Холландер оказался предателем. Они будут о том, что «Монреаль Вояжерс» наказали своего капитана за то, что он остался верен самому себе. Марсель медленно, очень осторожно прочищает горло. — Тренер, — напряженным голосом обращается он к Террио. — Возможно, нам стоит... отложить это обсуждение. Дать всем время остыть. В прессе еще не было... никаких публичных заявлений пока нет. У нас есть время разработать скоординированную пиар-стратегию, прежде чем... — Марсель, — бросает Террио, даже не глядя на него. — Помолчи. Пиар-менеджер мгновенно захлопывает рот. Террио неотрывно смотрит на Шейна одно долгое, испепеляющее мгновение. Желваки на его челюсти ходят медленными, тяжелыми кругами. Шейн буквально видит, как за этими холодными, серыми глазами крутятся шестеренки расчетов — анализ рисков и выгод от уничтожения собственного состава ради того, чтобы потешить принципы, от которых мир стремительно уходит. — Это еще не конец, Холландер, — наконец произносит Террио. Шейн расправляет плечи. — Нет, — спокойно соглашается он. — Не конец. Потому что я больше не прячусь. Я отдал этой франшизе свою молодость, свои колени и пять Кубков Стэнли. Моя кровь принадлежит Монреалю. Я буду разбиваться в кровь за эту команду на этом льду каждый гребаный вечер, точно так же, как делал это всегда. Он разворачивается; его пальцы ложатся на холодную латунь дверной ручки. Он замирает и бросает взгляд через плечо — его темные глаза абсолютно лишены страха. — Но мое сердце принадлежит моему партнеру, — заканчивает Шейн. — И если вы когда-нибудь еще раз поставите под сомнение мою честность или его талант в этом кабинете, вам больше не придется беспокоиться о публичном имидже. Я сам сорву капитанскую нашивку со своей груди. Он успевает сделать ровно четырнадцать шагов по коридору, прежде чем его накрывает адреналиновый откат. Он впечатывается спиной в бетонную стену и сползает по ней вниз, пока не оказывается сидящим на холодном прорезиненном полу, подтянув колени к груди. В легких невыносимо тесно — они сдавлены тяжестью всего, что он только что сказал, и всего, чего он уже не сможет взять назад. Телефон уже у него в руке. Он даже не помнит, как достал его. Большой палец находит контакт, записанный просто как «Рози», и нажимает вызов. Два гудка. — Эй. — Голос Ильи звучит слегка запыхавшимся, как будто он сам только что сошел со льда. Шейн открывает рот, но горло сжимается вокруг невозможного кома. — Шейн? — В голосе его партнера тут же прорезается тревога. — Что случилось? Шейн закрывает глаза. Он прижимается затылком к стене, глядя вверх потолочные плитки, и издает долгий, дрожащий выдох. — Я послал Террио на хуй, — шепчет Шейн. Секунда ошеломленной тишины. А затем Илья смеется — резкий, недоверчивый взрыв смеха бьет Шейну в ухо. — Да ладно. — Послал. Вроде того. — Холландер. — В голосе Ильи столько гордости, что у Шейна сладко ноет в груди. — Мой идеальный, прекрасный, пугающий Холландер. Рассказывай всё. Шейн сильнее прижимает телефон к уху. — Он обвинил меня в сдаче матча, — шепчет он в трубку. — Сказал, что я споткнулся специально, чтобы позволить тебе выиграть ту серию. Потому что ты мой партнер. В трубке повисает абсолютная тишина. Когда Илья наконец заговаривает, от его игривой теплоты не остается и следа; ее сменяет глухой рык. — Я еду в Монреаль, — говорит он. — Я сломаю ему челюсть. Я вырву ему глотку, Шейн. — Ты не поедешь в Монреаль, — бормочет Шейн, крепко сжимая телефон пальцами. — У тебя завтра тренировка. И я сам со всем разобрался, Рози. — Веди машину осторожно, — произносит Илья, и его голос так пропитан эмоциями, что они не нуждаются в переводе. — Мы тебя ждем. Двухчасовая поездка по Трансканадской магистрали превращается в процесс тихого, чудесного освобождения от брони. С каждым километром, остающимся позади под шинами его Range Rover, Шейн оставляет в прошлом частичку своего десятилетнего животного ужаса. Он сворачивает на их тихую улицу как раз в тот момент, когда начинает падать ленивый, пушистый снег. Огромные фасадные окна гостиной ничем не зашторены, отбрасывая длинные теплые тени на заснеженную лужайку. И там, идеально вписанная в центр стекла, стоит вся его вселенная. Айри забралась на широкий подоконник, прижав крошечные ладошки к морозному стеклу. На ней флисовая пижама с мультяшными оленями, а прямо за ней стоит Илья. Огромный капитан «Кентавров» одет в серые спортивные штаны и обтягивающую черную футболку. Илья наклоняется, указывая толстым пальцем на подъездную дорожку. Айри резко вскидывает голову. На ее личике расцветает широченная, искренняя улыбка, и она начинает радостно подпрыгивать на подоконнике, махая машине обеими ручками. Ком — плотный и мучительно сладкий — встает поперек горла Шейна. Он поднимает руку, махая своему щенку в ответ. Внезапно в окне появляется огромное пушистое пятно. Аня ставит передние лапы на стекло прямо под Айри, виляя хвостом так неистово, что трясется весь ее зад. Шейн хватает спортивную сумку, толкает дверцу машины и выходит на обжигающий мороз. Он перепрыгивает через две ступеньки крыльца за раз, и тяжелая входная дверь тут же распахивается изнутри. — Папочка! Айри буквально бросается к нему с коврика в прихожей. Шейн роняет тяжелую сумку на пол и падает на колени, надежно ловя ее на лету. Он зарывается замерзшим лицом в ее мягкую шею, вдыхая пудровый запах ее кожи, позволяя физической реальности своего щенка вернуть его на землю. — Привет, детка, — выдыхает Шейн, оставляя отчаянные, лихорадочные поцелуи на ее щеке, виске, макушке. — Ты ждала меня? — Папа сказал, что ты сражался с драконом, — на полном серьезе докладывает Айри, отстраняясь, чтобы изучить его лицо. — Ты победил? Его взгляд скользит вверх, встречаясь с глазами Ильи, который просто подмигивает ему. — Я победил, mon amour. Дракон был ужасно вредным, но я победил. Аня втискивает голову под мышку Шейну, настойчиво поскуливая, пока он не освобождает одну руку, чтобы энергично почесать ее за вислоухими ушами. Илья делает шаг вперед; его массивная фигура полностью перекрывает дверной проем. Он смотрит на Шейна сверху вниз, его глаза переполнены обожанием и инстинктом защитника. Он не говорит ни слова. Он просто наклоняется, надежно подхватывает Шейна огромными руками под мышки и без малейших усилий ставит его на ноги, поднимая вместе с ним и Айри. Шейн пересаживает Айри на левое бедро, чтобы освободить правую руку, и обвивает ею шею Ильи. Когда губы Ильи накрывают его губы, это ощущается как абсолютное заявление прав. Шейн тихо скулит, приоткрывая рот навстречу вторжению, пробуя на вкус глубокий, темный жар своего Альфы. — Папочка! — возмущается Айри, некомфортно зажатая между их грудными клетками. Шейн разрывает поцелуй с задыхающимся, ярким смешком. — Прости, детка, — говорит он, и дочь надежно обвивает ручками его шею, положив подбородок ему на плечо. Илья подходит вплотную, обнимая их обоих своими огромными руками. — Ты дома, — бормочет он, оставляя благоговейный поцелуй на лбу Шейна. — Да, — выдыхает Шейн, откидываясь назад, на прочное, великолепное тело своего партнера. — Я дома.

