Любовь во тьме

В первые сорок восемь часов после пресс-конференции на Матче всех звезд телефон Шейна вибрирует почти без остановки — кажется, он просто прожжет ладонь, если подержать его чуть дольше. Сообщения, пропущенные звонки и упоминания в Твиттере множатся десятками тысяч в минуту. В конце концов Шейн выключает телефон и забрасывает его в ящик прикроватной тумбочки их гостиничного номера, предоставив Фаре отбиваться за него. Всего через несколько часов после их заявления она уже передала лояльным журналистам тщательно выверенные медицинские заключения об атавистической реверсии Шейна. Фара преподнесла это не как пугающую аномалию, а как биологическое чудо, ставшее плодом великой, неоспоримой любви. Реакция лиги была стремительной и панической. На комиссаре Элиасе Торне не было лица, когда он собрал в Нью-Йорке экстренную пресс-конференцию, чтобы публично осудить своего предшественника. Торн пообещал провести «прозрачное, независимое расследование» шантажа со стороны покойного Роджера Кроуэлла, дал четкие гарантии, что визу Ильи не аннулируют, и с пафосом заявил, что для НХЛ «огромная честь видеть семью Холландер-Розановых частью нашего хоккейного сообщества». Это высший пилотаж антикризисного пиара, но Шейну плевать. Оковы сброшены. Илья в безопасности. Айри в безопасности. Одного лишь каминг-аута и раскрытия их десятилетних отношений хватило бы, чтобы взорвать спортивный сегмент интернета. Но вкупе с признанием об атавистической реверсии, беременности альфы и посмертными обвинениями в шантаже в адрес бывшего комиссара НХЛ, это породило настоящую медийную черную дыру, поглотившую все крупнейшие мировые новостные сети. Утром в понедельник Шейн сидит на полу гостиничного номера и вместе с Айри строит кривобокую башню из лего, пока по телевизору на фоне мелькает его собственное лицо на каналах CNN, ESPN и CBC News. — ...беспрецедентные обвинения против бывшего комиссар Роджера Кроуэлла... — ...медицинский феномен или тщательно спланированная мистификация? Эксперты обсуждают аномалию Холландера... — ...как отреагируют «Монреаль Вояжерс» на взрывное заявление своего капитана... — Папочка, — зовет Айри, держа в пальчиках красный кубик. — Его — на самый верх? Шейн устало моргает, с трудом отрывая взгляд от бегущей строки с надписью: «ТАЙНЫЙ ЩЕНОК ЛЕДЯНОГО КОРОЛЯ». Он берет кубик из ее руки и прижимает к верхушке башни. — Да, детка. Идеально. Илья меряет шагами гостиную у них за спиной. От его массивной фигуры исходит тяжелая, агрессивно-собственническая аура. За это утро он висит на телефоне уже в третий раз, быстро и яростно ругаясь по-русски со своими юристами в Оттаве. Закончив разговор, он швыряет телефон на плюшевый диван и трет лицо ладонью. — С иммиграционной службой всё улажено, — сообщает Илья. — Торн звонил им лично. Шейн с долгим, дрожащим выдохом утыкается лбом в собственные колени. — Слава богу. Илья перешагивает через разбросанное лего и опускается на пол рядом с ним. Обхватывает Шейна тяжелой рукой за плечи, прижимая к своей груди. — Я же говорил тебе. Мы со всем справимся. Однако это «справимся» превращается в настоящую полосу препятствий. Когда они прилетают обратно в Канаду, аэропорт Оттавы буквально осажден. Требуется шестеро охранников и двое полицейских, чтобы просто провести их через терминал. Ослепляют вспышки камер, оглушают выкрики репортеров. Шейн идет, низко опустив голову и крепко прижимая к себе Айри, пряча ее личико от объективов, а Илья шагает на полкорпуса впереди, используя свои габариты, чтобы в прямом смысле прорубать им путь сквозь толпу. Реакция общественности оказывается хаотичной и полярной. Квир-сообщество и прогрессивные спортивные активисты яростно встают на их защиту. Фонд Ирины собирает более двух миллионов долларов пожертвований за одну-единственную неделю. Фанаты собираются у арены в Оттаве в джерси, сшитых из двух разных половинок, разворачивая плакаты с надписями: «ДА ЗДРАВСТВУЮТ КОРОЛИ». Но традиционалисты, консервативные эксперты и самые злачные, токсичные уголки хоккейного мира реагируют с предсказуемым ядом. Появляются авторские колонки с призывами лишить Шейна капитанского звания и заявлениями, будто альфа, выносивший щенка, фундаментально «биологически бракован» и не имеет права быть лидером профессиональной команды. В соцсетях на Илью обрушивается шквал мерзких гомофобных оскорблений и обвинений в манипулировании лигой. Шейн старается всё это игнорировать. Но настоящее испытание наступает, когда ему приходится выйти на лед перед огромной толпой. Две недели. Ровно столько времени требуется, чтобы мир вокруг перестал безостановочно лететь под откос. Шейн сидит на скамье в раздевалке, методично обматывая крюк клюшки свежей белой лентой. Его телефон, погребенный где-то на дне спортивной сумки, не переставал вибрировать четырнадцать дней подряд. — Ты в порядке, Кэп? — спрашивает Хейден, толкая Шейна плечом и садясь на соседнее место. Шейн приглаживает конец ленты и кивает. — Да. Я в порядке. — Сегодня там будет громко, — предупреждает Хейден, натягивая джерси поверх наплечников. — Готов? — Настолько, насколько это вообще возможно. Это их первая домашняя игра в Белл-центре после перерыва на Матч звезд. Обстановка в команде напоминает сюрреалистичное хождение по канату. Половина состава относится к Шейну как к хрупкой вазе, а другая половина ведет себя так, словно он супергерой. Тренер Террио, о чудо, не произнес ни единого слова о «конфликте интересов» со времен Флориды. Высшее руководство явно оценило беспрецедентную волну глобальной поддержки и взлетевшие продажи мерча, а потому намертво затянуло намордник на своем главном тренере. В эти дни у Террио перманентно ходят желваки, но он держит рот на замке. — Так, слушайте сюда, — рявкает Террио из центра раздевалки, хлопая в ладоши. Комната мгновенно затихает. — «Торонто» выйдет заряженным. Они хотят громко заявить о себе на нашем льду. Придерживаемся системы. Холландер, начинаешь в первом звене с Джей-Джеем и Пайком. За работу. Шейн хватает шлем и идет за командой по бетонному туннелю. Кровь стучит в ушах. Он знает, что снаружи его ждет много грязи. Он видел желчные комментарии в сети, читал посты традиционалистов, называющих его природу противоестественной, слышал разъяренных экспертов, вопящих о «святости спорта». Он знает, что, выкатываясь на лед, окажется словно в стеклянном аквариуме на всеобщее обозрение. Он ступает на лед, и монреальская толпа взрывается ревом. Шейн катит на разминочный круг, опустив голову, но просто не может игнорировать заградительное стекло. Плакаты повсюду. ИСТИННАЯ ПАРА. МЫ ЛЮБИМ НАШЕГО КАПИТАНА (КАПИТАНОВ). АЙРИ НА ДРАФТ ВОЯЖЕРС 2040. Он замечает девочку-подростка в джерси «Вояжерс», где поверх старой фамилии приклеена надпись ХОЛЛАНДЕР-РОЗАНОВ. Рядом с ней мужчина держит плакат с мультяшным медведем в короне. Они не ненавидят его. Они точно знают, кто он такой, что он сделал, и всё равно болеют за него. Он встает на стартовое вбрасывание против лучшего центра «Торонто» — здоровенного, жесткого альфы по имени Лиам Франклин. Шейн низко приседает, ставя крюк на лед, все его мышцы сжаты в пружину. Лиам подается вперед, его визор практически касается визора Шейна. — Эй, Холландер, — бросает центр «Гардианс», почти не шевеля губами. Шейн внутренне подбирается. — Что. — Поздравляю с ребенком, — грубовато произносит Лиам. — И с Розановым. Нужны стальные яйца, чтобы сделать то, что сделал ты. А теперь я выиграю это вбрасывание. Шейн застигнут абсолютно врасплох, а затем из его груди вырывается пораженный смешок. — Размечтался, Франклин. Шайба падает на лед. Шейн чисто выигрывает вбрасывание, отбрасывая шайбу назад на Джей-Джея, и игра начинается. Матч выматывает до предела. «Гардианс» играют в жестком, подавляющем силовом стиле, но Шейн чувствует себя сильнее, чем когда-либо за последние пятнадцать лет. Ему больше не нужно маниакально контролировать свой запах. Ему не нужно врать в послематчевых интервью. Когда во втором периоде он забивает кистевым броском с вершины слота, он прокатывается мимо заградительного стекла, целуя золотую цепочку под воротником джерси — он точно знает, кто прямо сейчас не отрывает взгляд от экрана в трех часах езды отсюда. Они побеждают со счетом 4:2. К тому времени, как пресса покидает раздевалку, а Шейн наконец принимает душ и переодевается, всё его тело гудит от боли. Он тяжело опускается на скамейку перед своим опустевшим шкафчиком, с мокрых волос капает на шею. Достав телефон из сумки, он нажимает на иконку FaceTime. Соединение устанавливается с первого гудка. Лицо Ильи заполняет экран. Он лежит на их огромной кровати в Оттаве, откинувшись на гору подушек. В комнате темно, лишь на заднем плане светится экран телевизора, где на паузе застыл повтор гола Шейна. — Ты провел прекрасную игру, — хвалит Илья. — Шестьдесят два процента на вбрасываниях. Очень впечатляюще для старика. Шейн издает усталый смешок, поправляя телефон, чтобы Илье было лучше его видно. — Как Айри? — Спит, — мягко отвечает Илья. — Она требовала, чтобы я достроил этот дурацкий замок. — Собрал подъемный мост? — Я хоккеист, а не архитектор, — ворчит Илья, хотя в его глазах плещется невероятная нежность. — Дождусь, пока ты вернешься домой и всё исправишь. — Он придвигается ближе