Любовь во тьме

Положительный. Беременен. Шейн лежит в темноте и думает об этом. Слушая медленно затихающее дыхание Ильи, переходящее во что-то глубокое и ровное. Слушая отдаленный гул включившегося обогревателя. Это слово продолжает тихо пульсировать в центре его груди, снова и снова, словно крошечный фейерверк паники и радости, который упорно отказывается гаснуть. Он всегда был планировщиком. Он распланировал сегодняшний вечер. Стейки, вино, кольцо, спрятанное за черными классическими носками, словно он какой-то главный герой романа Джейн Остин, прячущий любовные письма. Он прокрутил весь этот вечер в голове от и до, а вместо этого провел его, задыхаясь от рвоты над унитазом и рыдая навзрыд на полу в ванной, пока его парень — жених, боже — держал в руках тест на беременность и лгал ему в лицо. Шейн, к слову, никогда этого не забудет. Эту ложь. Он припомнит ему это на их свадьбе. Он будет припоминать это на каждом праздничном ужине в честь годовщины до конца их дней. В девяносто лет он будет сидеть где-нибудь на веранде, повернется к Илье и скажет: «А помнишь, как ты сказал мне, что тест отрицательный, и у меня случился полный нервный срыв на коврике в ванной?», а Илья ответит: «Ты всё еще об этом вспоминаешь?», на что Шейн скажет: «Я буду припоминать тебе это даже на том свете». Он осторожно переворачивается на бок, стараясь не разбудить очень крупного, очень чутко спящего хищника. Рука Ильи рефлекторно сжимается на его талии, ладонь плотнее прижимается к животу Шейна, и Шейн замирает, ожидая, пока дыхание Ильи снова не выровняется. Рука на его животе. Она находится там примерно с одиннадцати пятнадцати, и Шейн подозревает, что она останется там на всю ночь, на всё утро, на каждый последующий месяц вплоть до рождения ребенка, а возможно, и на несколько лет после. Илья станет абсолютно невыносимым в этом плане. Шейн уже знает это, потому что помнит его попытку завернуть их трехлетнюю дочь в пупырчатую пленку перед походом на детскую площадку. Илья будет ходить за ним по пятам по всему дому. Он прочитает каждую книгу о беременности, когда-либо изданную на английском и русском языках. Он будет заявляться на тренировки Шейна с протеиновыми коктейлями и непрошеными лекциями о водном балансе, товарищи по команде станут свидетелями этого, и Шейн умрет от стыда примерно триста раз за время, оставшееся до появления малыша на свет. Он накрывает руку Ильи своей. Под их сложенными ладонями его живот плоский. Нормальный. Абсолютно ничем не примечательный. И всё же обычным он совершенно не кажется. Шейн осторожно выдыхает через нос. Он уже любит его. Он этого не ожидал. Этой внезапности, этой всепоглощающей мощи. Он всю жизнь был осторожным. А потом скопление клеток размером с кунжутное семечко взломало все рациональные системы в его организме и заявило: «Нет, вообще-то ты любишь меня безоговорочно, вступает в силу немедленно, обсуждению не подлежит». Прямо сейчас это происходит снова. Глаза Шейна болезненно щиплет. Он быстро моргает, злясь на самого себя, потому что за сегодняшний вечер он уже плакал больше, чем за весь предыдущий календарный год, а его тело, судя по всему, не намерено останавливаться. Его гормоны уже устроили рейдерский захват. К следующей неделе он, вероятно, будет рыдать над рекламой хлопьев. Завтра днем он заберет Айри из садика. Пристегнет ее в автокресле, уберет с ее лица выбившуюся темную кудряшку и будет сидеть там, храня тайну, которая вот-вот полностью перевернет ее вселенную. Она станет старшей сестрой. У нее абсолютно точно будет мнение на этот счет. Громкое, бескомпромиссное мнение. Неизбежно она потребует объяснить, откуда именно берется этот ребенок, а это значит, что теперь Шейну предстоит объяснять сложную биологию атавистической реверсии пятилетнему ребенку — настоящее минное поле, пройти по которому, честно говоря, звучит куда страшнее, чем объясниться перед всей Национальной хоккейной лигой. Она захочет дать ребенку имя. Шейн уже знает это с идеальной ясностью. У нее будут предложения, и эти предложения будут состоять исключительно из имен мультяшных персонажей и морских животных, и она будет отстаивать каждое из них с полной убежденностью. Он коротко задумывается о том, как будет выглядеть малыш. Будут ли у него ореховые глаза Ильи или карие глаза Шейна. Унаследует ли он светлые волосы Розанова или темную масть Холландеров. Придет ли он в этот мир с нелепо идеальными точеными скулами Ильи, или ему достанется лицо Шейна, которое ESPN однажды описал как «архитектурно выверенное» — Шейн до сих пор не уверен, было ли это комплиментом. Это не имеет значения. Никакого значения. Шейн уже любит их ребенка с совершенно иррациональной уверенностью, которая, видимо, идет в базовой комплектации с его специфическими биологическими настройками. Он снова осторожно перекатывается на спину. Рука Ильи скользит вместе с ним, сохраняя свою позицию на его пупке. Два процента. Так сказала доктор Тейлор. Она сидела за столом в своем кабинете: «Вероятность второй спонтанной атавистической беременности, даже между подтвержденными истинными парами, составляет примерно два процента без медицинского вмешательства». И Шейн принял это. Вот только, судя по всему, «два процента» означало «сюрприз». «Два процента» означало: «Ах ты ж абсолютный дурак, ты что, думал, статистика — это гарантия? Думал, твое тело будет сверяться с электронной таблицей, прежде чем делать всё, что ему вздумается?» Шейн почти смеется. Он сильно сжимает губы, запечатывая звук внутри, потому что если он рассмеется сейчас, то разбудит Илью, а если Илья проснется, он захочет узнать, что тут смешного, и Шейну придется объяснять, что ничего смешного нет, что он смеется, потому что он в ужасе, в эйфории, его всё еще слегка тошнит, а еще потому, что чувство юмора у вселенной, откровенно говоря, инфантильное. Затем ему на ум приходит плей-офф. Первый раунд начинается шестнадцатого