***

Илья смотрит на крошечную, зубчатую серую детальку пластика, зажатую между его толстыми пальцами, и подавляет тяжелый вздох. Это вроде как должна быть башенка. Или, возможно, горгулья. Инструкция, толстая как настоящая энциклопедия, предлагает сложнейшую схему, от которой у него глаза сбегаются в кучу. Бросив крошечную детальку обратно на ковер, он меняет позу. Его колени протестуют против неудобного положения на полу, но дискомфорт исчезает в ту секунду, когда его взгляд падает на его пару. Шейн сидит по-турецки по ту сторону журнального столика, его темные волосы мягко спадают на лоб, когда он наклоняется, указывая длинным, элегантным пальцем на чертеж. — Видишь вот здесь, детка? — бормочет он их дочери. — Сначала идут синие детали. Мы строим фундамент, а потом возводим стены. Айри кивает, и Илья задается вопросом, понимает ли вообще его щенок, что говорит ей папочка. Она сжимает в своей маленькой ручке блестящий синий кубик и вдавливает его на место с приятным щелчком. — Вот так, папочка? — Именно так, — хвалит Шейн, целуя ее в гладкие волосы. Дэвид и Юна превзошли сами себя на это Рождество, подарив внучке замок Диснея, который, кажется, состоит из десяти тысяч микроскопических деталей. И пока Илья едва выживает в битве с первым пакетиком запчастей, Шейн педантично рассортировал оставшиеся тысячи по цвету и размеру в аккуратные пластиковые мисочки. Как обычно, Шейн относится к сборке игрушечного замка с той же методичной одержимостью, что и к матчам плей-офф. — Папа, ты делаешь неправильно, — замечает Айри, хмуря крошечные бровки и заглядывая поверх стеклянного стола на хаотичную кучу Ильи. Илья посмеивается, потирая подбородок. — Папа — хоккеист, myshonok. Мои руки созданы для того, чтобы ломать вещи, а не строить крошечные домики для фей. — Это замок, — со всей серьезностью поправляет она. — Для Золушки. — Приношу свои глубочайшие извинения Золушке. — Илья придвигается поближе к Шейну. Он делает глубокий вдох, наполняя горящие легкие сладким запахом своего партнера. Шейн поднимает взгляд, его темные глаза смягчаются от контакта их кожи. Капитан «Монреаль Вояжерс» выглядит до смешного юным и открытым, сидя в гостиной в окружении лего. От этого вида остаточная ярость в крови Ильи снова вскипает. Он ни на секунду не переставал думать о наглости Террио. Сама мысль о том, что кто-то посмел подвергнуть сомнению честность Шейна, угрожать ему обменом, вызывает у Ильи желание поехать в Монреаль и разобрать главного тренера на запчасти голыми руками. Он вертит в руках край инструкции, на его скулах ходят желваки. — Если Террио продолжит вести себя как мудак, — говорит он обманчиво мягким голосом, — тебе стоит переехать в Оттаву. Шейн замирает; крошечный белый кубик зависает прямо над стеной замка. Он медленно моргает, поднимая взгляд на Илью. — Что? — В Оттаву, — повторяет Илья, невозмутимо и абсолютно серьезно. — Переходи играть за «Кентавров». Ты сказал, он угрожал тебя обменять. Пусть меняет. Переходи в мою команду. Айри счастливо напевает какую-то песенку, совершенно не замечая внезапной тяжести, повисшей в комнате. Она тянется за очередной мисочкой с деталями, звонко щелкая ими друг о друга. Шейн осторожно кладет свою деталь на стол. — Илья, ты знаешь, что это так не работает. У Оттавы нет места под потолком зарплат для моего контракта... — Место под потолком можно расчистить, — тихо ворчит Илья, помня о невинных ушах их дочери. Он протягивает руку и накрывает своей огромной ладонью колено Шейна, поглаживая большим пальцем мягкий хлопок спортивных штанов. — Обмен можно потребовать. Если они не уважают тебя, если они не видят, чего ты стоишь... ты уходишь. И переходишь к «Кентаврам». Ко мне. И он говорит серьезно. От одной мысли о том, что Шейн наденет джерси «Кентавров», что они каждый вечер будут выходить на один и тот же лед не как злейшие враги, а как единый фронт, его грудь сжимается от острого собственнического инстинкта. — Я капитан, — продолжает Илья, и медленная, хищная ухмылка изгибает его губы, хотя глаза остаются смертельно серьезными. — Я скажу генеральному менеджеру, чтобы он всё устроил. Мы будем играть в одном звене. Мы оба центры. Забьем по сто голов каждый. Выиграем Кубок. И будем возвращаться в наш дом, к нашему щенку. Шейн тяжело сглатывает. Румянец, поднимающийся от его шеи, прекрасен — честная, инстинктивная реакция на эти собственнические слова Ильи. Илья знает, что структурированная, рациональная часть мозга Шейна прямо сейчас наверняка вопит о невозможности громкого обмена между двумя конкурирующими франшизами, но Альфа внутри него — партнер — явно в восторге от этого предложения. — Ты правда думаешь, — бормочет Шейн, и слабая улыбка зажигает теплый свет в глубине его карих глаз, — что Оттава станет выменивать тридцатьтрехлетнего центра, который притащит за собой гигантский медийный цирк? — Ты Шейн Холландер, — просто отвечает Илья. — Они мать родную продадут, чтобы заполучить тебя. Любая команда продаст. Рука Шейна соскальзывает со стола и находит руку Ильи; их пальцы переплетаются. — Террио просто злился, — говорит Шейн, хотя усталость в его запахе выдает его с головой. — Он был ошарашен. Это пройдет, как только мы снова начнем выигрывать. — А если не пройдет? — бросает вызов Илья, поглаживая большим пальцем костяшки элегантной руки Шейна. — Если он будет обращаться с тобой как с дерьмом? Если он снова усомнится в тебе? — Тогда я откажусь от пункта о запрете на обмен, — отвечает Шейн без единой секунды колебаний. Абсолютная уверенность в его голосе заставляет Илью в шоке приоткрыть рот. Он смотрит на своего партнера, совершенно сбитый с толку. Этот человек, который больше десяти лет прятался в тени, чтобы защитить свое наследие, сейчас сидит на полу их гостиной и небрежно соглашается перевернуть всю свою блестящую карьеру ради него. — Ты серьезно? — с