к камере, и его лицо становится серьезным. — Как трибуны? Я видел плакаты в трансляции. — Это было... невероятно, — признается Шейн. — Я думал, освистывать будут больше. Но они просто... поддерживали. Даже парни из Торонто вели себя по-человечески. — Потому что ты, блядь, Шейн Холландер, — горячо заявляет Илья тоном, не терпящим возражений. — И потому что они не слепые. Они видят, что ты счастлив. На льду ты выглядишь иначе, Шейн. Ты играешь свободно. Шейн прикусывает губу. Это правда. Парализующая тревога, которая раньше диктовала каждое его движение, просто исчезла. — Я и есть свободный, — тихо соглашается он. — Мне больше не нужно лгать. Мне не нужно прятать свое кольцо. — Кстати, о кольце, — мурлычет Илья, и медленная, порочная ухмылка кривит уголок его губ. — Я видел, как ты поцеловал его после гола. Очень романтично. И чертовски горячо. Сразу захотелось рвануть в Монреаль и затащить тебя в подсобку с экипировкой. Шейн густо краснеет. — Заткнись. Я вообще-то в командной раздевалке. — Раздевалка пустая, — резонно замечает Илья. — Я слышу эхо. Расскажи, что мне с тобой сделать, когда ты вернешься домой во вторник. — Илья. — Я хочу оставить следы от укусов на всей твоей шее, — вкрадчиво продолжает Илья, полностью игнорируя слабый протест Шейна. — Чтобы завтра на тренировке каждый точно знал, кому ты принадлежишь. Больше никаких пряток. Шейн закрывает глаза; по его спине пробегает дрожь от этого темного, собственнического тона в голосе его пары. Его внутренний альфа мурлычет в ответ, признавая абсолютную истину в этой угрозе. — Я скоро буду дома, — шепчет Шейн, открывая глаза. Улыбка Ильи смягчается, становясь сокрушительно нежной. — Я буду ждать. Аккуратнее на дороге, sladkiy. Шейн завершает звонок. Он сидит в тихой раздевалке еще с минуту, прежде чем потянуться к воротнику рубашки. Он достает из-под ткани тяжелое золотое кольцо, позволяя ему открыто и гордо лечь на ключицах. Берет сумку, встает и выходит с арены. Он больше не прячется. На следующий день Шейну следовало бы проявить благоразумие и не открывать ссылки от Роуз в те моменты, когда он пьет что-то горячее. Тихое утро вторника. Он сидит за кухонным островком, согревая руки о дымящуюся кружку с зеленым чаем. В паре шагов от него Илья в данный момент всухую проигрывает противостояние их пятилетней дочери из-за горстки приготовленной на пару моркови. — Она помогает видеть в темноте, — уговаривает Илья. Он крутит в воздухе пластиковой вилкой с наколотым на нее крошечным оранжевым кружочком, что выглядит совершенно неубедительно. — Как супергерой, Айри. Как Бэтмен. — Бэтмен носит маску, — резонно замечает Айри, упрямо сжав губы в тонкую линию, и скрещивает ручки на груди. — Он не ест оранжевые кружочки. — Бэтмен обожает оранжевые кружочки, — не моргнув глазом лжет Илья. Он опирается массивными предплечьями о столешницу, пытаясь задавить ребенка авторитетом и заставить ее есть овощи. Это абсолютно не работает. Шейн видит, как сквозь суровое выражение лица Ильи то и дело грозит прорваться кривоватая улыбка. Илья становится совершенно беспомощным, когда их дочь смотрит на него вот так. Телефон Шейна вибрирует на мраморной столешнице. Он берет его. Сообщение от Роуз. Роуз: «Пожалуйста, скажи, что ты это видел. Я плачу. Интернет непобедим». Под сообщением — ссылка на Reddit. Шейн делает глоток чая и небрежно кликает по ней. Открывается сабреддит r/hockey. Главная тема называется: «Теперь, когда Холландер и Розанов совершили официальный каминг-аут, какие очевидные подсказки мы все в упор не замечали целых десять лет?» Шейн сглатывает чай; его колет внезапная тревога. Несмотря на то, что они перестали скрываться неделю назад, вид их имен, раструбленных по всему интернету, всё еще заставляет пульс Шейна учащаться. Он листает вниз, пробегая глазами сотни комментариев, пока не натыкается на тот, который выделила Рози. Пользователь с ником PuckDetective99 накатал целое эссе. «Выслушайте меня, — начинается текст. — Эти двое спят друг с другом как минимум с 2011 года. У меня есть пруфы.» Шейн хмурит брови. Он снова подносит кружку к губам, делая медленный глоток, и продолжает читать. «Доказательство А: Матч всех звезд в Вегасе в 2014 году. Посмотрите запись пресс-конференции. Розанов буквально раздевает Холландера глазами всё это время. Холландер потеет как грешник на исповеди. Но дальше — больше. Если сопоставить даты церемонии вручения наград НХЛ с записями о недвижимости в Монреале, то всего несколько месяцев спустя подставная компания, связанная с агентом Холландера, купила элитную, неприступную как крепость квартиру в центре Монреаля. Квартиру, рядом с которой подозрительно часто фотографировали Розанова каждый раз, когда «Медведи» приезжали в город. Доказательство Б: Инцидент на скамейке штрафников в 2016 году. Розанов бьет Холландера клюшкой. Они отправляются на скамейку. Камеры ловят, как Розанов ему подмигивает. Все думали, что это элитный трэш-ток. Но если замедлить звуковую дорожку с микрофонов на льду, Розанов его не оскорбляет. Он бормочет что-то по-русски. Я спросил переводчика. Он назвал его sladkiy.» Шейн резко вдыхает, но забывает отодвинуть кружку ото рта. Горячий зеленый чай попадает не в то горло. Он мгновенно сгибается пополам, заходясь в жестком кашле. Кружка с громким стуком падает на столешницу, чай расплескивается через край, а руки Шейна взлетают к груди. Из глаз текут слезы, легкие горят, пока он отчаянно хватает ртом воздух. — Шейн! — Илья мгновенно бросает пластиковую вилку. В два огромных шага он огибает кухонный островок. Его тяжелая рука бьет Шейна по спине, с силой растирая область между лопатками. — Дыши, sladkiy, — паникует Илья. — Вверх. Посмотри вверх. Шейн слабо отмахивается от него, кашляя в сгиб локтя до тех пор, пока жжение в горле наконец не спадает до хриплого сипения. Он тяжело опирается на столешницу; его лицо заливает густой, смущенный румянец. — Я в норме, — хрипит Шейн, смахивая слезу со щеки. — Я в порядке. Попало не в то горло. — Папочка сломался, — заявляет Айри со своего места, оставаясь совершенно невозмутимой на фоне этой экстренной ситуации. — Папочка в порядке, — говорит ей Илья, хотя его рука продолжает защитным жестом лежать на затылке Шейна. Большой палец Ильи медленно поглаживает влажную кожу у линии роста волос Шейна. Он наклоняется ближе, его ореховые глаза сужаются, когда он переводит взгляд с раскрасневшегося лица партнера вниз, на светящийся экран телефона на столешнице. — На что ты смотришь? Шейн делает отчаянную, судорожную попытку перехватить телефон, но не успевает. Длинная рука Ильи вытягивается и забирает устройство. Шейн утыкается лбом в мрамор столешницы и стонет. — Роуз прислала. Они знают, Илья. Какой-то случайный человек в интернете нашел инфу по квартире в Монреале. Илья ничего не говорит. Шейн поворачивает голову набок, прижимаясь щекой к холодному камню, и наблюдает за тем, как он читает. На Илье обтягивающая черная спортивная футболка, натягивающаяся на его мощной груди; на лбу залегает складка, пока глаза бегают по мелкому тексту. Шейн смотрит на то, как ходят желваки на челюсти Ильи, ожидая гнева, ожидая, что защитные инстинкты альфы вскипят из-за этого вторжения в их тщательно оберегаемое прошлое. Но вместо этого по лицу Ильи расползается медленная, порочная ухмылка. — А этот парень хорош, — бормочет он с искренним восхищением. — Он перевел аудио со скамейки штрафников, Илья, — стонет Шейн. — Десятилетней давности. — Я же говорил тебе, — мягко тянет Илья, бросая телефон обратно на столешницу. — Я говорил тебе, что кто-нибудь заметит. Ты слишком палился, Холландер. Шейн резко выпрямляется, свирепо глядя на свою пару. — Это я палился? Это ты подмигивал мне по национальному телевидению! Илья посмеивается — глубоким, рокочущим звуком в груди. Он вторгается в личное пространство Шейна, лениво обхватывая его за талию обеими руками и прижимая вплотную к своему телу. — Это была отличная стратегия, — говорит он, наклоняясь так низко, что его губы задевают самое ухо Шейна. — Если я смотрю на тебя так, будто хочу сожрать, я просто делаю вид, что пытаюсь запугать своего главного соперника. Идеальное прикрытие. Шейн краснеет еще гуще. Он чувствует твердый жар груди Ильи, его знакомую, заземляющую тяжесть. — Ты ненормальный, — бормочет Шейн. — Да, — соглашается Илья. Он поворачивает голову и оставляет мягкий поцелуй на челюсти Шейна, прямо там, где бьется пульс. — А ты давишься чаем, как дед. Иди посиди. Я разберусь с овощами. Шейн делает вдох; его сердце всё еще немного трепещет от испуга — и от того, как Илья смотрит на него прямо сейчас. — Удачи, — осторожно произносит Шейн. — Она унаследовала твое упрямство. — Она идеальна, — поправляет его Илья. Он отпускает Шейна, поворачиваясь своей массивной фигурой обратно к детскому стульчику. Снова берет пластиковую вилку, направляя ее на Айри. — Ладно, myshonok. Давай договоримся. Ты съедаешь три супергеройских кружочка, а я потом разрешу тебе накрасить мне ногти. Шейн смотрит, как Илья торгуется с их дочерью, и понимает, что на самом деле его больше не волнует, что думает пресса. Пусть гадают. Пусть анализируют записи. Правда стоит прямо здесь, на его кухне, и она в тысячу раз лучше всего, что когда-либо мог бы выдумать интернет.