апреля. Монреаль, скорее всего, выйдет на «Бостон Беарз» или «Нью-Йорк Адмиралс». Шейн неделями визуализировал эти расклады по сетке, изучал видео, отрабатывал упражнения на льду, доводя свое тело до звенящего пика формы. А теперь в его животе сидит маковое зернышко, которое вот-вот перечеркнет всё это. Террио просто сойдет с ума. Шейн уже представляет себе вену на виске своего тренера, ту самую, что вздувается, когда он злится — то есть пульсирует почти всегда. Террио едва пережил первое разоблачение. Это разоблачение может реально его убить. Шейн чувствует крошечное, злорадное удовлетворение от этой мысли, и тут же чувствует вину за это. Нет. Не чувствует. Он вообще не чувствует никакой вины. Илья шевелится рядом с ним, бормоча что-то по-русски, похожее то ли на ласковое прозвище, то ли на жалобу на термостат. Его пальцы подрагивают на животе Шейна, а затем он снова затихает, его дыхание становится глубоким и медленным. Шейн долго смотрит на него. Резкая линия челюсти. Нелепый размах ресниц — они длиннее, чем вообще имеют право быть у профессионального хоккеиста. Платиновое кольцо на его левой руке. Его жених. Отец его детей. Эмоции подступают к горлу от одной этой мысли. Он чуть сильнее прижимает свою руку к руке Ильи, надежно удерживая их обе поверх того места, где находится их второй ребенок. Он засыпает около двух часов ночи, а в пять тринадцать просыпается, чтобы снова выблевать всё содержимое желудка. В этот раз, по крайней мере, он добирается до ванной, не разбудив Илью, что является маленьким чудом, учитывая, что его пара спит как человек, натренировавший свое подсознание обнаруживать угрозы в радиусе пары метров. Шейн стоит на коленях на полу с подогревом, одной рукой опираясь на край унитаза, а другую плотно прижав к животу, и ждет, пока приступ пройдет. В конце концов, он проходит. Он полощет рот, дважды чистит зубы, выпивает стакан воды и целую минуту смотрит на себя в зеркало. Его темно-карие глаза налиты кровью, загорелая кожа приобрела сероватый оттенок, а черные волосы торчат под дикими углами. На ключице виднеется маленькая красноватая отметина от губ Ильи, которую Шейн обводит кончиком пальца. Тест на беременность всё еще лежит на мраморной столешнице. Шейн берет его в руки. Цифровой экран погас, но он кристально ясно помнит это слово. Он кладет тест обратно и возвращается в кровать. Илья уже не спит. Он опирается на один локоть, провожая Шейна взглядом сквозь полутемную спальню с предельной концентрацией. — Тебя снова рвало, — говорит Илья. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Ты беременен и блюешь в пять утра. — Илья протягивает руку и перехватывает запястье Шейна, когда тот забирается обратно в постель, притягивая его к себе. — Нам нужно позвонить твоему врачу. — Я знаю, — говорит Шейн. Он устраивается на груди Ильи, прижимаясь холодным носом к теплой коже над татуировкой медведя. — Я позвоню, когда клиника откроется. — Ты позвонишь в восемь, — уточняет Илья. — Именно тогда она и открывается. — Хорошо. Значит, мы договорились. Шейн выдыхает. Рука Ильи находит обратный путь к его животу. Шейн не утруждает себя тем, чтобы указать, что там буквально нечего нащупывать. Илья это знает, и ему плевать. Они лежат так еще час, не засыпая; мартовское небо за окном медленно светлеет сквозь шторы. Ровно в восемь ноль-ноль Шейн звонит в клинику доктора Тейлор. Выясняется, что она уехала на трехнедельную медицинскую конференцию в Женеву, о чем Шейн узнает от ее исключительно эффективного администратора — женщины по имени Брижитт, говорящей строго по делу. — Самое раннее, на когда я могу записать вас к доктору Тейлор — это четырнадцатое апреля, — говорит Брижитт. — Четырнадцатое апреля, — бесцветно повторяет Шейн. — Это срочно? Шейн смотрит поверх кухонного островка на Илью, который кормит Айри нарезанным бананом, не сводя с Шейна взгляда, полного едва сдерживаемого напряжения. Их пятилетняя дочь в блаженном неведении болтает ножками, стуча по ножкам стула. — Да, — говорит Шейн. — Это срочно. Брижитт замолкает. Слышен стук по клавиатуре. — Я могу направить вас к ее коллеге. Доктору Эллиоту Дину в Оттавский центр репродуктивной эндокринологии на Карлинг-авеню. Он специализируется на беременностях атавистического типа. Мне отправить направление? — Да, пожалуйста, — говорит Шейн и записывает имя на обратной стороне чека из продуктового. Прием назначен на пятницу в десять пятнадцать. Через два дня. Эти два дня Шейн проводит в состоянии такой повышенной бдительности, что на ее фоне его обычная предматчевая тревога выглядит как отдых в спа. Он гуглит «симптомы первого триместра атавистический Альфа» примерно четыреста раз, даже учитывая, что уже проходил через всё это. Он читает три статьи в медицинских журналах, из которых не понимает ни слова. Он скачивает приложение для отслеживания беременности, вводит свои приблизительные данные и получает уведомление, что его ребенок сейчас размером с маковое зернышко — что он и так уже знал, но почему-то это ощущается совершенно иначе, когда сопровождается маленькой веселой мультяшной иллюстрацией. Он никому не говорит. Ни родителям, ни Хейдену, ни Роуз. Единственные, кто знает — это он, Илья и, предположительно, само маковое зернышко, которое, судя по всему, не особенно обеспокоено вопросами конфиденциальности. В среду днем, пока Айри в детском саду, а Илья разговаривает по видеосвязи с Фарой, Шейн стоит перед зеркалом в ванной и задирает футболку. Его живот плоский. Кубики пресса на месте. Нет абсолютно никаких физических доказательств того, что что-то изменилось. Он опускает футболку, чувствует себя идиотом и спускается на первый этаж, чтобы съесть пачку крекеров, потому что от запаха оставшейся тайской еды в холодильнике его чуть не вырвало. Пятничное утро встречает их безжалостно-ярким солнцем конца марта в Оттаве. Шейн стоит в прихожей в половине десятого, полностью одетый в бордовый пуловер и