надеждой произносит Илья. — Конечно, я серьезно. — Шейн наклоняется ближе. — Я больше так не могу. Я не собираюсь ставить команду выше своей семьи. Если Монреалю не нужна вся правда, значит, они обойдутся без меня. Я бы играл в любительской пивной лиге, если бы это означало, что я смогу каждый вечер возвращаться домой к тебе. Яростная любовь в глазах Шейна обнажает душу Ильи до самого дна. Он тянется через рассыпанное лего, игнорируя пластиковые детали, впивающиеся в колено, и накрывает губы Шейна невыносимо нежным поцелуем — теплым шепотом, скользнувшим по его рту. — Фу-у, — громко возмущается Айри, роняя пластиковую деталь крыши. — Папа! Мы вообще-то строим! Илья отстраняется, посмеиваясь прямо в губы Шейну. Он поворачивает голову и подмигивает дочери. — Папа занят тем, что целует папочку. Это мой любимый вид спорта. Шейн смеется — яркий, красивый звук, который разгоняет последние оставшиеся тени из комнаты. Он ласково толкает Илью плечом. — Помоги ей найти розовые флажки, ходячая катастрофа. Золушка ждет. — Ищу, ищу, — игриво ворчит Илья, снова погружая свои огромные руки в кучу крошечных кубиков.

***

Форт-Лодердейл, Флорида Уикенд Матча всех звезд НХЛ, 31 января 2027 года Последний месяц стал мастер-классом по психологической выносливости. После той декабрьской встречи тренер Террио обращался с Шейном как с высокофункциональным, неодушевленным спортивным инвентарем. Никакого зрительного контакта. Никаких повседневных разговоров на утренних раскатках. Они общались исключительно скупыми кивками и резким скрипом маркера по доске в раздевалке. Холландер, на вбрасывание. Холландер, закрой синюю. Шейн отвечал на это тем, что играл в самый безжалостно идеальный хоккей за всю свою карьеру. На данный момент он занимает второе место в лиге по очкам, уступая лишь собственной паре. Он отказывается давать Террио хотя бы сантиметр льда для критики, но эта ледяная тишина между ними выматывает. Единственное, что спасает рассудок Шейна в Монреале, — это Хейден. Когда через пару дней после инцидента Шейн тихо пересказал ему суть обвинений Террио на заднем сиденье командного автобуса, лицо Хейдена приобрело пугающий, пятнисто-багровый оттенок. — Я убью его, — прошипел Хейден, абсолютно игнорируя тот факт, что Марсель сидел всего на ряд впереди них. — Я ему реально клюшку к горлу приставлю, Шейн. Он сказал, что ты сдал матч? — Я разобрался с этим, Хейдс, — пробормотал Шейн, отчаянно пытаясь сохранить свой запах нейтральным. — Он гребаный динозавр, — выплюнул Хейден; его руки сжали ручку рюкзака так крепко, словно это была шея тренера. — Ты скажешь мне, если он попытается что-то выкинуть, Шейн. Я серьезно. Я альтернативный капитан. Я, блядь, подниму настоящий мятеж. Курорт Diplomat Beach раскинулся вдоль атлантического побережья сверкающей полосой белого бетона — роскошь, чье великолепие кажется почти пугающим. Пальмы выстроились вдоль изогнутой подъездной аллеи в строгом порядке, их ветви едва колышутся в теплом, пропитанном солью январском воздухе. После нескольких недель канадской зимы эта жара ощущается так, словно они шагнули в совершенно другое измерение. Шейн стоит в лобби; ручная кладь у ног, Айри балансирует у него на бедре. Маленькая девочка прижимается лицом к его шее, всё еще сонная после перелета; ее ножки в флисовых носочках покачиваются вдоль его ноги. На ней крошечный джинсовый комбинезон и полосатая кофта с длинными рукавами, а темные волосы собраны в два слегка кривоватых хвостика, которые Илья соорудил с высочайшей сосредоточенностью и минимальным мастерством в пять утра. Илья стоит у стойки регистрации, забирая ключи от их номера. Он оборачивается, поднимая вверх две карточки, и один его вид — солнцезащитные очки-авиаторы, сдвинутые на кудри, широкие плечи, обтянутые простой белой льняной рубашкой, и та небрежная аура человека, который только что сошел с яхты, а не с внутреннего рейса, — вызывает предательский трепет в груди Шейна. После долгих, тщательных обсуждений с Фарой они договорились, что не будут прятаться на Матче всех звезд. Они не станут делать громких заявлений. Они будут просто жить своей жизнью. Они приедут вместе. Они будут сидеть вместе. Они будут существовать, открыто, как семья. Официальный пресс-релиз, скоординированная медиастратегия, тщательно выверенное заявление — до всего этого оставалось еще несколько недель кропотливой работы Фары и ее команды. Но инструкции Фары были предельно ясны: «Будьте собой». Проблема этой стратегии, думает Шейн, пока они поднимаются на лифте на четырнадцатый этаж, заключается в том, что «быть собой» рядом с Ильей на публике — это то, что ему не позволялось делать ни разу в жизни. Двери лифта открываются, и они выходят в тихий, устланный коврами коридор. Их люкс просто огромен — невероятно просторный, залитый светом угловой номер с окнами от пола до потолка, выходящими на океан. Одна только гостиная больше обычных квартир. В главной спальне стоит кровать размера «king-size», в небольшой смежной комнате отель по просьбе Фары установил детскую кроватку, а в мраморной ванной есть огромная ванна, которую Илья немедленно объявляет своей. Шейн опускает Айри на плюшевый ковер, и она тут же ковыляет к окну, прижимая ладошки к стеклу. — Папочка, это пляж! — сообщает она так, будто Шейн мог не заметить Атлантический океан. — Верно, — подтверждает Шейн, опускаясь рядом с ней на колени. — Мы пойдем на песок позже, хорошо? После того, как у папы и папочки закончатся встречи. — А можно я возьму лопатку? — Можно взять лопатку. Удовлетворенная таким раскладом, Айри бредет к дивану, с немалыми усилиями забирается на него и приступает к серьезному занятию — снятию обуви. Шейн выпрямляется. Телефон в его кармане вибрирует — сообщение от координатора мероприятий НХЛ, подтверждающее расписание пресс-подходов на вторую половину дня. В два часа