***

Оттава, Онтарио, 27 февраля 2027 года Сегодня Илья чувствует себя так, будто вышел на свет. Впервые за пять мучительных лет он может заявить права на то, что и так принадлежит ему. Процесс официальной смены имени Айри оказался душным бюрократическим адом семейного законодательства Онтарио. Потребовалось четыре месяца агрессивной работы Клэр и ее команды юристов, чтобы это наконец произошло. Но всё кончено. Ее имя четко напечатано строгими черными чернилами: Айри Эрина Холландер-Розанов. А ниже, в графе «Родитель 2»: Илья Розанов. Один только вид их имен, стоящих рядом и навсегда связывающих их родословные в правительственном документе, затапливает Илью первобытным чувством абсолютного триумфа. Он — признанный, законный отец. Он — истинный альфа Шейна Холландера. Провинция Онтарио и весь остальной мир наконец-то знают правду. Илья проводит большим пальцем по выпуклой печати на бумаге. Горло опасно сжимается; всепоглощающая волна эмоций поднимается в груди. Он хрипло прочищает горло, смаргивая внезапную резь в глазах. Стоит поздний вечер среды. У «Оттава Кентаврс» выдались редкие два выходных перед очередной выездной серией, а у «Монреаль Вояжерс» образовалось окно между домашними играми. Шейн стоит перед зеркалом в прихожей, педантично поправляя воротник своего серого пальто. Он напряжен как натянутая струна — и при этом безупречно красив. — Мы опоздаем, — бормочет Шейн. — В рассылке говорилось, что родители должны занять свои места к пятнадцати минутам шестого. — Мы ни за что не опоздаем на школьный спектакль нашей дочери, — отвечает Илья. Он подходит к Шейну со спины, обвивая тяжелыми руками талию своей пары. Зарывается лицом в мягкую шерсть пальто, вдыхая сладкий, будоражащий аромат феромонов своего партнера. Учительница Айри прислала домой как минимум шесть распечатанных уведомлений о предстоящей постановке класса «Рукавичка» — спектакле по мотивам детской книжки с картинками Джен Бретт о мальчике по имени Ники, который роняет в снег свою белую рукавичку. После этого внутрь забирается череда всё более нелепых животных, пока рукавичка не растягивается до невозможных размеров и, наконец, не лопается. Илья знает сюжет наизусть, потому что Айри заставила его прочитать эту книгу четырнадцать раз. Он может цитировать ее по памяти. Он совершенно не хочет цитировать ее по памяти, но может. Его дочь получила роль ежика. Айри относится к этой задаче предельно серьезно. Она репетировала свою единственную реплику — «Можно мне тоже войти?» — с такой самоотдачей и впечатляющим пылом, которые кажутся Илье одновременно уморительными и вызывающими глубокое уважение. Она произносит ее разными голосами. Она произносит ее, громко топая ногами. Она говорила это зеркалу в ванной, собаке Ане, а однажды — сбитому с толку курьеру, который принес посылку к двери. — Мне нужно быть колючей, — объясняла Айри Илье на прошлой неделе, стоя посреди гостиной; ее руки были вытянуты по швам и напряжены, а крошечные пальчики широко растопырены. — Ежики колючие, папа. Ты должен поверить, что я колючая. — Очень колючая, — торжественно согласился тогда Илья. — Самый колючий ежик, которого я когда-либо видел. — Это наш первый школьный спектакль, — говорит Шейн, возвращая Илью в настоящее. — Вместе. Открыто. В школьном спортзале, полном родителей, которые совершенно точно смотрят новости. Лицо Ильи каменеет. Он прекрасно понимает, о чем беспокоится Шейн. Интернет — это одно, но столкнуться с тесным, полным сплетен мирком пригородной начальной школы — совсем другое. — Если хоть кто-нибудь скажет тебе хоть слово, я куплю эту школу и уволю их, — на полном серьезе заявляет он. Шейн закатывает глаза. — Ты не можешь увольнять других родителей, Илья. — Я найду способ. Поездка до школы оказывается короткой; печка внедорожника отчаянно борется с пронизывающим февральским холодом. Когда они заезжают на переполненную парковку, Илья глушит мотор и выходит на снег. Он обходит капот машины и ждет Шейна. Как только тот оказывается рядом, Илья протягивает руку и демонстративно переплетает их пальцы. Это первый раз, когда они войдут в эту школу вместе. Годами Шейн ходил на родительские собрания один. Илье позволялось присутствовать на публичных мероприятиях только под маской щедрого, принимающего живое участие в жизни девочки крестного отца, который сохраняет почтительную дистанцию. Спортзал заставлен складными стульями и гудит от голосов родителей. Помещение украшено бумажными снежинками и снегом из ватных шариков, приклеенных к длинным листам крафтовой бумаги. В дальнем конце стоит небольшая сцена, обрамленная синими шторами, которые кто-то из родителей явно шил вручную, потому что одна сторона заметно длиннее другой. Ряды металлических стульев заполняют всё остальное пространство, а у входа стоит стол с термосом с кофе, тарелкой покупного печенья и написанной от руки табличкой: «Добро пожаловать на "Рукавичку"!» Вокруг шумно, но по мере того, как Илья и Шейн идут по центральному проходу, волна тишины, кажется, следует за ними по пятам. Головы поворачиваются. За прикрытыми ладонями ртами тут и там проносится шепоток. Илья замечает в третьем ряду мужчину в шапке «Оттава Кентаврс». Мужчина бросает один-единственный взгляд на массивную, внушительную фигуру Ильи, затем опускает глаза на их сцепленные руки и едва не роняет свой бумажный стаканчик с кофе. Илья лишь расправляет широкие плечи, вздергивает подбородок и сверлит мужчину своим фирменным ледяным взглядом, которым обычно уничтожает соперников на льду, пока парень нервно не отводит глаза. — Хватит запугивать местных, — бормочет Шейн, хотя в его голосе слышится веселье. — Второй ряд, по центру. Там два свободных места. Они втискиваются в крошечные пластиковые стульчики, что оказывается тем еще испытанием, особенно для Ильи. Ему приходится широко расставить ноги, так что его бедро плотно прижимается к бедру Шейна. — Они смотрят на нас, — шепчет Шейн, склоняясь ближе к уху Ильи. — Они смотрят на тебя, — невозмутимо поправляет Илья, закидывая руку на спинку стула Шейна. — Потому что ты самый красивый хоккеист в Канаде. Они просто завидуют. Женщина в ряду перед ними оборачивается. Это брюнетка лет тридцати с небольшим в стеганой жилетке и с выражением едва сдерживаемого восторга на лице. — Прошу прощения, — говорит она. — Мне так неловко вас беспокоить, но... вы ведь Илья Розанов, верно? Я Эми. Мой сын Маркус учится в классе Айри. Он всё время о ней говорит. — Да, — отвечает Илья. — Здравствуйте. — Я просто хотела сказать... — Она замолкает, прижимая руку к груди. — Мы так рады за вашу семью. Мы с мужем смотрели пресс-конференцию, и мы просто... в общем. Это было очень трогательно. Шейн рядом с ним слегка выпрямляется, и на его лице появляется вежливая улыбка капитана. — Спасибо. Это очень мило с вашей стороны. — Айри такая чудесная девочка, — продолжает Эми. — Маркус говорит, что она бегает быстрее всех в классе. — Так и есть, — подтверждает Илья с абсолютным отсутствием скромности. — Это у нее от меня. Шейн издает тихий, скептический смешок. Илья лишь ухмыляется ему в ответ. Женщина широко улыбается и отворачивается. Илья ловит еще несколько взглядов с соседних рядов: отец, который кивает ему с коротким, уважительным признанием; учительница возле сцены, которая смотрит на секунду дольше положенного, прежде чем поспешно отвести взгляд; девочка-подросток, вероятно, чья-то старшая сестра, которая снимает зал на телефон и явно пытается делать это незаметно. У нее абсолютно ничего не выходит. Илья склоняется к самому уху Шейна. — Девочка в третьем ряду определенно выкладывает нас в TikTok. — Знаю, — бормочет Шейн. — Я вижу ее телефон. — Мне помахать? — Абсолютно точно нет. Илья машет. Шейн щипает его за бедро под сложенной программкой. Свет в спортзале меркнет. По толпе прокатывается волна шиканья. Чей-то малыш протестующе кричит, и его поспешно уносят к выходу. На сцену выходит мадам Фурнье в длинном кардигане и туфлях на низком каблуке; она держит микрофон, который издает резкий фонящий писк. — Здравствуйте, дорогие родители и семьи, — начинает она. — Добро пожаловать на постановку подготовительного класса «Рукавичка». Дети очень много трудились, и мы ими невероятно гордимся. Пожалуйста, переведите телефоны в беззвучный режим и приятного просмотра! Занавес раздвигается. Сцена украшена нарисованным задником с заснеженным лесом. Пол застелен белой тканью, собранной складками, чтобы имитировать сугробы. В центре лежит гигантская белая рукавичка, сооруженная из чего-то похожего на две сшитые вместе и набитые подушками простыни. Она огромная, немного кривобокая и явно сделана с колоссальными усилиями. Выходит первый ребенок. Он одет как Ники, мальчик из сказки: на нем огромная вязаная шапка и слишком длинный шарф, волочащийся по полу. Свою первую реплику — «Баба, я хочу белые рукавички!» — он произносит настолько тихо, что большая часть зала, вероятно, его вообще не слышит. Но его родители во втором ряду хлопают как безумные. Илья наблюдает за тем, как одно за другим начинают появляться животные. Крот в костюме из коричневого фетра. Кролик с огромными висячими ушами, сделанными из вешалок для одежды и ткани. Маленькая, предельно сосредоточенная сова, которая забывает свою реплику, замирает на пять мучительных секунд, а затем шепчет ее так тихо, что мадам Фурнье приходится повторять ее в микрофон для зрителей. Дети постоянно врезаются друг в друга. Кролик спотыкается о тканевый сугроб. У крота отваливается хвост, он подбирает его и всю оставшуюся сцену носит в руках, как маленький грустный портфель. Звуковые эффекты немного запаздывают, поэтому нежная лесная музыка начинает играть во время смены декораций, а не во время самой сцены, и слышно, как кто-то из родителей-волонтеров за кулисами отчаянно шепчет: «Еще нет, еще нет», прежде чем кто-то обрывает трек. Илья заворожен. Он в абсолютном восторге. — Невероятно, — шепчет он Шейну. Шейн кусает губы, чтобы не рассмеяться. — Крот носит свой собственный хвост в руках. — Очень смело. Отличная импровизация. А затем выходит их маленькая Айри. На ней коричневая туника, покрытая десятками маленьких тканевых треугольников, изображающих иголки. Ее гладкие волосы убраны назад коричневым ободком с приклеенными к нему двумя маленькими фетровыми ушками. Ее щеки порозовели, то ли от жары в костюме, то ли от волнения перед выступлением, а огромные ореховые глаза сканируют второй ряд. Когда она замечает их, ее серьезное, сосредоточенное выражение лица мгновенно исчезает, сменяясь широченной щербатой улыбкой. Она подпрыгивает на мысках и отчаянно машет обеими ручками над головой. Весь ряд родителей поворачивается, чтобы посмотреть на них. Шейн и Илья не обращают на это никакого внимания. Они поднимают руки и машут в ответ с не меньшим энтузиазмом, на их лицах расцветают широченные, счастливые улыбки. — Мы видим тебя, myshonok! — громко кричит в ответ Илья, абсолютно игнорируя возмущенный взгляд учительницы музыки. Айри подходит к рукавичке. Остальные животные уже внутри; их маленькие головы торчат сверху, толкаясь в борьбе за место. Айри твердо встает на ноги, расправляет крошечные плечики и выдает свою реплику. — Можно мне тоже войти? — Она произносит это с тем самым колючим, властным тоном, который репетировала целых две недели. — Moya devochka, — бормочет Илья по-русски. Ежик забирается в рукавичку. Дети втискиваются друг в друга, хихикая; их костюмы сбиваются в кучу и путаются. Появляется следующее животное — медведь, которого играет очень крупный, очень воодушевленный мальчик. Он с разбегу бросается в рукавичку с такой силой, что конструкция из простыней опасно накреняется. Зрители дружно задерживают дыхание. Затем последнее животное, крошечная мышка, на цыпочках подходит к рукавичке, и вся эта конструкция лопается по швам. Простыня оседает. Дети вываливаются наружу в куче фетра, ткани и смеха. Один ребенок хохочет так сильно, что у него текут слезы. Мышка лежит плашмя на спине, глядя в потолок. Айри приземлилась прямо на крота и пытается отцепить свои иголки от остатков его хвоста. Зал взрывается аплодисментами. Илья и Шейн хлопают так яростно, как не хлопали еще ничему в своей жизни, включая их собственные голы. Дети встают, отряхиваются и кланяются. Они берутся за руки, выстраиваясь в неровную шеренгу поперек сцены, широко улыбаясь в свет софитов, а родители хлопают, радостно кричат и снимают всё на телефоны. Мадам Фурнье улыбается так широко, что ее глаза блестят от слез. Когда всё заканчивается, детей отпускают обратно к семьям. Спортзал наполняется шумом — родители выкрикивают имена, братья и сестры бегают между рядами стульев, чей-то раскапризничавшийся от усталости младенец настойчиво плачет. Илья уже на ногах, сканируя взглядом небольшую толпу детей, сбегающих со сцены. Айри несется через спортзал на полной скорости. Она буквально бросается прямо на Илью, и он ловит ее, поднимая высоко к груди. Она так крепко обвивает руками его шею, что ее маленькие пальчики впиваются в его плечи. — Папа, ты видел? — требовательно спрашивает она, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. — Ты видел меня? Я так громко сказала свою реплику! — Я всё видел, — с гордостью отвечает Илья. — Ты была лучшим ежиком. Лучшим во всем спектакле. — Я была единственным ежиком. — Именно поэтому ты и была лучшей. Она хихикает, ерзая в его руках, а затем изворачивается, чтобы дотянуться до Шейна. — Папочка! Папочка, ты меня слышал? Шейн подходит ближе, и Илья перехватывает Айри так, чтобы она сидела на сгибе одной его руки, освобождая вторую, чтобы положить ее на поясницу Шейна. Шейн тянется к дочери и нежно поправляет ободок на ее голове. Его губы сжаты, а желваки слегка двигаются, словно он физически удерживает эмоции внутри. — Я слышал каждое твое слово, — говорит Шейн, целуя ее в щечки. — Ты была идеальна, mon amour. Я так тобой горжусь. — Тебе было страшно? — спрашивает Илья. — Немножко, — предельно серьезно признается Айри. — Но потом я увидела вас с папочкой, и мне больше не было страшно. Илья оставляет поцелуй на ее макушке, прямо между фетровыми ушками. — Хочешь печенье? — спрашивает Илья у Айри, кивая в сторону стола с закусками. — У них есть печенье. — Да! — тут же отзывается Айри. — Но только без изюма. Изюм — обманщик, он только притворяется шоколадом! — Умная девочка, — хвалит Илья. Он подхватывает ее повыше на бедре и поворачивается к столу. Шейн идет рядом с ним, обнимая Илью за талию. Несколько родителей улыбаются им. Какой-то отец показывает Айри большой палец, когда они проходят мимо. Они едят отвратительное печенье, пьют пережженный кофе и слушают, как Айри пересказывает каждое мгновение спектакля во всех исчерпывающих, хаотичных подробностях. Она рассказывает им о медведе, который слишком неудачно упал, о кроте, потерявшем хвост, и о том, как мышка чуть не чихнула в самый тихий момент, но сдержалась — что, по мнению Айри, было самым героическим поступком в истории человечества. Илья ловит каждое ее слово. — Папа, — зовет Айри, похлопывая его по левой щеке. — А мы можем купить мороженое по пути домой? — Ты только что съела печенье, детка, — резонно замечает Шейн. — Для мороженого всегда самое время, — заявляет Илья. Он с вызовом смотрит на Шейна. Шейн вздыхает; уголки его губ подрагивают. — Ладно, — сдается он. — Один шарик. — Два шарика, — парирует Илья. — Один. — Полтора. — Такого не бывает. — Теперь бывает. Илья опускает руку и снова переплетает их пальцы, пока они идут к выходу из спортзала. Шейн качает головой, с улыбкой глядя на него. В лучах зимнего солнца он настолько прекрасен, что Илья всё еще не может поверить — даже спустя столько лет, — что этот человек принадлежит ему. Навсегда.