темные джинсы, куртка застегнута до самого подбородка, ключи от машины зажаты в руке. Он готов уже двадцать минут. Илья всё еще наверху, что для него нетипично. Шейн подозревает, что Илья тратит дополнительное время на свой внешний вид, а значит, он нервничает, а значит, Шейн теперь тоже нервничает из-за того, что нервничает Илья, вдобавок к своей собственной нервозности, и всё это нарастает в геометрической прогрессии, как пени по просроченному кредиту. — Рози, — кричит Шейн вверх по лестнице. — Нам нужно выходить через пять минут. — Иду, — доносится сверху голос Ильи. — Ищу свою куртку. — Какую куртку? — Черную. — У тебя семь черных курток. — Хорошую черную. Они едут на прием к врачу, а не на показ мод. Шейн понятия не имеет, зачем Илье понадобилась «хорошая черная куртка». Его пара появляется на верхней площадке лестницы. И на нем, надо признать, действительно очень хорошая черная куртка. Сшитая на заказ из превосходной шерсти, она сидит на его массивных плечах как влитая, а под ней — простой темный джемпер с круглым вырезом, благодаря которому ореховые глаза Ильи кажутся почти золотыми. Кудрявые волосы убраны со лба, а лицо гладко выбрито. Он выглядит как модель из европейской рекламы мужской одежды, в то время как Шейн выглядит как человек, который толком не спал три дня и питался преимущественно солеными крекерами. Жизнь глубоко несправедлива. — Готов? — спрашивает Илья, спускаясь по ступенькам. — Я готов уже двадцать минут, — отвечает Шейн. — Знаю, — говорит Илья и оставляет поцелуй на его лбу. Они едут на Range Rover Ильи. За рулем Шейн, потому что его потребность всё контролировать распространяется на каждую сферу его жизни, и в роли пассажира он чувствует себя так, словно его похитили, даже если за рулем — любовь всей его жизни. На этот раз Илья не спорит. Он сидит на пассажирском сиденье; его левая рука покоится на бедре Шейна, а большой палец вычерчивает медленные, рассеянные круги по плотной джинсовой ткани. Оттавский центр репродуктивной эндокринологии находится на Карлинг-авеню, располагаясь в элегантном современном медицинском здании между физиотерапевтической клиникой и кабинетом дерматолога. Шейн проезжал мимо него примерно шестьсот раз за свою жизнь и ни разу не замечал, что кажется очередной космической иронией, на которой специализируется вселенная. Он заезжает на парковку. Глушит мотор. И просто сидит. Здание из стекла и светлого камня, в три этажа, с вращающимися дверями и небольшим двориком перед входом, где кто-то посадил декоративные травы, которые сейчас погребены под тонким слоем снега. Из дверей выходит мать с маленьким ребенком; малыш укутан в объемный синий зимний комбинезон, и Шейн наблюдает, как они пересекают парковку. — Шейн, — мягко зовет Илья. — Я в порядке. — Он отпускает руль, разминает пальцы и делает вдох, который по задумке должен был стать успокаивающим, но выходит прерывистым. — А что, если что-то не так? Он впервые произносит это вслух. Страх, который стоял комом в горле все эти три дня, не давая сглотнуть. Рука Ильи перемещается с бедра Шейна ему на затылок. — Тогда мы с этим справимся, — говорит он. — Вместе. Как справляемся со всем остальным. — Это как в тот раз, когда ты сказал мне, что тест на беременность отрицательный, хотя это было не так? — Я надеялся, что ты не станешь вспоминать об этом сегодня. — Я буду припоминать тебе это каждый день до конца твоей жизни. На лице Ильи появляется его фирменная кривоватая улыбка. — Хорошо, — говорит он. — Значит, ты оставишь меня рядом до конца моей жизни. — Он тянется через консоль и оставляет поцелуй на виске Шейна. — Пойдем, sladkiy. Пойдем посмотрим на наше маковое зернышко. Шейн изо всех сил пытается сдержать улыбку. Когда они приходят, в приемной сидят еще две пары. Женщина и ее партнер, судя по запаху — оба Беты, сидят близко друг к другу и тихо переговариваются по-французски. И мужчина-Омега, пришедший один; он листает ленту в телефоне, поглаживая свой небольшой округлившийся животик. Шейн подходит к стойке регистрации. Женщина за ней поднимает взгляд и улыбается. — Шейн Холландер, — говорит он. — У меня запись на десять пятнадцать к доктору Дину. Она никак не реагирует на его имя, просто сверяется с экраном, пододвигает к нему планшет по стойке и просит заполнить анкету и присесть. Он вписывает свое имя, дату рождения, номер медицинской страховки, а затем долго смотрит на раздел под названием «История беременностей». Количество предыдущих беременностей: 1. Количество живорождений: 1. Тип презентации: атавистическая реверсия, Альфа-носитель. Он заканчивает заполнять бумаги и возвращает их. Илья уже сидит в одном из серых мягких кресел, широко расставив длинные ноги. Он взял с журнального столика экземпляр журнала «Today’s Parent» и листает его с такой академической сосредоточенностью, которая кажется Шейну умилительной и глубоко подозрительной. — Ты правда это читаешь? — спрашивает Шейн, опускаясь в кресло рядом с ним. — Тут статья о приучении ко сну, — отвечает Илья, не поднимая глаз. — Очень противоречивая. Много резких мнений. — Тебе не нужно читать о приучении ко сну. Айри спит нормально. — Айри спит нормально, потому что я позволял ей спать в моей кровати до трех лет, что ты называл ошибкой, а эта статья согласна со мной. — Илья торжествующе поднимает страницу. — Эта статья о младенцах. — Принцип тот же. Они ведут дебаты о совместном сне примерно четыре минуты, прежде чем дверь открывается и медсестра в бордовом медицинском костюме заглядывает в приемную. — Холландер-Розанов? — зовет она. Они следуют за медсестрой по короткому коридору в смотровую в конце холла. Комната светлая и чистая. Смотровой стол с расстеленной поверх кушетки одноразовой пеленкой. Стул на колесиках. Экран на стене. Столешница с раковиной, коробкой латексных перчаток и банкой спиртовых салфеток в индивидуальных упаковках. В комнате есть окно, выходящее на парковку, и через него