дня в главном банкетном зале курорта состоится совместная пресс-конференция для всех выбранных игроков. Неформальная. Спокойная. Стандартная процедура Матча звезд. Вот только ничего в этих выходных не будет стандартным. Конкурс мастерства проходит на следующий вечер на Amerant Bank Arena в Санрайзе, в нескольких минутах езды от курорта. Арена — это пульсирующий, наэлектризованный храм из шума и света. Восемнадцать тысяч фанатов заполняют трибуны, их лица разрисованы, а джерси представляют все до единой франшизы в лиге. Шейн выходит на лед для раскатки. Он делает несколько легких кругов, разминая ноги, позволяя телу вспомнить язык скорости и точности. На нем джерси сборной Атлантического дивизиона — эффектный темно-синий с белым дизайн, а его фамилия вышита на плечах. Илья уже на льду, двигается с той самой своей непринужденной грацией. Он лениво перебирает ногами в перекрестном шаге у центрального круга, балансируя клюшкой на бедрах, и быстро болтает по-русски с молодым защитником из Флориды, который выглядит в равной степени восхищенным и перепуганным. Формат Конкурса мастерства претерпел изменения со времен их дебютного сезона — лига, в своем вечном стремлении к зрелищности, добавила новые конкурсы и убрала старые, — но фундаментальная цель осталась неизменной: позволить звездам сиять, устроить фанатам шоу и сгенерировать достаточно ярких моментов, чтобы кормить социальные сети неделями. Шейн заявлен на конкурс на точность бросков. Как, разумеется, и Илья. Потому что отдел развлечений лиги ни разу за пятнадцать лет не смог устоять перед магнетическим притяжением противостояния «Холландер против Розанова». Голос диктора арены громыхает надо льдом: — Дамы и господа, ваши участники конкурса на точность бросков! Шейн докатывается до синей линии и выстраивает перед собой три шайбы. Мишени — четыре светящиеся светодиодные панели, закрепленные по углам ворот, — вспыхивают, оживая. Шум толпы перерастает в оглушительный рев. Илья бьет первым, занимая позицию. Звучит свисток, и он разряжает броски один за другим: левая девятка, правая девятка, левый нижний, правый нижний. Четыре броска. Три попадания. Он громко ругается по-русски, бьет клюшкой по льду, затем закладывает вираж и сносит пятым броском оставшуюся мишень в щепки. Семь и четыре десятых секунды. Толпа взрывается. Илья вскидывает клюшку в знак благодарности, затем разворачивается и катит прямо на Шейна, резко тормозя и обдавая джерси партнера веером ледяной крошки. — Неплохо для старика, да? — произносит Илья достаточно тихо, чтобы услышал только Шейн. — Ты один раз промазал, — замечает Шейн. Глаза Ильи хищно блестят. — Тогда не промажь сам. Шейн не промахивается. Четыре броска. Четыре мишени. Пять и девять десятых секунды. Арена взрывается. Шейн победно вскидывает кулак — нехарактерное для него проявление чистой, безудержной радости. Он делает круг почета, товарищи по команде хлопают его по спине и шлему, а когда он проезжает мимо Ильи в центре площадки, на лице его партнера нет ни капли соревновательной злости. Там только неприкрытая, сокрушительная гордость. После конкурсов игроки уходят со льда и растворяются в лабиринте коридоров под ареной. Атмосфера расслабленная и праздничная — мужчины, которые десять месяцев в году пытаются уничтожить друг друга, внезапно обмениваются шутками, одалживают друг другу экипировку и спорят о бронировании столиков на ужин. Шейн стягивает краги и шлем, зажимая их под мышкой, и идет по коридору в сторону семейной зоны. Он организовал прилет родителей на эти выходные. Семейная лаунж-зона — это большая, залитая теплым светом комната на нижнем ярусе арены, обставленная диванами, столами с закусками и игровой площадкой для детей. Жены, партнеры, родители и дети слоняются туда-сюда, наблюдая за конкурсами на настенных экранах. Шейн толкает дверь, и его взгляд мгновенно находит дочь. Айри сидит на ковре в игровой зоне, строя что-то архитектурно амбициозное из гигантских поролоновых блоков. По своему обыкновению она уже сбросила обувь, а ее хвостики превратились из аккуратного шедевра Ильи в нечто, сильно напоминающее маленький очаровательный взрыв. Его мама сидит на соседнем диване, наблюдая за внучкой с той тихой, внимательной теплотой, которая является самой ее сутью. Его отец стоит у стола с закусками, глубоко погруженный в разговор с отцом другого игрока. В руке он держит бумажный стаканчик с кофе. Заметив Шейна, он приподнимает стаканчик в легком салюте. Шейн пересекает комнату и опускается на колени рядом с дочерью. — Привет, детка. Видела папочку по телевизору? Айри отрывает взгляд от своей поролоновой стройки. — Ты был очень быстрым, — докладывает она. — Папа был медленнее. Шейн прикусывает внутреннюю сторону щеки. — Только ему этого не говори. — Кому чего не говорить? — глубокий, безошибочно узнаваемый голос раздается от дверей.Илья стоит на пороге семейной зоны, всё еще в джерси Матча звезд, его кудри влажные от пота. Он явно пришел прямо со льда. Его взгляд окидывает комнату и останавливается на Айри. — Папа! — Айри вскакивает на ножки, бросая свой архитектурный проект, и несется через всю комнату. Илья ловит ее одной рукой, без малейших усилий усаживая на бедро. Он целует ее в лоб, бормоча что-то по-русски, от чего она заливисто хихикает. Затем он смотрит на Шейна и улыбается. — Быстрое время, Холландер, — говорит Илья. — Ужасно бесит. — Ты один раз промазал, — повторяет Шейн, вставая и отряхивая ворсинки ковра с колен. — Папочка был быстрее, — услужливо подтверждает Айри. Илья картинно ахает от такого предательства. — Моя собственная дочь. Предательница. Мама появляется рядом, мягко касаясь его руки. — Она была просто чудом, — тихо говорит мать, имея в виду Айри, но ее взгляд устремлен на них обоих. — Вы оба просто чудо. — Спасибо, мам, — отвечает Шейн с искренней мальчишеской улыбкой.