***

Бостон, Массачусетс, 18 марта 2027 года Атмосфера внутри элитного спортбара в районе Бэк-Бэй оглушает, пахнет пролитым пивом, жареной едой и чистой, нефильтрованной победой. Илья сидит в полукруглом кожаном боксе в глубине зала, потягивая газированную воду и позволяя хаотичной радости своей команды полностью захлестнуть его. Еще пять лет назад поездка в Бостон в качестве игрока «Оттава Кентаврс» означала подготовку к бойне. «Медведи» обычно разбирали их на запчасти. Но сегодня ветер переменился. Оттава задушила Бостон в их собственной зоне, вырвав безупречную победу со счетом 4:1. В преддверии апрельского плей-офф «Кентавры» комфортно расположились на втором месте в Атлантическом дивизионе, и весь состав знает, что они — реальные претенденты на кубок. — Розанов! — кричит Дайкстра от бильярдного стола, размахивая кием как мечом. — Скажи Луке, что он сфолил! Биток же со стола улетел, скажи? — Я не видел, — не моргнув глазом лжет Илья, хотя совершенно точно видел фол новичка. — Я занят. Отстаньте от меня. Он возвращает всё свое внимание телефону, прислоненному к салфетнице. На экране Шейн сидит за кухонным островком в их доме в Уэстборо, выглядя невероятно домашним и мягким в кремовом худи. Внезапно лицо их дочери захватывает камеру; ее ореховые глаза полностью заполняют кадр. — Папа! Вы победили настоящих медведей? — требовательно спрашивает она. — Я победил их всех, — говорит Илья, и по его лицу расплывается любящая улыбка. — Вынес их в одни ворота. Они меня очень испугались. — И хорошо, — твердо заявляет Айри. — Потому что медведям место в лесу. А не на льду. Шейн смеется на заднем плане; он слегка отодвигает дочь назад, чтобы тоже появиться в кадре. — Ты провел отличную игру, Рози. Твой прессинг во втором периоде был просто идеален. — Спасибо, sladkiy, — мурлычет Илья, смягчая голос специально для них. — Я скучаю. По вам обоим. — Мы тоже скучаем, — мягко отзывается Шейн. Он тянется поправить воротник худи, и это движение обнажает помолвочное кольцо на его пальце. — Хорошо повеселись с командой. И не позволяй Уайатту выбирать музыку. — Я стараюсь, — стонет Илья. — Иди спать, Холландер. Завтра я буду дома. Они прощаются, и экран гаснет. Илья секунду смотрит на собственное отражение в черном стекле; глубокое, уютное тепло разливается в груди. — Надо же. Ты и правда совсем остепенился. Илья поднимает взгляд. Рядом с его столиком стоит Светлана. Она выглядит всё такой же сногсшибательной, как и в их последнюю встречу — небрежно-стильной, словно только что сошла со страниц дерзкого эдиториала о стритстайле. Ее объемные медно-рыжие кудри красиво обрамляют лицо, а в выразительных глазах пляшут смешинки. На ней рваный белый кардиган поверх красного топа в сочетании с синими джинсами с заниженной талией и тяжелым темным пальто на плюшевой подкладке. Лицо Ильи озаряется широченной, искренней улыбкой. — Света! Он выбирается из-за стола, обхватывает ее руками и крепко обнимает, слегка отрывая от пола. Она смеется, хлопая его по широкому плечу. — Postav' menya na mesto, gigant, — ругается она по-русски, хотя обнимает его в ответ с не меньшей силой. Илья опускает ее на пол и жестом указывает на пустое место напротив себя. — Садись. Давай я угощу тебя выпивкой. Как ты? Светлана опускается на диван с непринужденной грацией. Она переходит на английский, ее акцент звучит густо и элегантно. — Я была на игре. За тобой сегодня было ужасно бесяче наблюдать. Твоя команда и правда хороша. — Мы очень хороши, — самодовольно поправляет Илья. Он подзывает официанта и заказывает для нее мартини. — Мы собираемся выиграть Кубок. — Давай без фанатизма, — дразнит она, кладя на стол руки с безупречным маникюром. — Ты выглядишь невероятно, Илья. Правда. Ты выглядишь... живым. Илья откидывается на кожаную спинку. С ней ему больше не нужно притворяться. — Я счастлив. Очень счастлив. — Я заметила. — Она с коротким кивком принимает мартини от официанта. — Итак. Шейн Холландер. Весь мир был в шоке, и всё же, почему-то, я не была. Илья усмехается. — Ты была немножко в шоке. — Я была в шоке из-за ребенка! — восклицает Светлана, прижимая руку к груди. — Илья! Дочь! У тебя есть пятилетняя дочь! А Шейн... боже мой. Это самая романтичная, самая безумная вещь, которую я когда-либо слышала в своей жизни. Я смотрела пресс-конференцию. И я плакала. Я реально плакала, а я никогда не плачу. — Я знаю, — говорит Илья; его грудь раздувается от абсолютной гордости. — Он чудо. Они оба. — Покажи, — требует она, постукивая по столу. — Я хочу на нее посмотреть. В новостях одни только размытые фотки папарацци. Илья быстро разблокирует телефон, и большой палец мгновенно открывает папку с избранным. Он полностью игнорирует идеально выверенные праздничные фотографии, находит конкретный снимок с прошлого месяца и пододвигает телефон по столу к ней. — Это моя дочь, Айри, — с гордостью говорит Илья, постучав по экрану. — На школьном спектакле. Она была ежиком. Светлана смотрит на фото. Айри стоит в центре сцены в спортзале, одетая в коричневую тунику, покрытую фетровыми треугольниками; ее щербатая улыбка ослепительно сияет, пока она отчаянно машет в камеру. Светлана прижимает ладонь ко рту, издавая радостный писк. — О, Илья. Она красавица. У нее в точности твои глаза. А посмотри на эту улыбку! Выглядит такой озорной. — Она просто ходячая катастрофа, — с гордостью заявляет Илья. — Вьет из меня веревки. У меня ноль власти в собственном доме. — Так и должно быть, — безапелляционно заявляет Светлана, возвращая ему телефон. Она делает глоток из бокала, и выражение ее лица теплеет. — Я так рада за тебя. Правда. После всего, что было с твоим отцом и твоей матерью... ты заслуживаешь семью, Илья. Илья опускает взгляд на свой стакан с водой, обводя пальцем конденсат на стенке. Упоминание о прошлом вызывает мимолетную тень, но она больше не поглощает его так, как раньше. — Мне повезло, — тихо говорит он. Затем прочищает горло и снова смотрит на нее. — Света. Раз уж мы заговорили о прошлом... мне нужно перед тобой извиниться. Насчет Микаэлы. Светлана замирает; ножка бокала с мартини зажата между ее пальцами. — Ммм? — Это был полный бардак, — продолжает Илья, и его голос тяжелеет от искреннего сожаления. — В Миннесоте. Она устроила мне разборки в баре. Была очень расстроена, накричала на меня насчет Шейна, и... всё вышло очень некрасиво. — Он хмурится. — Она твоя подруга. Мне вообще не стоило с ней встречаться, когда я всё еще был по уши влюблен в Шейна. Я был опустошен и использовал ее, чтобы почувствовать себя нормальным. Это было эгоистично. Светлана долго смотрит на него. Она не выглядит злой. На самом деле, она выглядит невероятно прагматичной. — Илья, — вкрадчиво говорит она, ставя бокал на стол. — Микаэла — королева драмы. Всегда ей была. Да, ты был эмоционально недоступен, но она тоже видела то, что хотела видеть. Она искала богатого, знаменитого спортсмена, который подарит ей сказку, а ты очень удобно подвернулся под руку. Тебе не нужно нести эту вину вечно. — Ей было очень больно, — замечает Илья. — Ей было стыдно, — поправляет Светлана, пренебрежительно махнув рукой. — И она уже пережила это. Знаешь, где она сейчас? — Нет. — В Лондоне. Только что обручилась с британским менеджером хедж-фонда, который покупает ей Cartier каждый вторник. — Светлана усмехается. — Поверь мне, она больше по тебе не плачет. Особенно теперь, когда весь мир знает, что ты бросил ее ради капитана «Монреаль Вояжерс». Из груди Ильи вырывается удивленный смешок. Последний тугой узел вины из-за ситуации с Микаэлой наконец-то распутывается, оставляя его абсолютно свободным. — Что ж. Рад за нее. — Вот именно, — говорит Светлана. Она допивает свой мартини и смотрит на серебряные часы. — Мне пора. Завтра ранняя встреча с генеральным менеджером — будем думать, как не дать вашей дурацкой команде нам забить. — Вы не сможете нас остановить, — уверенно заявляет Илья, выбираясь из-за стола, чтобы она могла встать. Светлана улыбается, застегивая тренч. Она делает шаг вперед и обнимает его еще раз, оставляя поцелуй на его щеке. — Привози как-нибудь своего канадца и myshonka в Бостон. Устроим двойное свидание. Как только освободишься от своих обязанностей папаши из пригорода. — Я подумаю об этом, — обещает Илья. Он смотрит, как она выходит из шумного, переполненного бара, и чувствует абсолютное, безграничное умиротворение.