Шейн видит машину Ильи, стоящую на своем месте. — Доктор Дин скоро подойдет, — говорит медсестра. — Проходите, присаживайтесь. Шейн садится на смотровой стол. Бумага шуршит под ним. Илья занимает единственный стул в комнате и каким-то образом умудряется выглядеть на нем так, словно это трон. Они ждут. Шейн считает плитки на потолке. Их сорок семь. Он пересчитывает их снова, чтобы убедиться. По-прежнему сорок семь. Он как раз подумывает о третьем пересчете, когда дверь открывается. Доктору Эллиоту Дину чуть за тридцать; у него волевая челюсть, теплые карие глаза и взъерошенные темно-русые волосы, небрежной волной спадающие на лоб. Он высокий, почти до абсурда, с поджарым, широкоплечим телосложением, из-за которого его белый халат выглядит так, словно его место в модной фотосессии, а не в медицинском кабинете. Несмотря на рост, в нем есть что-то мальчишеское, какая-то открытость в выражении лица, которая сразу располагает к себе, словно он золотистый ретривер, у которого по счастливой случайности оказалась медицинская степень. Он Омега. Шейн определяет это мгновенно — не по какому-то явному запаху (клиника хорошо проветривается, а доктор принимает подавители), а по тем едва уловимым сигналам, которые любой Альфа считывает без малейших усилий. Это в том, как он держится, в элегантности языка его тела, в инстинктивной мягкости, с которой он протягивает руку. — Мистер Холландер, — говорит доктор Дин, пожимая руку Шейну. У него искренняя улыбка. — Я доктор Эллиот Дин. А это, должно быть... — Илья Розанов, — представляется Илья, поднимаясь со складного стула. Он пожимает Дину руку. Шейн наблюдает за тем, как доктор оценивает физические габариты его жениха — рост, плечи, ладонь, которая полностью поглощает руку Дина, — и, надо отдать ему должное, Дин лишь улыбается чуточку шире. — Рад знакомству с вами обоими. Пожалуйста, присаживайтесь. — Доктор подкатывает свой стул к столешнице и открывает тонкий ноутбук, выводя на экран карту Шейна. — Итак. Офис доктора Тейлор прислал направление и вашу историю болезни, но я хотел бы пройтись по всему лично с вами, если вы не против. — Конечно, — соглашается Шейн. Дин пролистывает файл, пробегаясь глазами по экрану. — Значит, ваша презентация как Альфы произошла в четырнадцать лет, всё верно? — Да. — И ваша первая атавистическая беременность была диагностирована в... — доктор Дин сверяется с экраном, — 2020 году. Примерно на восьмой неделе. Доношена до тридцати семи недель, завершилась родами. Никаких серьезных осложнений. Одна здоровая дочь. — Айри, — говорит Шейн, потому что просто не может удержаться. — Ее зовут Айри. Доктор Дин отрывает взгляд от экрана и улыбается. — Айри. Красивое имя. — Его внимание возвращается к файлу. — И после родов доктор Тейлор отметила, что ваш гормональный профиль стабилизировался, но сохранил повышенный уровень прогестерона и эстрадиола по сравнению со стандартными базовыми показателями Альфы. Ваш цикл гона сместился с двух раз в год до одного. Это всё еще так? — Да. — Какие-нибудь еще заметные изменения после первой беременности? Перепады настроения, изменения аппетита, чувствительность к запахам? — Мой запах изменился на более сладкий, — неохотно признается Шейн. — И я могу чувствовать запахи... — Он замолкает, смутившись. — Я чувствую вообще всё. В смысле, гораздо острее, чем раньше. Я думал, это просто останется со мной навсегда. — Вероятно, так и есть, — говорит доктор Дин будничным и совершенно безоценочным тоном, что мгновенно успокаивает Шейна. — Атавистический сдвиг навсегда перестраивает определенные рецепторные связи. Запах и повышенная обонятельная чувствительность — одни из самых частых остаточных явлений. На самом деле это хороший знак: это говорит о том, что ваше тело успешно адаптировалось к состоянию носителя и сохранило эти адаптации. Шейн кивает. Он вцепился в край смотрового стола так сильно, что пеленка сминается под его пальцами. — Хорошо, — говорит Дин, отставляя ноутбук в сторону и подкатываясь ближе на стуле. — А теперь расскажите мне о последних нескольких днях. Шейн рассказывает ему. Тошнота на тренировке, чувствительность к запахам других Альф, рвота, эмоциональная нестабильность — он опускает ту часть, где рыдал навзрыд на полу в ванной, но подозревает, что Дин и сам может об этом догадаться, — и положительный домашний тест в понедельник вечером. Доктор Дин слушает внимательно, время от времени кивая. Когда Шейн заканчивает, доктор слегка откидывается назад. — Основываясь на ваших описаниях и предоставленных сроках, я бы предположил, что вы находитесь где-то между четвертой и пятой неделями, — говорит ему доктор Дин. — Это очень, очень ранний срок. Домашний тест — весомый показатель, но сегодня мы захотим подтвердить всё анализом крови. Анализ на ХГЧ точно покажет, на каком уровне ваши гормоны и удваиваются ли они должным образом. Я бы также хотел сделать базовый гормональный скрининг, чтобы сравнить его с вашими показателями после родов 2020 года. — А УЗИ вы можете сделать? — спрашивает Илья. Это первое, что он произнес с тех пор, как сел. Доктор Дин мягко качает головой. — Боюсь, что не сегодня. На сроке в четыре-пять недель там мало что можно увидеть — возможно, плодное яйцо, если повезет, но для сердцебиения или каких-либо реальных структур плода еще слишком рано. Я бы рекомендовал записаться на УЗИ для определения срока примерно на седьмой-восьмой неделе. Тогда мы сможем подтвердить жизнеспособность, точнее установить гестационный возраст и, будем надеяться, услышать сердцебиение. Дыхание Шейна перехватывает на слове «сердцебиение». — Хорошо. — Сегодня, — продолжает доктор Дин, — мы возьмем кровь, проведем стандартный осмотр, проверим ваше артериальное давление и вес, а также обсудим важные рекомендации для первого триместра. — Он делает паузу. — Я также должен упомянуть — и я говорю это не для того, чтобы вас напугать, а просто ради прозрачности, — что