***

Безжалостное солнце заливает безупречно-бирюзовую воду эксклюзивного бассейна на крыше отеля. Шейн откидывает мокрые волосы со лба, щурясь от резких бликов. Вода почти некомфортно теплая и едва уловимо пахнет дорогим солнцезащитным кремом и хлоркой. Он слегка пружинит на мысках — вода доходит ему до груди — и крепче перехватывает Айри за талию. — Готова? — спрашивает Шейн. Айри хихикает, дрыгая маленькими ножками. На ней ярко-желтый купальник и такие же надувные нарукавники. — Бросай меня, папочка! Высоко! — Ладно. Раз, два, три! Шейн приседает в воду по плечи и с силой подбрасывает ее вверх. Айри вопит от восторга, ловя секунду невесомости, прежде чем с громким плеском обрушиться в воду. Она выныривает, отплевываясь и смеясь, и тут же гребет обратно к груди Шейна. — Еще! — требует она. Шейн смеется, стирая шальную каплю с щеки. — Через минутку, детка. Дай папочкиным рукам отдохнуть. Он поворачивает голову, бросая взгляд к краю бассейна. Ему хотелось бы сказать, что он не следит намеренно за каждым движением Ильи последний час, но это было бы ложью. Илья раскинулся на белом шезлонге в полутени частной беседки. На нем темные очки-авиаторы и черные плавки. Длинные ноги вытянуты вперед, а его широкая, сильно загорелая грудь с татуировкой скалящегося медведя абсолютно обнажена. Шейн сглатывает. Он наблюдает, как Илья шевелится, поднимая массивную руку, чтобы лениво запустить пальцы во влажные кудри. От этого движения бицепс напрягается, меняя угол наклона руки ровно настолько, чтобы продемонстрировать изящную вязь имени их дочери на коже. И тут Шейна накрывает — внезапная, головокружительная волна неверия. Завтра они играют в Матче всех звезд. Пять лет назад лига впервые свела их в одном составе. Тот уикенд стал откровением, проблеском во вселенную, где их химия была не просто физической, а инстинктивно безупречной прямо на льду. Но тогда это была тайна. Шейн провел все те выходные, звеня от тревоги, до ужаса боясь, что кто-нибудь заметит, как они смотрят друг на друга, как их тела естественным образом притягиваются в раздевалке. Завтра всё будет иначе. Завтра они наденут одинаковые джерси на глазах у всего мира. И на этот раз Илья — капитан их команды. — Папа, смотри! — кричит Айри, шлепая ладошками по воде. Илья меняет позу. Он сдвигает очки на переносицу искривленного носа, глядя поверх темной оправы. Ленивая улыбка, расплывающаяся по его лицу, заставляет желудок Шейна сделать сальто. — Вижу, myshonok, — отзывается Илья, и его глубокий голос легко перекрывает фоновый лаунж, льющийся из динамиков отеля. — Ты почти рыба. Даже страшно. Айри сияет. Она отталкивается от груди Шейна, неуклюже загребая в сторону мелких ступенек. — Я пойду за полотенцем. Мне холодно. — Только шагом! — тут же кричит ей вслед Шейн. — Не бегай по плитке, Айри! Аня, дремавшая в тени шезлонга Ильи, поднимает свою массивную пушистую голову и тут же рысцой бежит за девочкой в сторону стопки полотенец, как преданная тень. Оставшись один на глубине, Шейн подплывает к краю бассейна. Он кладет предплечья на гладкий, нагретый солнцем бетонный бортик прямо у ног Ильи. Вода капает с ресниц Шейна. Илья сдвигает очки обратно и смотрит на него сверху вниз. Шейн не видит его глаз за темными стеклами, но физически чувствует, как жар этого взгляда обжигает открытую кожу его обнаженных плеч, очерчивая линию ключиц. — Тебе идет быть мокрым, Холландер, — тянет Илья. Шейн слегка краснеет. Он скрещивает руки на краю бассейна и кладет подбородок на запястья. — Заткнись. — Это правда, — говорит Илья. Он наклоняется вперед, опираясь локтями о колени. Мышцы его спины и плеч восхитительно перекатываются от этого движения. — Ты устал? Ты подбросил ее раз пятьдесят. — Я в порядке, — осторожно отвечает Шейн. — Просто задумался. — О чем? Шейн опускает взгляд на воду, плещущуюся о плитку. — О завтрашнем дне. Об игре. Уголки губ Ильи ползут вверх. — Нервничаешь играть со мной? Думаешь, забудешь, как отдавать пасы? — Я вообще-то о таком не думаю, — парирует Шейн, хотя легкая улыбка выдает его с головой. — Просто надеюсь, что мой капитан знает, что делает. Я слышал, он тот еще жадина до шайбы. Илья смеется. Глубокий, теплый звук, который цепляет самую потаенную струну в груди Шейна. Илья тянется к нему, и его пальцы скользят по влажной, скользкой коже предплечья Шейна. Шейн готов поклясться, что в месте их соприкосновения бьет ток. Он чувствует, как волоски на руке встают дыбом. — Я капитан, — соглашается Илья; его голос соскальзывает в тот самый тон, который звучит куда более многообещающе, чем следовало бы при свете дня. — А это значит, что ты должен меня слушаться, Шейн. Это правило. Шейн показательно закатывает глаза. — Это выставочный матч, Розанов. Ты не можешь мне приказывать. — Я могу приказывать тебе, когда захочу, — мурлычет Илья. Его большой палец задевает внутреннюю сторону запястья Шейна. — Я выбираю стартовую пятерку. Я говорю, кто встает на вбрасывание. Если будешь вести себя хорошо, возможно, я разрешу тебе сыграть у меня на фланге. Шейн сглатывает. Во рту совершенно пересохло. Образ Ильи в завтрашней раздевалке — с буквой «С» на груди, командующего парнями с этой своей высокомерной уверенностью, — вытворяет с пульсом Шейна нечто совершенно конкретное и очень опасное. — Я центральный нападающий, — слабо возражает Шейн. — Я не играю с краю. — Ты будешь играть там, где я скажу, — отвечает Илья, склонив голову. — Решил нарушить дисциплину в раздевалке, Холландер? Мне придется наказать своего ассистента? Дыхание