***

На следующий день Илья отпирает входную дверь их дома вскоре после полудня. В доме стоит абсолютная тишина — первый верный признак того, что Айри уже на занятиях в подготовительном классе. Но второй признак — тот, от которого в животе Ильи всё мгновенно стягивает тяжелым, раскаленным узлом, — это запах. Воздух в прихожей густо пропитан тягучей, сиропной сладостью цветущей жимолости. С тех пор как пять лет назад Шейн родил их дочь, химия его тела безвозвратно изменилась. Свежий, едва уловимый запах зимнего мороза, присущий его юности, стал глубже, превратившись в густой цветочный мускус. И сегодня Шейн не просто источает его естественным образом; он выпускает его в воздух намеренно. Илья роняет спортивную сумку на паркет. Он перескакивает через ступеньки, следуя по невидимому следу феромонов по коридору. Доходит до хозяйской спальни, распахивает дверь, и из его легких полностью вышибает воздух. Шейн раскинулся в самом центре их огромной кровати. На нем черное худи Ильи с логотипом «Оттава Кентаврс»; темная ткань полностью поглощает его верхнюю часть тела, а рукава закатаны до локтей. И больше на нем нет абсолютно ничего. Его сильные, загорелые ноги широко раздвинуты и согнуты в коленях, открывая бесстыдный обзор на его влажное, блестящее колечко. Он уже непрерывно сочится прозрачной смазкой, пачкая темные простыни, а грудь часто вздымается от поверхностных вдохов, полных предвкушения. При одном только взгляде на него член Ильи наливается с такой яростью, что начинает болезненно ныть, упираясь в тяжелую молнию джинсов. — Ты дома, — бормочет Шейн, и его голос срывается на низкое, хриплое мурлыканье. Его карие глаза затуманены похотью; он не отрывает взгляда от застывшей, внушительной фигуры Ильи в дверном проеме. — Что всё это значит, sladkiy? — спрашивает Илья, и его голос звучит как грубый, рокочущий рык. Он шагает в комнату, захлопывая за собой дверь пинком ноги. Губы Шейна изгибаются в медленной, порочной усмешке. Он опускает руку, щедро смачивая длинные пальцы собственной влагой, и начинает медленно ласкать себя. — Я тут думал, — говорит он, не отрывая взгляда от Ильи. — Какой бы подарок сделать тебе за то, что ты размотал «Медведей». У тебя уже есть машины, деньги, чемпионский перстень. Илья замирает на краю кровати; его ореховые глаза совершенно чернеют от расширившихся зрачков, а зрение застилает первобытный жар. Он наблюдает за тем, как влажные пальцы Шейна скользят по его собственной налившейся плоти. — Так вот, — продолжает Шейн; его дыхание слегка сбивается, когда он прижимает два скользких пальца прямо к ободку своего колечка, погружая их до самых костяшек. — Я решил подарить тебе единственное, чем ты на самом деле одержим. Я позвонил родителям. Айри сегодня ночует у них. Она прыгала до потолка, когда я ей сказал. Весь дом в нашем распоряжении до завтрашнего дня. Шейн раздвигает ноги еще на долю дюйма шире, демонстрируя, как отчаянно и влажно растягивается его вход. — Трахни меня, альфа. Заполни меня. Размажь меня по постели на следующие двадцать четыре часа. Темный, гортанный рык вырывается из груди Ильи. Последние жалкие остатки его цивилизованной сдержанности разлетаются в пыль. Он срывает с себя куртку, швыряя ее на пол. За ней следует рубашка, затем джинсы и боксеры; его массивная, тяжелая эрекция вырывается на свободу, уже выделяя густые капли предсеменной жидкости. Он забирается на матрас, и пружины жалобно стонут под его внушительным весом. Шейн не ждет, пока он устроится поудобнее. Как только Илья оказывается в пределах досягаемости, Шейн приподнимается на коленях, обхватывая руками широкие бедра своего альфы. Он подается вперед и берет широкую, налившуюся багрянцем головку члена Ильи прямо в рот. — Блядь, — шипит Илья; его руки взлетают вверх, яростно зарываясь в гладкие волосы Шейна. Шейн тихо мычит, обхватив губами твердый ствол; его губы красиво и туго растягиваются, когда он заглатывает Илью до самого основания. Горячее, влажное всасывание просто сводит с ума. Шейн обводит языком чувствительную уздечку, а его горло работает в бешеном, умелом ритме, заставляя бедра Ильи непроизвольно дергаться вперед. Илья стонет, по-собственнически впиваясь большими пальцами в кожу головы Шейна, и начинает короткими, резкими толчками трахать влажный жар рта своей пары. Сладкий, одуряющий запах жимолости смешивается с мускусным ароматом его собственного возбуждения, лишая последних крупиц рассудка. — Хватит, — отрезает Илья. Он долго так не протянет. Ощущения слишком ослепительные. Ему нужно быть внутри. Он хватает Шейна за плечи, толкая его обратно на матрас. Шейн поддается охотно, приземляясь с мягким стуком, и его ноги мгновенно взлетают, чтобы обхватить талию Ильи. Илья приставляет свою толстую, сочащуюся влагой головку к утопающему в смазке входу Шейна. Тело его пары уже идеально подготовлено, оно полностью расплавилось и кричит, требуя этого вторжения. Илья крепко сжимает бедра Шейна и погружается в него одним безжалостным, неразрывным толчком. Шейн вскрикивает — высоким, надломленным звуком. Его голова откидывается назад, а внутренние стенки мгновенно смыкаются вокруг невозможной толщины члена его альфы. Дыхание вырывается из груди Ильи судорожным порывом, когда он входит до самого конца, чувствуя твердое, податливое сопротивление глубокого внутреннего кольца Шейна. — Боже, Шейн, — стонет Илья, тяжело дыша и нависая над своей парой, заключая его в клетку своих массивных рук. — Как же охуенно. Блядь, какой ты мокрый из-за меня. — Еще, — умоляет Шейн, и его ногти впиваются в плотные мышцы на спине Ильи, оставляя следы-полумесяцы. — Не останавливайся. Вбей его в меня, Рози. Илья подчиняется, как и подобает хорошему альфе. Он отстраняется до тех пор, пока тупая головка не замирает у самого входа, а затем мощно толкается бедрами вперед, снова погружаясь до самого основания. Он задает жесткий, безжалостный ритм, ведомый чистыми инстинктами и опьяняющим, сиропным запахом своей пары. Он меняет угол наклона, намеренно отыскивая то самое, невероятно чувствительное сплетение нервов глубоко внутри Шейна. Когда он попадает по нему, всё тело Шейна резко выгибается над кроватью дугой. — Да! — кричит Шейн; его руки взлетают вверх, чтобы вцепиться в темную ткань худи «Кентавров», натягивая ее на собственной груди. — Блядь, Рози, прямо туда! Илья рычит, окончательно одичав, и вколачивается в эту самую точку снова и снова. Он наблюдает за тем, как Шейн под ним рассыпается на части, закатывая глаза в чистом экстазе. Трение превращается в живой огонь. Основание члена Ильи начинает пульсировать, и болезненное напряжение в узле нарастает в ответ на отчаянные, выдаивающие сокращения внутренних мышц Шейна. Он трахает своего альфу с первобытным голодом, всецело упиваясь этой пьянящей реальностью: этот великолепный, неприступный альфа принадлежит ему, и у него впереди целая ночь, чтобы это доказать. Он хватает подол черного худи, задирая ткань вверх, чтобы она сбилась вокруг ключиц Шейна, полностью обнажая его блестящую от пота грудь. Загорелая кожа уже покрыта темными, похожими на синяки отметинами от губ Ильи, оставленными три дня назад, но этого недостаточно. Илья опускает голову, обдавая горячим дыханием дрожащую грудную клетку Шейна, и смыкает губы на одном тугом, потемневшем соске. Шейн вскрикивает, выгибая спину над матрасом. Чувствительность его сосков — это остаточное явление после беременности, физиологический рычажок, которым Илья умеет пользоваться в совершенстве. Илья ласкает затвердевший бугорок своим горячим языком, глубоко всасывая, втягивая нежную плоть в рот, в то время как его бедра продолжают свой жестокий, вбивающий ритм. — Илья... ах, блядь, пожалуйста, это слишком, — всхлипывает Шейн, выдыхая эту красивую, надломленную мольбу. Его пальцы вслепую путаются в мокрых от пота волосах Ильи, беспомощно дергая за пряди. Илья не останавливается. Он мягко прикусывает — и этот резкий щипок зубами заставляет крупную, хорошо заметную дрожь прокатиться по всему торсу Шейна, отчего его внутренние стенки судорожно сжимаются вокруг погруженного в него члена. Это внезапное, мучительно-сладкое сжатие выдаивает свежую порцию смазки из налившейся головки Ильи. Он переключает внимание на другую грудь, присасываясь к ней с голодным отчаянием, упиваясь вкусом соли и разгоряченной кожи, в то время как Шейн под ним плавится, превращаясь в податливую, скулящую лужицу, полностью поглощенный этим ослепительным удовольствием от трения. День растворяется в дымке сандала и приторно-сладкой жимолости. Они полностью теряют себя в сводящей с ума интенсивности отведенных им двадцати четырех часов. Илья берет его еще трижды, прежде чем солнце начинает клониться к закату. Он сцепляется с Шейном узлом еще два раза, вжимая свою пару в растерзанный, насквозь пропитанный смазкой матрас и заполняя его до самых краев, пока Шейн не превращается в безвольный, дрожащий комок; его голос совершенно садится от крика. От невероятного количества семени Ильи низ живота Шейна становится заметно округлым — физическое доказательство их связи. К тому моменту, когда зимние тени удлиняются и темнеют, растянувшись по полу спальни, кровать напоминает поле боя из перекрученных, влажных простыней, а Шейн с трудом может держать глаза открытыми. — Иди сюда, — мягко бормочет Илья. Безумие гона наконец-то улеглось, сменившись глубоким, собственническим рокотом удовлетворения. Он подхватывает податливое, истощенное тело Шейна на руки. Шейн тихо скулит, слабо протестуя против смены позы, и бессильно роняет голову на плечо Ильи. Теплый пол ванной комнаты согревает босые ноги Ильи. Он поворачивает латунные вентили, и огромная, глубокая ванна стремительно заполняется дымящейся, пенящейся водой. Илья ступает в чашу, надежно прижимая Шейна к груди, и медленно опускает их обоих в жар. Горячая вода приятно покалывает гиперчувствительную кожу. Шейн издает долгий, дрожащий вздох чистого облегчения; в воде его мускулистое тело становится невообразимо легким, почти невесомым. Илья устраивается у покатого бортика ванны, усаживая Шейна прямо к себе на колени. Шейн садится верхом на его мощные бедра; его покрытые смазкой, усеянные синяками и засосами внутренние стороны бедер сжимают узкую талию Ильи. Вода смывает густой слой пота и семени, закручиваясь вокруг них мутным, ароматным омутом, но она не в силах смыть отчаянную, ноющую потребность в их связи. Тишину выложенной плиткой комнаты нарушает лишь тихий плеск воды и их синхронное, рваное дыхание. Илья убирает мокрые волосы со лба Шейна; его ореховые глаза темнеют от щемящей нежности. Он смотрит на этого человека — капитана «Вояжерс», отца его щенка, абсолютный центр его вселенной — и сердце сжимается от силы этой любви. Шейн подается бедрами вперед. Он тянется вниз сквозь горячую воду, и его скользкие пальцы находят толстый, полутвердый ствол члена Ильи, направляя тупую головку обратно к своему собственному распухшему, зияющему входу. — Шейн, — говорит Илья, и его руки поднимаются, чтобы обхватить скользкую талию Шейна. — У тебя же там всё натерто до предела, sladkiy. — Мне плевать, — отвечает Шейн, и его темные глаза неотрывно смотрят на Илью. — Я хочу, чтобы ты был внутри. Я всегда хочу, чтобы ты был внутри. Под водой ощущения совершенно иные. Это восхитительное, плотное трение, глубокое, тягучее скольжение, от которого дыхание Ильи резко застревает в горле. Шейн жалобно скулит, опускаясь вниз миллиметр за мучительно медленным миллиметром, принимая твердую плоть глубоко в свое ноющее нутро. Вода мягко переливается через край ванны, когда Шейн наконец опускается до самого конца, заглатывая Илью целиком. Руки Ильи скользят вверх от талии Шейна и нежно ложатся на его лицо; большие пальцы ласково очерчивают высокие скулы. Он накрывает рот Шейна своим, целуя его, вливая в этот поцелуй всю свою любовь. Губы Шейна хранят вкус зеленого чая и одуряющую сладость их общего дыхания. Шейн начинает двигаться, плавно и тягуче вращая бедрами. Горячая, скользкая теснота его мышц идеально облегает член Ильи, вырывая из его груди глубокий, рокочущий стон. Илья толкается вверх, встречая каждое медленное, тяжелое движение Шейна вниз; это головокружительное трение рассыпается искрами чистого, незамутненного восторга внизу его живота. Акустика ванной комнаты многократно усиливает эхо плеска и влажных звуков их скользящих друг по другу тел. — Я люблю тебя, — шепчет Шейн прямо в губы Илье; его грудь тяжело вздымается, а вода плещется вокруг них. — Боже, Илья, я так сильно тебя люблю. — Моя идеальная пара, — отвечает Илья, и его голос хрипнет от переполняющих эмоций. Он легко проводит зубами по нижней губе Шейна. Он вбивается вверх, задевая ту самую сладкую точку, что вырывает высокий, красивый стон из горла Шейна. — Моя прекрасная пара. Я никогда тебя не отпущу. На этот раз возбуждение нарастает медленно, накатывая словно прилив чистого наслаждения, а не обрушиваясь внезапным взрывом. Они мерно покачиваются в исходящей паром воде, полностью растворившись друг в друге, обмениваясь тихими, бесстыдными похвалами и глубокими, жадными поцелуями, пока натянутая струна напряжения глубоко внутри Ильи наконец не лопается. Разрядка накрывает его, и он со стоном выдыхает имя Шейна в густой от пара воздух; его бедра замирают в глубоком толчке, когда он затапливает Шейна очередной обжигающей волной, навсегда заявляя свои права на единственную душу, которая ему когда-либо была нужна.