беременности атавистических Альф-носителей имеют несколько повышенный профиль риска по сравнению со стандартными беременностями Омег. Физиология носителя функциональна, но не является для вас родной, а это значит, что мы будем вести наблюдение более тщательно и часто. Я хотел бы видеть вас каждые две-три недели в течение первого триместра, а затем раз в две недели. — Каждые две-три недели, — эхом повторяет Шейн. — Я знаю, звучит так, будто это слишком часто, — с глубоким сочувствием произносит доктор Дин. — Но, учитывая ваш анамнез, это стандарт протокола ухода. Записи доктора Тейлор о вашей первой беременности были исчерпывающими — она прекрасно вела ваш случай. Я хотел бы продолжить работу в тех же рамках. Шейн кивает. Он чувствует на своем лице тяжелый от беспокойства взгляд Ильи. — А теперь, — говорит доктор Дин, поднимаясь и с натренированным щелчком натягивая латексные перчатки из коробки на столешнице. — Давайте возьмем кровь, а затем перейдем к осмотру. Договорились? — Да, — отвечает Шейн. — Договорились. Да. Забор крови проходит быстро. Заходит лаборант, находит вену с первой попытки и наполняет три маленькие пробирки. Шейн смотрит, как его собственная кровь заполняет колбы, и у него мелькает абсурдная, мимолетная мысль, что она почему-то выглядит иначе. Насыщеннее. Что просто бред, потому что кровь есть кровь. После забора крови возвращается доктор Дин для осмотра. Артериальное давление: слегка повышено, что Дин списывает на стресс и обещает контролировать. Вес: стабильный. Сердечный ритм: сильный, ровный, учащенный. Доктор Дин слушает грудную клетку Шейна стетоскопом. А затем наступает та часть, которой Шейн втайне страшился. — Мне нужно будет провести пальпацию живота, — говорит доктор Дин, натягивая свежую пару перчаток. — Просто чтобы проверить, нет ли болезненности, отеков или каких-либо аномалий. Это стандартная процедура при постановке на учет в первом триместре. Я буду действовать очень осторожно. Шейн ложится обратно на смотровой стол. Он задирает пуловер, подставляя обнаженный живот под яркий свет потолочных ламп. Кубики его пресса всё еще четко проступают. Доктор осторожно надавливает на нижнюю часть живота Шейна. — Здесь есть болезненность? — спрашивает доктор Дин, легко нажимая чуть выше левого бедра Шейна. — Нет. — А здесь? — Нет. — А как насчет здесь? — Чуть ниже, ближе к центру. — Немного, — признается Шейн. — Оно... как бы чувствительно. Не то чтобы больно. Просто... ощущается. Доктор Дин кивает. — Это нормально. Ткани матки уже реагируют на гормональные изменения. В ближайшие несколько недель вы можете заметить повышенную чувствительность в нижней части живота. — Он убирает руки, стягивает перчатки и жестом предлагает Шейну сесть. Шейн одергивает свитер. — Всё в порядке? — Судя по пальпации, всё протекает абсолютно нормально для такой ранней стадии беременности, — выносит вердикт доктор Дин. — Результаты вашего ХГЧ будут готовы к завтрашнему утру. Я позвоню вам лично. — Он делает пометку в ноутбуке. — Тем временем — витамины для беременных, начиная с сегодняшнего дня. Я выпишу рецепт. Фолиевая кислота критически важна в первые восемь недель. Пейте больше воды. Ешьте то, что можете переносить — я знаю, что тошнота сейчас просто жестокая, но обычно она достигает пика к восьмой-десятой неделе и идет на спад после двенадцатой. — Крекеры, — говорит Шейн. — Крекеры и имбирный эль — единственные вещи, от которых мне не хочется умереть. Доктор Дин профессионально улыбается. — Классика. Имбирный эль — на самом деле отличный выбор: газация помогает успокоить желудок. Питайтесь часто, но маленькими порциями. По возможности избегайте резких запахов. И... — Он медлит, переводя взгляд с Шейна на Илью. — Я обязан спросить. Физическая активность. Вы оба профессиональные спортсмены. — Я не буду играть, — немедленно отвечает Шейн. Он физически чувствует, как от его пары, словно тепло от батареи, исходит тихое одобрение. — Я поговорю с командой. Я возьму паузу. — Это правильное решение, — поддерживает доктор Дин. — Легкие физические упражнения — это нормально и даже поощряется: ходьба, плавание, адаптированная йога. Но контактные виды спорта, интенсивные тренировки с высокой ударной нагрузкой и всё, что несет риск травмы живота — абсолютно исключено. Особенно в первом триместре. Он и так знал это еще шесть лет назад, когда тайно отыграл первую половину своего первого триместра, прежде чем сымитировать травму. Тогда ему повезло. Он был осторожен, ему сопутствовала удача, и с Айри всё было хорошо. В этот раз он не собирается полагаться на удачу. — У вас есть какие-нибудь вопросы? — интересуется доктор Дин. У Шейна есть примерно девятьсот вопросов, но в голове внезапно становится абсолютно пусто. — Ред Булл, — выпаливает он. Доктор Дин моргает, глядя на него. — Простите? — Я выпил Ред Булл. В понедельник. До того, как узнал. — Шейн прекрасно слышит, насколько нелепо это звучит, но ему абсолютно плевать. — Это... это навредит ребенку? Лицо доктора Дина выглядит так, словно он изо всех сил подавляет очень добрый, очень профессиональный смешок. — Один Ред Булл не навредит ребенку, — говорит он. — Обещаю. — А еще на прошлой неделе он ел суши, — сдает его с потрохами Илья. — Суши — тоже ничего страшного, — заверяет его доктор Дин. — Это были запеченные суши, — защищаясь, бросает Шейн, поворачиваясь, чтобы испепелить Илью взглядом. — С креветкой темпура. Они были термически обработаны. И наш ребенок сам их захотел. — С заправки, — припечатывает Илья. — Из круглосуточного магазина, и они были абсолютно... — Джентльмены, — перебивает доктор Дин, и теперь он совершенно точно улыбается — широкой, мальчишеской улыбкой. — С ребенком всё в порядке. Один энергетик и немного запеченных суши не причинят никакого вреда. Что действительно поможет, так это снижение уровня стресса, здоровый сон и... — Он многозначительно смотрит на Илью, — ...