Шейна сбивается. Он оглядывает зону у бассейна. Поблизости отдыхают еще несколько гостей, совершенно не обращающих внимания на их разговор, но Шейн всё равно чувствует, как горят его щеки. — Ты идиот, — бормочет Шейн, пряча нижнюю половину лица в своих мокрых ладонях. — Я твой капитан, — мягко поправляет его Илья. Под водой Шейн слегка перебирает ногами, чтобы удержаться на плаву. Он позволяет своему взгляду скользнуть по лицу Ильи: сильная, чистая линия челюсти, растрепанные кудри, торчащие во все стороны. Пять лет назад Шейн бы запаниковал от такого подтрунивания. Он бы оглянулся через плечо в ужасе от того, что кто-то мог услышать, в ужасе от глубины собственных чувств. Но сейчас, глядя на своего партнера под ярким солнцем Флориды, Шейн не чувствует никакого давления, кроме того, которое придумывает себе сам. — Эй, — тихо зовет Илья, и издевка полностью исчезает из его голоса. Он стягивает солнцезащитные очки, бросая их на маленький приставной столик. Его ореховые глаза невероятно мягкие. — Ты в порядке? — Да, — отвечает Шейн. Он тяжело вздыхает. — Просто... это было так давно. Играть в одной команде. Выражение лица Ильи становится абсолютно нежным. Он понимает. Он всегда понимает. Илья сползает с шезлонга и садится прямо на край бассейна; его ноги болтаются в воде по обе стороны от рук Шейна. — Нам не нужно прятаться завтра, — говорит Илья; он опускает ладони, чтобы взять влажное лицо Шейна в рамку из своих рук. Его большие пальцы поглаживают скулы Шейна прямо поверх веснушек. — Я выложу тебе под бросок в касание. И когда ты забьешь, я обниму тебя на глазах у всех. И никто, блядь, слова не сможет сказать. Шейн трется щекой об огромную ладонь Ильи. Он закрывает глаза, позволяя абсолютной уверенности в обещании Ильи омыть его с ног до головы. — Тогда постарайся сделать идеальный пас, — говорит Шейн, пытаясь изобразить невозмутимость. Илья ухмыляется. — Мои пасы всегда идеальны, сладкий. Шейн мгновенно краснеет от этого ласкового обращения. Илья называл его так всего несколько раз, и каждый раз это заставляло его сердце взлетать до небес. — Папочка! Папа! Шейн слегка отстраняется, когда Айри семенит обратно; она полностью укутана в огромное, пушистое белое отельное полотенце. Аня покорно плетется следом. — Я хочу картошку фри, — заявляет Айри, останавливаясь прямо у колена Ильи. — И молочный коктейль. Илья тянется вниз и без малейших усилий подхватывает ее прямо вместе с полотенцем, усаживая к себе на колени. Он целует ее в мокрую макушку. — Картошка фри и молочный коктейль для принцессы. Я закажу прямо сейчас. Сам Матч всех звезд проходит в воскресенье днем. Арена представляет собой залитое светом зрелище, билеты на которое распроданы до единого; флоридская публика громкая и восторженная, несмотря на выставочный характер мероприятия. Шейн не играл в одном звене с Ильей Розановым ни в каком качестве — ни на тренировках, ни в выстачных матчах, ни в каких-либо других — со времен Тампы восемь лет назад. Илья читает движения Шейна так, как музыкант читает ноты. Шейн смещается влево — и шайба уже на его крюке. Илья прорывается к воротам — и Шейн находит его пасом-подкидкой настолько точным, что он, кажется, нарушает законы физики. Они настроены на одну частоту, которая принадлежит только им двоим, говорят на общем языке, которому не обучает ни одна тренерская система, и арена — фанаты, комментаторы, другие игроки на обеих скамейках — впадает в какое-то ошеломленное оцепенение, наблюдая за этим. Шейн забивает дважды. Илья забивает трижды. Каждый из них записывает на свой счет по две результативные передачи. Во время телевизионной паузы на медиакубе арены повторяют момент, в котором Шейн отдает слепой пас с неудобной руки сквозь двух защитников точно в клюшку Илье, и Илья в касание отправляет шайбу в верхний угол, даже не сбавляя скорости. Трибуны массово сходят с ума. Он даже не успевает обернуться, как в него врезается массивное тело. Илья крепко обхватывает Шейна поперек груди, отрывая ото льда, и руки Шейна отчаянно смыкаются на широких плечах Ильи. На глазах у двадцати тысяч орущих фанатов и миллионов людей, смотрящих международную телетрансляцию, он закрывает глаза и обнимает своего партнера. Да к черту, думает он. Это идеально. Илья ставит его на лед, игриво хлопает по шлему и катит к скамейке запасных, чтобы стукнуться крагами с товарищами по команде. Шейн следует за ним с замирающим сердцем. Он ловит взглядом картинку на медиакубе. Камера наводится на стекло за скамейкой штрафников, показывая Айри, которая подпрыгивает в своем сшитом из двух половинок джерси и радостно тычет пальчиком в экран рядом с бабушкой и дедушкой. — Такая химия не возникает из ниоткуда, — замечает спортивный эксперт в эфире; в его голосе сквозит едва скрываемое любопытство. — Эти двое противостояли друг другу пятнадцать лет, и вдруг они читают игру так, будто играли вместе всю свою жизнь. Шейн услышит эти комментарии позже, на повторах лучших моментов, которые Хейден пришлет ему в сообщении примерно с сорока восклицательными знаками. Он оставляет этот подтекст без внимания. В этом нет нужды. Мир уже задается вопросами. На скамейке между сменами Илья наклоняется, прижимаясь своим плечом к плечу Шейна, и говорит так тихо, чтобы слышал только он: — Нам нужно было сделать это много лет назад. Шейн качает головой, но при этом улыбается. — Мы делаем это сейчас. Атлантический дивизион побеждает со счетом 7:4. Это ничего не значит для турнирной таблицы. Но это значит всё для сердца Шейна.