***

Монреаль, 23 марта 2027 года Шейн никогда не был особенно хорош в сюрпризах, но этот он планировал целых шесть недель. В последний раз, когда они обсуждали брак, всё обернулось катастрофой. Шейн хочет попробовать еще раз. Он хочет всё сделать правильно. Он хочет сделать это с ясной головой, в их собственном доме, без тени Кроуэлла, нависающей над ними. Кольцо прямо сейчас лежит в глубине его ящика с носками, надежно спрятанное в бархатной коробочке. Он купил его у частного ювелира в центре Монреаля, принимающего только по предварительной записи, и потратил целый день, мучительно выбирая дизайн. Это широкий ободок из матовой платины — именно те тяжелые, неброские украшения, которые так любит Илья. Но главное — это то, что внутри. На внутренней стороне кольца, там, где металл будет касаться кожи и никто другой этого не увидит, выгравированы координаты домика у озера в Оттаве — того самого места, где они впервые по-настоящему вели себя как пара, места, где Илья сделал ему предложение пять лет назад, и места, где Шейн разбил ему сердце. План прост. Сейчас «Кентавры» завершают изматывающую трехматчевую выездную серию по Калифорнии, и Илья вылетает обратно в Оттаву сегодня вечером. У «Вояжерс» Шейна как раз очень удачно выдался четырехдневный перерыв между домашними играми. Дом уже вылизан до блеска. Шейн заказал стейки у любимого мясника Ильи на рынке Байуорд, купил до смешного дорогую бутылку красного вина и попросил маму забрать Айри к себе на ночь. Он собирается приготовить ужин, разжечь камин, и когда Илья, измотанный и соскучившийся по семье, переступит порог, Шейн опустится на одно колено прямо в прихожей. Это идеальный план. Всё идет как по маслу ровно до двух часов дня, когда Шейн с медленным, леденящим ужасом осознает, что просто не справится. Он стоит в раздевалке тренировочной базы «Вояжерс», зашнуровывая коньки перед дневной сессией, когда его накрывает тошнота. Запах раздевалки — обычно представляющий собой просто смесь пота, спортивной ленты и холодного воздуха — внезапно кажется гнилостным. А конкретно — запах других альф в комнате. Феромоны Джей-Джея отдают жженой резиной. Обычно мягкий, хвойный запах Хейдена провоцирует у Шейна жестокий приступ тошноты. Шейн роняет шнурки. Он зажимает рот рукой, вскакивает со скамейки и несется в туалет. Он едва успевает добежать до кабинки, прежде чем его жестоко рвет утренним протеиновым коктейлем. Он остается там на двадцать минут, дрожа и прижимаясь к холодному фарфору, совершенно не в силах отдышаться. Каждый раз, когда дверь раздевалки открывается и внутрь залетает очередная волна альфа-феромонов, Шейн снова заходится в мучительных сухих спазмах. — Холландер? — эхом разносится от дверей встревоженный голос Трамбле. — Кэп, ты там в порядке? — Нет, — с трудом выдавливает Шейн, спуская воду и тяжело наваливаясь на стенку кабинки. — Кажется... кажется, это желудочный грипп. Я не смогу... сегодня я не выйду на лед. Его немедленно отправляют домой. К тому времени, когда Шейн умудряется довезти свою Audi обратно в Уэстборо, всё его тело ноет от боли. В голове пульсирует тупое, тяжелое давление, а кожа горит неестественным жаром. Он практически вползает через входную дверь, стягивая куртку и бросая ее прямо на пол. И проверяет телефон.

***

14:45

Илья Розанов: «Сажусь в самолет. Хейден написал мне, что ты ушел с тренировки пораньше? Что случилось? Ты травмирован?»

Шейн морщится, быстро набирая ответ.

15:10

«Без травм». «Просто очень сильный желудочный грипп. Чувствую себя ужасно». «Прости меня, Рози». «Стейки в холодильнике».

Илья Розанов: «К черту стейки».

«Иди в кровать. Буду дома через шесть часов. Пей воду».