доверие к тому, что мистер Холландер хорошо знает собственный организм. — Я ему доверяю, — отзывается Илья тоном, который кристально ясно транслирует: «Я доверяю ему, а еще я больше никогда в жизни не позволю ему есть суши с заправки». Доктор Дин встает, протягивая Шейну руку. — Я позвоню вам завтра с результатами анализов крови. Мы назначим УЗИ для определения срока примерно на отметке в семь недель... — Он сверяется со своим календарем. — ...это выпадает примерно на седьмое апреля. Договорились? — Это за неделю до плей-офф, — говорит Шейн, а затем слышит сам себя и хочет заползти под смотровой стол, потому что первое УЗИ его ребенка важнее расписания первого раунда плей-офф, и он знает это, он прекрасно это знает, и всё же его мозг был настолько основательно поглощен хоккеем за последние двадцать лет, что он, по-видимому, не в состоянии обработать ни одну дату без сверки с календарем НХЛ. — УЗИ займет около двадцати минут, — мягко произносит Дин. — Я уверен, мы сможем подстроиться под ваше расписание. Шейн пожимает ему руку. — Спасибо вам, доктор Дин. Правда. — Эллиот, — по-доброму поправляет доктор. — И всегда пожалуйста. Вам обоим. — Он смотрит на Илью, который поднялся со складного стула и протягивает свою огромную ладонь. Эллиот пожимает ее. — Мои поздравления. Искренне.

***

Илья паркует Range Rover на стоянке детского сада в три часа двенадцать минут, что ровно на восемнадцать минут раньше положенного. Он знает это, потому что Шейн уже дважды обратил на это внимание. — Мы приехали рано, — в третий раз заявляет Шейн, проверяя телефон так, словно цифры могли передумать с тех пор, как он смотрел на них в последний раз. — Да, — соглашается Илья. Он глушит мотор и откидывается на спинку водительского сиденья — Шейн позволил ему вести машину на этот раз, и эта уступка настолько редка, что Илья подозревает, что организм его жениха уже расставляет приоритеты в пользу ребенка, отодвигая потребность всё контролировать на второй план. — Мы приехали рано, потому что я захотел приехать рано. — Почему? — Потому что мне не терпится увидеть мою дочь. Это правда, но правда еще и в том, что Илья вибрирует от едва сдерживаемой энергии с тех самых пор, как они вышли из кабинета доктора Дина этим утром, и сидеть на их кухне в ожидании половины четвертого казалось ему попыткой задержать дыхание под водой. Ему нужно было хоть что-то делать, и этим «что-то» оказалась пятнадцатиминутная поездка до садика и сидение на парковке. Шейн тихо сидит рядом с ним; его взгляд прикован к приземистому кирпичному зданию, где их дочь в данный момент, предположительно, изучает букву «М», или жизненный цикл бабочки, или еще какую-нибудь вещь, которая займет ее внимание примерно на сорок пять секунд, прежде чем она переключится на что-то более интересное. — Нам стоит рассказать ей сегодня, — тихо произносит Шейн, всё еще глядя на здание. — Да. Они обсуждали это в машине по дороге в клинику, а затем в приемной, и еще раз — над крекерами и имбирным элем, которые составили весь обед Шейна. Они сошлись на том, что Айри должна узнать всё первой. Ей пять лет. Она не по годам проницательна и недавно продемонстрировала поразительную способность подслушивать вещи, которые не предназначались для ее ушей — в прошлом месяце за ужином она слово в слово повторила телефонный разговор между Ильей и Фарой, сопроводив его удивительно точной пародией на русский акцент Ильи. Если они будут тянуть слишком долго, она догадается обо всем сама и придет в ярость от того, что ей не сказали первой. У Айри есть очень твердые убеждения на тему того, что ей должны рассказывать всё первой. — Как мы это сделаем? — спрашивает Шейн. Илья много об этом думал. На самом деле, он почти ни о чем другом не думал с вечера понедельника. Он репетировал эту речь в голове и на английском, и на русском, пытаясь подобрать правильные слова, правильный тон, правильный баланс между восторгом и спокойствием. Он хочет сделать всё идеально. Он хочет подарить своей дочери такой момент, который она запомнит, даже если она еще слишком мала, чтобы помнить его в деталях — она запомнит само ощущение, это тепло. — Мы сядем на диван, — говорит Илья. — Вместе. Обнимем ее. И скажем, что она станет старшей сестрой. — Вот так просто? — Вот так просто. — Он смотрит на Шейна. — Чем проще, тем лучше. Ей пять. Шейн медленно кивает. Его рука соскальзывает на живот — жест, который, как заметил Илья, в последние три дня стал повторяться всё чаще. Бессознательное, почти защитное движение, которого сам Шейн, похоже, даже не замечает. — Она будет в таком восторге, — произносит Шейн, и уголок его губ ползет вверх. — В прошлом месяце она спросила меня, можно ли ей завести братика. — Она просила у меня братика, когда мы были в Орландо, помнишь? — отзывается Илья. — И в ноябре. Она составила список подарков на Рождество, в котором был пункт: «малыш, который будет только мой». Шейн нежно закатывает глаза. — Как домашний питомец. — Еще она просила ящерицу. Малыш был номером два в списке, сразу после ящерицы. — Мы не будем заводить ящерицу. — Очевидно. Ящерица — это нелепо. Двери школы распахиваются в три двадцать восемь, и на улицу высыпают дети. Илья мгновенно выхватывает взглядом Айри — впрочем, он всегда безошибочно находит дочь: она унаследовала его рост и уже сейчас выше большинства одноклассников. А еще у нее гладкие черные волосы Шейна и такая безапелляционная манера прокладывать себе путь, которая ясно дает понять: это остальные мешаются у нее под ногами, а не наоборот. Она тащит большой лист цветной бумаги и очень серьезно разговаривает с маленьким мальчиком рядом с ней. Мальчик кивает с остекленевшим, слегка ошарашенным видом человека, который вынужден был слушать болтовню Айри уже слишком долго. Илья выходит из машины и подходит к краю зоны ожидания. Айри замечает его, и ее личико тут же преображается. Серьезное выражение исчезает, сменяясь широченной улыбкой. — Папа! — Она