***

Всё еще чувствуя приятную, гудящую усталость после игры, Шейн обнаруживает себя сидящим за длинными столами, застеленными белыми скатертями. Столы расставлены полукругом в передней части зала, по бокам от них висят баннеры с логотипом Матча звезд. Илья сидит рядом с ним. Таблички с их именами стоят бок о бок — ХОЛЛАНДЕР и РОЗАНОВ — и шрифт с засечками расположен так близко, что буквы почти соприкасаются. Зал битком набит. Все места в пресс-руме заняты, а второй ряд репортеров стоит плечом к плечу вдоль задней стены, поблескивая аккредитациями на шнурках. Глава пресс-службы НХЛ, напряженная женщина по имени Эмили, сидит на дальнем конце стола с таймером. Она наклоняется к микрофону: — Теперь мы готовы ответить на ваши вопросы. Пожалуйста, называйте себя и ваше издание. Просим вас задавать вопросы исключительно о сегодняшней игре. Руки взметаются вверх мгновенно. — Джозеф из The Boston Globe, — говорит репортер. — Илья, вы с Шейном выглядели так, словно играете вместе уже много лет. Каково это — снова делить лед со своим главным соперником? Илья наклоняется к микрофону. На нем сшитый на заказ черный пиджак поверх черной футболки, а золотая цепочка его крестика ловит вспышки фотокамер. — Было нормально. Холландер вполне неплох. У него хорошие пасы. По комнате прокатывается редкий смешок. — Шейн, — выкрикивает другой репортер. — Вы построили всю свою карьеру на том, чтобы побеждать этого парня. Трудно ли было переключиться и отдать ему пас на победный гол? — Это командный вид спорта, — отвечает Шейн. Он делает глоток из бутылки с водой. — Илья открылся, а я просто постарался внести свой вклад. Под столом огромная рука Ильи ложится на бедро Шейна. — Шейн? Шейн резко переводит взгляд вперед. Это Дэйв Стаббс, колумнист-ветеран, который пишет о Шейне с его дебютного сезона. — Да, Дэйв? — Вопрос немного не о хоккее, если вы не против. В комнате заметно стихает шум. Эмили тут же придвигается к микрофону. — Давайте сосредоточимся на вопросах о хоккее, пожалуйста. — Всё в порядке, — говорит Шейн, что является либо очень смелым, либо очень глупым поступком, и он искренне не может понять, каким именно. — Что ж, — продолжает Дэйв, переводя взгляд с Шейна на Илью. — Во время сегодняшней трансляции камеры выхватили вашу дочь, сидящую за стеклом. На ней было сшитое на заказ джерси. Наполовину «Монреаль», наполовину «Оттава». А на спине было написано: «Папа и Папочка». Учитывая ваше легендарное соперничество... люди в замешательстве. Прямо сейчас в сети гуляют довольно жаркие слухи. Воздух в зале, кажется, густеет от невыносимого предвкушения. Шейн слышит пронзительный писк заряжающейся фотовспышки. А затем чувствует, как большой палец Ильи приходит в движение. Медленные, короткие поглаживания по внутренней стороне бедра Шейна: раз за разом, словно Илья пытается отшлифовать его кожу до идеальной гладкости. Это невероятно отвлекает. — Думаю, вопрос в том, — настаивает Дэйв, и его тон вежлив, но прямолинеен, — является ли это каким-то тщательно продуманным пиар-ходом для Фонда Ирины? Или в слухах о том, что вы двое больше, чем просто друзья, есть доля правды? В комнате воцаряется та специфическая тишина, которая предшествует чему-то масштабному. Шейн смотрит на микрофоны. Он давал этот ответ столько раз, что мог бы произнести его во сне: «Мы с Ильей испытываем огромное уважение друг к другу как соперники. Фонд Ирины сблизил нас как друзей. Он крестный отец моей дочери». Слова уже крутятся у него на языке. Они прямо здесь. — Это не пиар-ход, — произносит он. Комната резко втягивает воздух. — А что же тогда? — требует ответа другой репортер. — Шейн, пожалуйста, поясните, — настойчиво просит Дэйв. — Вы двое... вместе? Шейн открывает рот. Но прежде чем он успевает заговорить, микрофон рядом с ним с тихим шорохом едет по белой скатерти. — У меня вопрос. Все головы в зале разом поворачиваются. Илья наклонился вперед, положив оба предплечья на стол и развернув свое массивное тело к микрофону Шейна. Он не смотрит на прессу. Он смотрит прямо на Шейна. По комнате прокатывается растерянный ропот. Эмили наполовину поднимается со стула. — Мистер Розанов, это сессия вопросов и ответов для прессы... Илья полностью ее игнорирует. — Шейн Холландер, — говорит Илья. — Вопрос с задних рядов. Откуда-то со стороны съемочной группы CNN Sports вырывается озадаченный смешок. Кто-то шепчет: «Что он творит?» — Вопрос вот в чем, — начинает Илья. Его голос без усилий разносится по всему залу. Каждая камера направлена на него, но его взгляд не отрывается от лица Шейна. Шейна, который просидел абсолютно неподвижно добрых двадцать минут и прямо сейчас весьма впечатляюще изображает человека, который ни капли не напуган. — Учитывая, что ты самый до зубовного скрежета дисциплинированный, невыносимо упрямый, до безумия идеальный хоккеист из всех, кого я встречал в своей жизни... По рядам журналистов прокатывается сдавленный, полный скандального шока смешок. Илья безжалостно перекрывает его своим голосом. — ...и пятнадцать лет я имел великое несчастье играть против тебя, будучи абсолютно, жалко в тебя влюбленным... Смех испаряется, а вентиляция под потолком внезапно начинает звучать как двигатель реактивного самолета. Щелкает затвор одной камеры. Затем другой. А затем обрушивается целая лавина вспышек. Но никто не произносит ни слова. Кажется, никто даже не дышит. Илья не сводит с него глаз; его ореховые глаза плавятся от нежности и преданности, которую он больше не пытается скрыть. — ...и поскольку ты самый смелый человек из всех, кого я знаю, — мягко рокочет он. — И поскольку ты подарил мне дочь, и выносил ее в своем собственном теле, и скрывал самое невероятное, что в тебе есть, потому что какой-то трус сказал тебе, что мир не поймет... Шейн сглатывает, но ком в горле отказывается сдвинуться с места. Жар собирается за глазами — тяжелый и дрожащий. — ...