Шейн тащит себя вверх по лестнице, злясь на собственную физиологию до абсолютной ярости. Шесть недель планирования, идеальное кольцо лежит прямо здесь, в его ящике, а он проведет этот вечер, обливаясь потом в футболке и задыхаясь от тошноты. Следующие несколько часов он проводит в абсолютных страданиях. Он заставляет себя доехать до детского сада, чтобы забрать Айри, вцепившись в руль мертвой хваткой и дыша исключительно через рот, потому что запах кожаного салона внезапно стал казаться невыносимым. Айри, почувствовав, что ему плохо, ведет себя на удивление послушно, тихо сидя в гостиной и смотря мультики, пока Шейн сворачивается в жалкий клубочек на диване с холодным компрессом на лбу. В 20:30 в замке входной двери наконец поворачивается ключ. — Шейн? — отчаянно зовет голос Ильи. Тяжелые шаги грохочут по коридору. Илья бросает сумку прямо в дверном проеме гостиной. Ему хватает одного взгляда на Шейна, сжавшегося на диване, чтобы пересечь комнату в три огромных шага. — Илья, — хрипит Шейн, пытаясь сесть, но комната перед глазами начинает дико вращаться. — Не двигайся, — приказывает Илья, падая на колени рядом с диваном. Он прижимает свою большую, прохладную ладонь ко лбу Шейна; его ореховые глаза темнеют от беспокойства. — Ты весь горишь. Твой запах сейчас просто с ума сошел, sladkiy. Шейн тихо скулит, ластясь к прохладному прикосновению. Краем сознания он понимает, что собственные феромоны выплескиваются из него густыми, приторно-сладкими волнами. Они заполняют собой всю комнату, от них буквально нечем дышать. Илья хмурится; его ноздри расширяются, когда он с шумом втягивает воздух. — Шейн. У тебя начинается гон? — Нет, — стонет Шейн, закрывая глаза рукой. — До моего гона еще три месяца. Это просто... это вирус. У меня всё болит. — Понял. Тише, я держу тебя. — Илья встает. Он всё еще в своем дорожном костюме, галстук ослаблен на широкой шее. — Я уложу Айри спать, а потом позабочусь о тебе. Час спустя Шейна заботливо укутывают в их огромной постели. Илья буквально принес его наверх на руках, раздел, стянув потную одежду, и надел на него одну из своих собственных объемных, мягких хлопковых футболок коричневого цвета. Естественный запах Ильи — сандал — единственное, от чего Шейна не тянет блевать. На самом деле, это единственное, что заставляет его чувствовать себя в безопасности. Илья забирается в кровать рядом с ним, притягивая Шейна к своей груди. Он обвивает руками дрожащее тело Шейна, зарываясь носом в его волосы. — Прости меня, — жалобно шепчет Шейн, утыкаясь лицом в ключицу Ильи. — За то, что заболел? — рокочет Илья. — Не будь идиотом. Ты не умеешь контролировать микробы. — Нет, — всхлипывает Шейн, чувствуя внезапное, нелепое покалывание слез на глазах. Его эмоции абсолютно вышли из-под контроля. — Прости меня, потому что... сегодня должен был быть особенный день. У меня был целый план. Рука Ильи замирает на спине Шейна. — План? — Я купил стейки, — бормочет Шейн, крепко зажмуриваясь. — Я собирался разжечь камин. Я собирался ждать тебя в прихожей. — Он делает судорожный вдох; горло болезненно сжимается. — Я собирался сделать тебе предложение. — Шейн... — потрясенно выдыхает Илья; его челюсть отвисает от шока. — Кольцо лежит в ящике с моими носками, — продолжает Шейн, выглядя сейчас совершенно жалко, а слезы по-настоящему скатываются с его ресниц. — В бархатной коробочке за черными классическими носками. Я хотел сделать всё правильно в этот раз. Я хотел, чтобы всё было идеально. А теперь я валяюсь тут весь потный, и меня стошнило прямо в раздевалке. Илья приходит в движение. Он осторожно высвобождается из объятий Шейна, откидывает одеяло и широким шагом пересекает спальню, направляясь к комоду Шейна. Резко выдвигает нижний ящик; его огромные руки роются в носках, пока он не вытаскивает маленькую квадратную бархатную коробочку. Илья медленно возвращается к кровати. Садится на край матраса, держа коробочку на ладони так, словно это взведенная бомба. Он откидывает крышку и смотрит на кольцо. Смотрит на него целую, долгую минуту. А когда он наконец поднимает взгляд на Шейна, его ореховые глаза абсолютно блестят от слез. — Выйдешь за меня? — выдавливает Илья севшим голосом. Шейн приподнимается, прислоняясь спиной к изголовью кровати; его голова кружится, но сердце буквально разрывается от любви к этому прекрасному мужчине, сидящему на краю их постели. — Да, — мягко произносит Шейн. — Потому что я люблю тебя. Потому что ты лучший отец на свете, и ты моя истинная пара, и я хочу провести остаток своей жизни, пытаясь компенсировать те десять лет, что заставил тебя ждать. Илья Григорьевич Розанов... ты выйдешь за меня? Всё это выглядит абсолютно нелепо. На Шейне растянутая футболка, его волосы влажные от пота, и его бьет дрожь. Но лицо Ильи дрогнуло, расплываясь в невероятно красивой улыбке. — Да, — горячо выдыхает Илья. — Да, я выйду за тебя, придурок. Шейн медленно достает кольцо из коробочки. Он надевает тяжелый платиновый ободок на безымянный палец левой руки Ильи. Оно сидит идеально. Илья ползет вверх по матрасу, заключая Шейна в кольцо рук, и наклоняется, чтобы накрыть его губы влажным, отчаянным поцелуем. Шейн обвивает руками мощную шею Ильи, притягивая его ближе, позволяя радости этого момента полностью захлестнуть его ноющее тело. А затем его желудок делает мертвую петлю. Шейн резко отрывается от его губ, отталкивая Илью в грудь. — Ванная, — выдыхает он. Илья мгновенно отшатывается в сторону. Шейн практически вышвыривает себя из кровати и несется в смежную ванную; он падает на колени перед унитазом как раз вовремя, чтобы выблевать тот маленький стакан воды, который выпил чуть раньше. — Блядь, — стонет Шейн, прижимаясь горячим лбом к прохладному фарфоровому ободку. Илья оказывается прямо за ним. Он опускается на колени на коврик для ванной, и его большая рука начинает вычерчивать успокаивающие круги между лопатками Шейна. — Дыши, sladkiy, — мягко бормочет Илья. — Всё хорошо. Я здесь. Шейн заходится еще в одном мучительном сухом спазме, всё его тело сотрясает крупная дрожь, прежде чем он бессильно откидывается на грудь Ильи. Он абсолютно истощен. — Это худшее предложение руки и сердца в истории, — говорит Шейн. Илья издает тихий, рокочущий смешок и оставляет поцелуй на влажном виске Шейна. — Это самое лучшее предложение. Но, Шейн... посмотри на меня. Шейн устало поворачивает голову. Ореховые глаза Ильи предельно сосредоточенно сканируют раскрасневшееся лицо партнера. — Ты сказал, что до твоего гона еще три месяца. — Так и есть, — защищаясь, отвечает Шейн. — Теперь он у меня только раз в год. Ты же знаешь. Мой цикл полностью изменился после рождения Айри. — Да, — медленно произносит Илья, не убирая руку со спины Шейна. — Но твои феромоны прямо сейчас просто с ума сходят. Тебя рвет. Ты плачешь. И ты сказал, что от запаха других альф тебя тошнит. Рот Шейна приоткрывается. Его уставший мозг с трудом пытается связать воедино факты, которые Илья раскладывает перед ним. — Да. Это вирус. — Шейн, — мягко зовет Илья; его большой палец нежно поглаживает затылок Шейна. — Когда мы в последний раз предохранялись? Шейн смотрит на него, абсолютно ничего не понимая. Ответ — почти никогда? Да. Они почти не пользовались защитой с тех пор, как снова сошлись. Атавистическая реверсия должна быть аномалией «один на миллион». Доктор Тейлор практически гарантировала им, что шансы на вторую беременность, даже с истинной парой, статистически невозможны без медицинского вмешательства. — Нет, — Шейн качает головой. — Нет, Илья. Это... доктор сказала — два процента. Она сказала, что это практически невозможно. — Два процента — это не ноль, — отвечает Илья, повторяя ту самую фразу, которую произнес в ночь, когда Шейн рыдал у него на руках из-за диагноза. — Илья, плей-офф начинается через две недели, — слабо спорит Шейн, и в его голосе внезапно прорезается паника. — Я не могу быть... это просто грипп. Илья не спорит. Он встает, поднимает Шейна с пола и практически на руках относит обратно в кровать. Укладывает его на подушки, натягивая пуховое одеяло до самой груди. — Оставайся здесь, — мягко командует Илья. — Не двигайся. — Ты куда? — В аптеку, — отвечает Илья, уже хватая ключи от машины с комода. — Буду через десять минут. Он возвращается через восемь. Он слегка запыхался, волосы растрепаны ветром, а в руке он сжимает маленький белый бумажный пакет из круглосуточной аптеки вниз по улице. Он опускается на колени перед Шейном, вытаскивая из пакета розовую картонную коробочку. Быстрыми движениями вскрывает упаковку и достает пластиковый тест. — Вот, — тихо говорит Илья, протягивая его. Шейн смотрит на пластиковую палочку так, словно это ядовитая змея. Его руки дрожат так сильно, что он едва может ее удержать. — Илья, — тянет Шейн. — А что, если он отрицательный? Что, если я просто заболел, и мы зря обнадеживаем себя? Мысль о беременности во время плей-офф пугает до одури, но мысль о том, что тест окажется отрицательным — осознание того, что он просто болен и что у них не будет еще одного ребенка, — внезапно ощущается как сокрушительное разочарование. — Если отрицательный — значит, у тебя желудочный вирус, и завтра я сварю тебе суп, — твердо отвечает Илья, не сводя глаз с лица Шейна. — Но тебе нужно знать. Шейн тяжело сглатывает. Он берет тест, поднимается на дрожащих ногах и идет к унитазу. Поворачивается к Илье спиной, неуклюже возясь с одеждой, и делает всё, что нужно. Закончив, он надевает колпачок, но просто не может заставить себя посмотреть на результат. Он протягивает его назад, не глядя. Илья бережно забирает его из его рук. Шейн поворачивается, тяжело опираясь на столешницу раковины; сердце бешено колотится в ушах. Он смотрит, как Илья кладет пластиковый тест ровно на мраморную поверхность. — Три минуты, — говорит Илья. Они стоят в ванной в абсолютной тишине. Шейн неотрывно смотрит в пол, а его мозг лихорадочно прокручивает все возможные сценарии. — Я не знаю, что мы будем делать, если это правда, — нервно тараторит он. — Террио просто сойдет с ума. Пресса слетит с катушек. Мы только-только сменили имя Айри. Мы даже свадьбу еще не спланировали. А моя диета — вчера я выпил Ред Булл, Илья, это навредит ребенку? — Шейн, — мягко зовет Илья. — И моя экипировка на меня не налезет, — продолжает Шейн, и его голос срывается в панику. — Я не смогу играть в плей-офф, если беременен, лига этого не позволит. Это слишком большой риск. С меня снимут капитанскую нашивку, они скажут, что я уязвим... Илья издает долгий, тяжелый выдох. — Отрицательный, — говорит он. Крошечный уголек надежды мгновенно гаснет. Шейн смотрит на свое бледное отражение в зеркале. — Ясно, — сдавленно произносит он. — Ну конечно. Я же говорил. Это просто... это просто грипп. Всё в порядке. Он пытается выйти из ванной и спрятаться под одеялом, но Илья