отрывается от мальчика и несется через тротуар; цветная бумага шуршит в ее руке, а рюкзак бьется по спине. Илья опускается на одно колено и ловит ее. Она врезается в него всем своим маленьким телом, обвивая ручками его шею и утыкаясь холодным носом ему в щеку. — Я нарисовала кита! — объявляет она прямо ему в ухо с такой громкостью, словно хочет гарантированно оповестить об этом всю парковку. — Покажи. Она отстраняется и поднимает лист цветной бумаги. Формально это и правда кит. Он зеленый, что не совсем тот цвет, с которым Илья обычно ассоциирует китов, и у него, кажется, есть ноги, что тоже весьма нетипично. Вокруг кита нарисованы несколько фигур поменьше, которые, возможно, задумывались как рыбы. Без сомнения, это лучшее произведение искусства, которое Илья когда-либо видел. — Невероятно, — на полном серьезе говорит он. — Это горбатый кит, — объясняет Айри. — Но у меня закончился синий карандаш, поэтому он зеленый. — Зеленый горбатый кит. Папе очень нравится. Особенный кит. Она сияет. Он несет ее к машине, где Шейн ждет их на пассажирском сиденье с опущенным стеклом, положив подбородок на скрещенные руки. — Привет, детка, — говорит Шейн. Илья пристегивает Айри в автокресле, и они едут домой. Собака Аня радостно встречает их на крыльце. Илья вешает куртку Айри, помогает ей снять зимние ботинки и отправляет мыть руки, пока Шейн наливает в стакан имбирный эль на кухне. Илья наблюдает, как он пьет его маленькими, осторожными глотками; взгляд Шейна отсутствует, а свободная рука безвольно покоится на столешнице. — Готов? — тихо спрашивает Илья. Шейн ставит стакан. Делает вдох. И кивает. Они устраиваются на большом угловом диване в гостиной: Шейн с одного края, Илья — с другого, оставляя между собой свободное место. Когда Айри вбегает по коридору, всё еще болтая о ките, Илья похлопывает ладонью по подушке между ними. — Иди садись, myshonok. Мы с папочкой хотим с тобой кое о чем поговорить. Это мгновенно привлекает ее внимание. Айри крайне настороженно относится к фразе «хотим с тобой кое о чем поговорить». В последний раз, когда они ее произнесли, они рассказали ей о пресс-конференции, и в итоге она попала в новости, что Айри на данный момент считает своим главным жизненным достижением. Она забирается на диван и садится между ними по-турецки, переводя взгляд с Ильи на Шейна. — Это насчет моего дня рождения? — спрашивает она. — Нет, — отвечает Шейн. — До твоего дня рождения еще три с половиной месяца. — Это насчет Рождества? — Рождество было три месяца назад. — Это насчет ящерицы? — Мы не будем заводить ящерицу, — хором произносят они, и Айри театрально вздыхает. Илья тянется и берет Шейна за руку прямо за спиной их дочери. Пальцы Шейна холодные. Илья один раз сжимает их и не отпускает. — Айри, — говорит Илья, стараясь, чтобы его голос звучал легко. — Помнишь, ты говорила нам, что хочешь братика или сестренку? Она смотрит на Илью, потом на Шейна, потом снова на Илью. Она ничего не говорит. — У папочки в животике малыш, — просто говорит Илья. — Ты станешь старшей сестрой. Тишина, которая следует за этим, длится примерно четыре секунды, но в восприятии Ильи она тянется, словно вязкая ириска. Он смотрит на свою дочь, ожидая взрыва восторга, радостных криков, требований рассказать, мальчик это или девочка. Он ожидает, что она бросится Шейну на шею. Вместо этого ее нижняя губа начинает дрожать. Темные бровки сходятся на переносице, а на глазах внезапно наворачиваются крупные слезы. — Нет, — громко говорит его дочь. Шейн буквально вздрагивает. — Детка? — Нет! — навзрыд плачет Айри. — Я не хочу малыша! Вам нельзя заводить малыша! Она подтягивает колени к груди и прячет в них лицо; ее узкие плечики сотрясаются. Улыбка застывает на губах Ильи. Он переводит взгляд на Шейна, который смотрит на их дочь с выражением нескрываемой паники, приоткрыв рот. — Айри, — осторожно зовет Шейн, подаваясь вперед. — Милая, что случилось? Скажи папочке. — Я его не хочу! — рыдает она в колени. Илья чувствует, как внутри всё холодеет. Он мысленно подготовил себя ко множеству возможных реакций. К восторгу. К замешательству. К миллиону вопросов. К требованию назвать ребенка в честь мультяшной рыбки. Но к этому он готов не был. — Ты не хочешь братика или сестренку? — спрашивает Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце ухает куда-то вниз. — Ты же сама просила. Много раз. — Я передумала! — всхлипывает Айри, поднимая свое заплаканное, покрывшееся красными пятнами личико ровно настолько, чтобы выдать этот вердикт, а затем снова прячет его в коленях. Шейн смотрит на Илью поверх макушки Айри. Этот взгляд кристально ясно говорит: «Что нам делать?» Илья не знает. Он не знает, и это незнание бьет по нему сильнее, чем он ожидал, потому что он целых три дня представлял себе этот момент — как лицо Айри озаряется счастьем, ее взволнованные вопросы, — а вместо этого его дочь плачет так, словно он только что сообщил ей нечто ужасное. — Эй. — Илья придвигается ближе и обнимает ее маленькое, вздрагивающее от плача тельце. Она не отстраняется, и он расценивает это как хороший знак. Она прижимается мокрым лицом к его ребрам и продолжает плакать, а он держит ее, медленно поглаживая по спинке круговыми движениями — точно так же, как делал это с тех пор, как она была младенцем, и единственным, что могло ее успокоить, было уверенное тепло его большой руки. — Ты можешь рассказать нам, почему? — мягко спрашивает Шейн. Он тоже придвигается ближе; его колено касается колена Ильи, а рука ложится на лодыжку Айри. — В прошлое Рождество ты писала в своем списке желаний, что хочешь малыша. Айри шмыгает носом. Икает. Вытирает нос о футболку Ильи, что он принимает без единой жалобы, потому что он отец, и такова теперь его жизнь. — У мамы Маркуса появился малыш, — дрожащим голосом говорит она. Маркус. Тот самый мальчик из ее класса, чья мама Эми подходила к ним на школьном спектакле. Илья