мой вопрос к тебе, Шейн Холландер, звучит так. Уголок губ Ильи медленно ползет вверх в полуулыбке. — Как долго ты еще заставишь меня ждать? Как скоро ты признаешься перед всеми этими милыми людьми, что ты — моя пара? А я — твоя? И что это никогда, ни разу не было просто соперничеством, Холландер? Шейн не в силах сдержать надломленную, безумно счастливую улыбку, которая озаряет всё его лицо. Он прижимает ладони к глазам, беспорядочно размазывая слезы по веснушкам. Качает головой. А затем тянется через два фута пластикового стола, густо усеянного спонсорскими логотипами, надежно обхватывает шею Ильи и целует его. Комната буквально взрывается. Серьезно. Раздаются выкрикиваемые вопросы и безжалостное, пулеметное стаккато затворов, щелкающих на сверхсветовой скорости. Слева от них пиар-менеджер лиги с грохотом роняет телефон. Какой-то фотограф вскакивает так резко, что его складной стул опрокидывается назад. Где-то в этом бурлящем хаосе Дэйв бормочет: «Что ж. Думаю, это отвечает на мой вопрос». Рот Ильи теплый и мягкий, его огромная ладонь поднимается, чтобы бережно обхватить челюсть Шейна. На один зависший в воздухе удар сердца этот поцелуй принадлежит только им — эгоистично и абсолютно, — прежде чем безумная реальность мира снова обрушивается на них. Они отстраняются. Лицо Шейна превратилось в сплошной мокрый беспорядок. Глаза Ильи горят такой жизнью, какой Шейн не видел в них никогда. Его большой палец нежно стирает шальную слезу со скулы Шейна. Шейн поворачивается обратно к лесу микрофонов. Он делает долгий вдох, прежде чем к нему снова возвращается голос. — Отвечая на ваши вопросы, — говорит он. — Да. Мы вместе. Мы были вместе, в том или ином виде, больше десяти лет. Илья лениво придвигается к своему микрофону. — Десять лет. Мы вместе уже целое десятилетие. — Десять лет, — слабо повторяет какой-то репортер, хлопая себя ладонью по лбу. И тогда прорывает остатки плотины. Шейн настолько выгорел от лжи, так устал выдавать свою жизнь порционно — выверенными, стерильными и одобренными пиарщиками дозами. Потому что, если честно, что самого худшего может случиться? Они его осудят? Они и так уже это делали. Суд общественного мнения не знает пощады. Они сдерут с него кожу за правду так же радостно, как делали это за ложь. А может, даже с большим удовольствием. И, возможно, каким-то извращенным, безрассудно освобождающим образом, именно в этом и заключается весь смысл. — Не было никакой суррогатной матери, — ровным голосом произносит он, глядя прямо в объектив главной телевизионной камеры, которая прямо сейчас транслирует этот шок в прямом эфире на весь континент. — Шесть лет назад мне диагностировали редкое заболевание, которое называется «Атавистическая реверсия». Это крайне необычная биологическая аномалия. По сути, спящие гены вынашивания активируются в организме Альфы из-за экстраординарно высокого уровня генетической совместимости со своим партнером. А это значит, — продолжает Шейн, проталкивая слоги сквозь огромный ком в горле, — что пять лет назад я выносил и родил ребенка. Нашего ребенка. Моего и Ильи. Нашу дочь, Айри. Кто-то выдыхает: «О боже мой» — достаточно отчетливо, чтобы настольные микрофоны уловили это. Красные индикаторы записи продолжают мигать, поглощая всё. Эмили буквально бросается к своему микрофону, пытаясь спасти хоть какое-то подобие порядка. — Пожалуйста... никаких больше вопросов... Седовласый ветеран из The Athletic вскидывает руку, и зал, чудесным образом, уступает ему. — Шейн, вы можете пояснить... вы утверждаете, что вы, Альфа, физически выносили и родили ребенка? — Да, — говорит Шейн, даже не дрогнув. — Именно это я и утверждаю. — И лига знала об этом? — Покойный комиссар Роджер Кроуэлл знал, — отвечает Шейн. — Он выяснил это, получив несанкционированный доступ к моим личным медицинским картам примерно через два месяца после того, как я родил. Он использовал эту информацию, чтобы угрожать мне. Он сказал, что если правда когда-нибудь всплывет, он лично проследит за тем, чтобы визу Ильи аннулировали. Что он больше никогда не будет играть в Северной Америке. Он заставил меня выбирать между защитой моего партнера и возможностью оставить себе ребенка. И я решил защитить их обоих. Я закончил отношения с Ильей и воспитывал нашу дочь отдельно от него. Повисшая тишина ощущается как-то еще хуже, чем предшествующие ей крики. Это та самая специфическая, обрывающая всё внутри тишина двухсот человек, одновременно пытающихся осмыслить скандал, слишком масштабный и глубоко омерзительный, чтобы в него можно было так просто поверить. — Я сымитировал травму, — мужественно продолжает Шейн. — Я выбыл из лиги на целый сезон. Я родил дочь в абсолютной секретности и сказал миру, что она появилась на свет благодаря суррогатной матери. Я лгал, потому что был в ужасе. Репортер TSN даже не утруждает себя тем, чтобы поднять руку. Его голос звучит абсолютно севшим. — Шейн, вы утверждаете, что комиссар Кроуэлл занимался шантажом? — Я ничего не утверждаю, — четко произносит Шейн. — Я рассказываю вам о том, что произошло. Он позволяет этой огненной буре бушевать несколько долгих секунд, прежде чем снова наклоняется к микрофону. — Комиссар Кроуэлл умер четырнадцать месяцев назад. Его угрозы умерли вместе с ним. И я официально закончил жить в тюрьме, которую он для меня построил. Я Альфа, выносивший ребенка. Я влюблен в другого Альфу. Я отец. И я по-прежнему тот же хоккеист, которым был всегда. Под столом, вне поля зрения ненасытных камер, рука Ильи находит его руку. Длинные пальцы крепко переплетаются с пальцами Шейна. — Ни одна из этих вещей не противоречит другой, — мягко заканчивает Шейн. Рядом с ним Илья в последний раз придвигается к своему микрофону. — У меня больше нет вопросов, — говорит он, и его взгляд говорит всё то, что уже обнажил его ломаный английский. «Ты — мой ответ».