перехватывает его за предплечье, надежно удерживая на месте. — Это нормально. В смысле, это даже хорошо. У нас плей-офф. Я бы всё равно не смог отсиживаться на скамейке. Я нужен команде. Это абсолютно нормально. Это просто значит, что у меня сильный желудочный вирус. — Он пытается улыбнуться, но его нижняя губа начинает отчаянно дрожать. Горячая слеза срывается с ресниц, прочерчивая влажную дорожку по щеке. Он поспешно смахивает ее, но тут же падает еще одна. Он плачет по ребенку, которого не существует. — У нас уже есть Айри, — говорит Шейн, и его голос срывается на мокрый всхлип. — Нам и так очень повезло. Значит, еще не время. Я в порядке, Илья, я правда в порядке... — Шейн, — мягко шепчет Илья. — Я в порядке, — настаивает Шейн, яростно вытирая щеки. — Я просто устал. Мне просто нужно поспать. — Шейн, — снова зовет Илья, и его голос слегка ломается. Он поворачивает Шейна в своих руках, заставляя свою пару посмотреть на него. Ореховые глаза Ильи абсолютно красные. По его собственным щекам текут слезы. Он поднимает маленький пластиковый тест, держа его между ними. — Я соврал, — говорит он, и его лицо озаряется ослепительной, надломленной улыбкой. — Он положительный, sladkiy. Шейн моргает сквозь слезы, совершенно сбитый с толку. Цифровой экран ярко светится. На нем написано: «Беременен». Шейн пялится на это слово. Мозг отказывается это обрабатывать. Он переводит взгляд с теста на Илью и обратно на тест. — Прости меня, пожалуйста, — говорит Илья, оставляя отчаянные, лихорадочные поцелуи на лбу Шейна, затем на его щеке, затем на губах. — Ты беременен. У нас будет щенок, dorogoy. Еще один щенок. Ты делаешь меня самым счастливым человеком на земле. Его кулаки тут же обрушиваются на плотные мышцы груди Ильи. Шлепок, затем удар, слабый и беспорядочный; зрение полностью затуманивается от свежих слез. — Зачем ты это сделал?! — всхлипывает Шейн, ударяя по широкому плечу Ильи. — Ах ты ж ублюдок! Зачем ты сказал, что он отрицательный? Илья легко принимает эти удары; его огромные руки поднимаются, чтобы мягко, но твердо перехватить запястья Шейна, прижимая его раскрытые ладони прямо к своей собственной бешено бьющейся груди. — Потому что тебя понесло, Холландер, — отвечает Илья. — Ты начал паниковать из-за плей-офф. Шейн громко шмыгает носом, отчаянно вырываясь из железной хватки своего альфы. — То есть ты мне соврал? — Мне нужно было увидеть, — объясняет Илья, делая шаг вперед, пока его внушительные габариты не заставляют Шейна отступить, надежно прижимая его к краю столешницы в ванной. — Мне нужно было знать, напугал ли тебя только неподходящий момент, или ты действительно не хотел этого щенка. Если бы тест оказался отрицательным и ты бы выдохнул с облегчением... я бы больше никогда не заговорил об этом. Я бы никогда не взвалил на тебя это бремя насильно, Шейн. Я должен был убедиться. Но ты заплакал. — Большие пальцы Ильи поглаживают точки на запястьях Шейна, где бешено бьется пульс. — Ты был совершенно раздавлен. — Я хочу его, — в голос рыдает Шейн. Его колени наконец-то подкашиваются, остатки сил покидают тело, и он валится вперед. Он утыкается мокрым лицом в шею Ильи, яростно обвивая руками широкие плечи своего альфы. — Боже, Илья, я хочу нашего ребенка. Я так сильно его хочу. Илья стискивает его в объятиях. Он обхватывает дрожащее тело Шейна, слегка отрывая его от пола, удерживая от того, чтобы окончательно рассыпаться на части. — Я знаю, — выдыхает Илья в его влажные волосы, и его собственный голос ломается. — Я тоже, sladkiy. Так сильно. Шейн запрокидывает голову; его щеки блестят от слез, а губы вслепую ищут рот Ильи. Илья встречает его на полпути. Шейн приоткрывает губы с влажным вдохом, и язык Ильи проникает внутрь, глубоко и требовательно. Рот его альфы обжигает как клеймо — горячий и всепоглощающий. Шейн отвечает на поцелуй с отчаянной, дикой страстью; остаточная тошнота полностью стирается этой всеобъемлющей радостью. Илья не разрывает поцелуй, подхватывая Шейна под колени и без малейших усилий поднимая с пола ванной. Шейн обвивает ногами узкую талию Ильи, цепляясь за широкие плечи своего альфы, пока тот несет его обратно в полутемную, пропитанную их запахами спальню. — Моя прекрасная пара, — бормочет Илья прямо в его припухшие губы, захватывая нижнюю губу Шейна зубами и оттягивая ее с легким нажимом, который пускает разряд жидкого жара по низу живота Шейна. — Моя идеальная пара. Будешь таким круглым и тяжелым от моего щенка. Шейн вздрагивает, очередная слеза скатывается по его щеке, но эта вызвана чистым, абсолютным блаженством. Он проводит большими пальцами по сильному, покрытому жесткой щетиной изгибу челюсти Ильи, притягивая его обратно к себе. — Целуй меня, — выдыхает Шейн, отчаянно нуждаясь в трении губ своей пары. — Просто продолжай меня целовать. Илья бросает его в самый центр огромной кровати. Растянутая коричневая футболка задирается до подмышек Шейна, обнажая длинную, великолепную линию его торса. Шейн голодным взглядом наблюдает за тем, как Илья избавляется от одежды тремя яростными, рваными движениями, отшвыривая брюки и боксеры на пол. Его член вырывается на свободу, уже плача горячим предсеменем, капли которого стекают по толстым венам ствола. Мужчина, стоящий перед ним, — это шедевр потрясающей альфа-генетики, рядом с которым даже мрамор Микеланджело пошел бы трещинами от зависти. Взгляд Шейна скользит по рельефным мышцам пресса Ильи вверх, к его широким плечам. Густые волосы дико растрепаны, пряди падают на лоб, обрамляя резкое, сурово-красивое лицо. Темная тень жесткой щетины покрывает сильную, непреклонную челюсть, подчеркивая острые углы скул и привлекая внимание прямо к этим пронзительным, невероятно выразительным ореховым глазам — глазам, которые прямо сейчас расширены от похоти и обожания. Он уже выносил щенка этого прекрасного альфы, привел в этот мир их идеальную дочь, а теперь, по какому-то немыслимому чуду, он сделает это снова. Илья забирается на матрас. Но вместо того, чтобы сразу накрыть Шейна собой, он опускает голову к его дрожащим бедрам. Илья оставляет влажные поцелуи с приоткрытым ртом на чувствительной коже внутренней стороны бедер Шейна. Он обводит истерзанную плоть своим горячим языком, слизывая смазку прямо у самого входа, но не проникая внутрь — он поклоняется самому телу, в котором растет его ребенок. Шейн роняет голову на подушки, и мягкая, абсолютно блаженная улыбка расползается по его лицу. Он чувствует себя всецело обожаемым. — Повернись для меня, sladkiy, — мурлычет Илья. Он бережно поворачивает Шейна на бок, устраивая податливые руки и ноги своей пары с собственнической нежностью. Илья прижимается массивной грудью к позвоночнику Шейна, надежно заключая его в клетку своего тела. Закидывает свое бедро поверх бедра Шейна, приподнимая его ногу, чтобы раскрыть его как можно шире. — Илья, — выдыхает Шейн, вслепую тянясь за спину, чтобы ухватиться за бедро Ильи и найти опору. — Я держу тебя, — хрипло отзывается Илья. Он направляет свою тупую, мокрую головку к сочащемуся смазкой входу Шейна и погружается в гостеприимный жар одним неразрывным толчком. — Moy beremennyy istinnyy, — шепчет Илья по-русски прямо в самое ухо Шейна. — Moy. Скольжение дается без малейших усилий. Шейн вскрикивает, роняя голову на широкое плечо Ильи, а его внутренние стенки идут рябью и судорожно сжимаются вокруг этого массивного вторжения. — Блядь, Рози, — красиво всхлипывает он, подаваясь бедрами назад, чтобы принять в себя еще больше этой тяжелой длины. — Да. Глубже. — Как же хорошо ты принимаешь мой член, — хвалит Илья, задавая глубокий, тягучий ритм. — Ты ведь уже вьешь там гнездо для моего щенка, да? Мой идеальный, красивый мальчик. Буду трахать свою беременную пару, пока все мысли из головы не выбью. Шейн откидывает бедра назад, принимая толстый член своего альфы так глубоко, как только возможно. — Да, — стонет он, путаясь пальцами во влажных простынях. — Твой щенок, Рози. Только твой. Рука Ильи скользит ниже, захватывая сочащийся, пульсирующий член Шейна, лаская его в идеальном ритме со своими глубокими, вбивающими толчками. — Будешь таким круглым, — грязно хвалит Илья; его зубы задевают чувствительную кожу на затылке Шейна. — Заполню тебя, буду беречь тебя. Ты мой, Шейн. Моя семья. Физическое удовольствие ослепляет, но именно эмоциональный накал с силой толкает Шейна за грань. Каждый толчок — это обещание, залог их общего будущего. Шейн рассыпается на части с громким, пронзительным криком; его разрядка горячо проливается на ласкающую руку Ильи. Внутренние стенки Шейна яростно сокращаются вокруг толстого, пульсирующего члена, глубоко погруженного в него, отчаянно пытаясь выдоить своего альфу. Основание члена Ильи стремительно наливается, тяжелый узел опасно раздувается у самого входа Шейна. Но вместо того, чтобы рвануться вперед и сцепиться с ним, Илья внезапно до синяков впивается пальцами в бедра Шейна и резко дергается назад. Он полностью выходит из него. Горячие, густые струи семени пачкают верхнюю часть бедер Шейна и истерзанные простыни, минуя матку. Шейн скулит от этой внезапной пустоты; он подается бедрами назад, вслепую ища этот жар. — Чшш, — тяжело дышит Илья, тут же подаваясь вперед, чтобы накрыть дрожащее тело Шейна, крепко прижимая его к себе со спины. Он оставляет долгий, успокаивающий поцелуй на виске Шейна. — Я знаю. Я знаю, что ты этого хочешь. Но мы должны беречь малыша. Шейн всхлипывает; его тело всё еще сильно дрожит от остаточных спазмов оргазма. — Но... — Теперь ты беременен, — бормочет Илья; его большая, влажная от пота рука скользит обратно, чтобы мягко, оберегающим жестом лечь на живот Шейна. — Доктор Тейлор предупреждала нас в прошлый раз. Узел слишком агрессивен для первого триместра. Сперва мы защищаем щенка. Всегда. Шейн тает, расслабляясь от обжигающего жара груди Ильи; мимолетное, инстинктивное разочарование полностью смывается всепоглощающей волной любви. Илья уже полностью отдался своим защитным инстинктам альфы, ставя благополучие их нерожденного ребенка выше собственных первобытных порывов, и Шейн еще никогда не чувствовал себя настолько защищенным. Они лежат в тихой спальне, их дыхание медленно выравнивается. — Мы должны сказать Айри, — шепчет Шейн после долгой тишины, и уставшая, абсолютно блаженная улыбка трогает его губы. — Она же потребует назвать ребенка Немо. Илья тихо смеется. — Она будет лучшей старшей сестрой. Настоящим командиром. Никого к тебе не подпустит. У нас по дому будут носиться две маленькие катастрофы. Шейн закрывает глаза; реальность наконец-то начинает просачиваться в их уютный кокон счастья. — Плей-офф, — сокрушенно выдыхает он. — Террио хватит удар. — Пусть, — счастливо рычит Илья, целуя Шейна в затылок. — Пусть хоть всю лигу хватит удар. Ты не выйдешь на лед. Я заверну тебя в пупырчатую пленку на все девять месяцев.