вспоминает. — Понятно, — тянет Шейн. — Но это же здорово. — Это не здорово, — яростно возражает Айри, надув губы. — Маркус говорит, что его мама больше с ним не играет. Она держит на ручках только малыша. И малыш всё время плачет, и Маркус не может спать, и его папа говорит, что он должен вести себя тихо, потому что малыш спит, и ему нельзя приглашать друзей, потому что малыш спит, и малыш вообще всегда спит, но при этом всегда плачет, и Маркус говорит, что это самое худшее, что с ним только случалось в жизни! Она выпаливает весь этот монолог на одном дыхании; ее крошечные кулачки крепко сжаты и упираются в живот Ильи, а когда она заканчивает, она поднимает на него взгляд, полный неподдельного страха. — И Маркус сказал... — Ее подбородок дрожит. — Он сказал, что мама забыла про него. Рука Ильи крепче сжимается вокруг нее. Он смотрит на Шейна и видит, что лицо его пары застыло, а скулы свело так, как бывает только тогда, когда он сталкивается с чем-то очень болезненным и абсолютно полон решимости этого не показывать. Рука, лежащая на лодыжке Айри, окаменела. — Иди сюда, — мягко говорит Илья и поднимает Айри к себе на колени. Она тут же сворачивается клубочком у него на груди, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Он чувствует, как влажный жар ее слез пропитывает ткань его джемпера. Шейн двигается вместе с ними, сокращая дистанцию, пока не прижимается к боку Ильи, обнимая их обоих. Его рука находит плечо Ильи и крепко сжимает его. Какое-то время Илья просто держит свою дочь и позволяет ей плакать. Он усвоил — благодаря Галине и почти шести годам отцовства, — что иногда самое важное, что ты можешь сделать, это просто побыть рядом в этом хаосе со своим ребенком и позволить ему прочувствовать всё, что он чувствует. Но потом плач стихает, начинаются икания, и Айри отрывает лицо от его шеи, чтобы посмотреть на него опухшими глазками и красным носом. Илья понимает: пора говорить. — Айри, — зовет он. Он ласково гладит ее по левой щеке. — Посмотри на меня. Она смотрит. — Сейчас я тебе кое-что скажу. И мне нужно, чтобы ты выслушала меня очень внимательно. Сможешь? Она кивает; ее нижняя губа всё еще дрожит. Илья берет ее личико в обе руки, смахивая слезы с ее щек большими пальцами. Ее лицо кажется таким крошечным между его широкими ладонями. — Никто о тебе не забудет, — говорит он. — Ни я. Ни папочка. Никогда. Ее подбородок дергается. — Но мама Маркуса... — У мамы Маркуса совсем-совсем новый малыш, а новые малыши — это очень тяжелая работа. Она не забыла про Маркуса. Просто она устала и пока только учится. Но она любит Маркуса точно так же, как и раньше. Точно так же. Понимаешь? Взгляд Айри опускается на его грудь. — Айри. — А вдруг вы забудете? — шепчет она, и от того, каким тонким и маленьким звучит ее голос, сердце Ильи болезненно сжимается. Илья чувствует, как к горлу подступает ком. Он сглатывает его и сохраняет абсолютно спокойное выражение лица, потому что дочь смотрит на него так, как всегда смотрит — словно он является самым надежным источником истины во всей ее вселенной, — и он не позволит ей заметить ни тени сомнения. — Это невозможно, — твердо заявляет он. — Хочешь знать почему? Она кивает. — Потому что ты — Айри Эрина Холландер-Розанов, и ты самый важный человек в моей жизни. Ты была им с того самого дня, как родилась. Новый малыш этого не изменит. Ни на капельку. — Он целует ее в лоб. — Ты наша первая. Ты для нас — самое первое чудо. Ты сделала меня папой. Никто — вообще никто — не сможет этого отнять. Шейн шевелится рядом с ним, и Илья чувствует осторожное прикосновение подбородка Шейна к своему плечу; Шейн наклоняется, чтобы быть ближе. — Детка, — произносит Шейн, и его голос звучит хрипло — Илья знает этот тон, он означает, что Шейн изо всех сил борется с подступающими слезами. — Можно я тебе кое-что расскажу? Айри поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. Шейн протягивает руку и берет одну из ее крошечных ладошек, пряча ее пальчики в своих. — Когда ты родилась, — медленно говорит Шейн, — ты была самым крохотным человечком, которого я когда-либо видел. И мне было так страшно, потому что я не знал, как быть папой. Я не умел делать вообще ничего из этого. Но в ту же секунду, как я взял тебя на руки, я всё понял. Я понял, что никогда, никого и ничего не буду любить так сильно, как люблю тебя. Он замолкает. Илья чувствует, как скулы Шейна ходят ходуном, задевая его плечо. — Появление еще одного малыша не означает, что мы будем любить тебя меньше, — продолжает Шейн. — Это значит, что любви станет больше. Вот и всё. Она не делится на части. Она просто... растет. Как... — Он замолкает, явно подыскивая метафору, и Илья практически видит, как вращаются шестеренки в его прекрасном, склонном к вечному анализу мозгу. — Как пицца. Илья на мгновение закрывает глаза. — Пицца? — переспрашивает Айри голосом, полным скептицизма, что она явно переняла от Ильи. — Нет, не пицца, — быстро поправляется Шейн, густо краснея. — Как... ох, ладно, забудь про пиццу. Суть в том, что наша любовь к тебе не становится меньше. Она остается прежней. Она остается огромной. Малыш получит свою собственную любовь, а твоя останется ровно там же, где и была. Айри перестала плакать, что Илья расценивает как прогресс, но выражение ее личика всё еще остается настороженным. — Малыш будет спать в моей комнате? — спрашивает она. — Нет, — отвечает Илья. — У малыша будет своя комната. — Он будет трогать мои игрушки? — Не без твоего разрешения. — Он будет громким? — Скорее всего, — признает Илья. — Малыши много плачут. Но это не навсегда. И мы всегда будем следить за тем, чтобы ты могла спокойно спать. Айри жует нижнюю губу. Ее взгляд мечется между ними, оценивая ситуацию. — А ты всё равно будешь читать мне перед сном? — спрашивает она, глядя на Илью. — Каждый божий вечер, — без колебаний обещает он. — Даже длинные книжки? — Особенно длинные книжки. — А папочка всё равно будет отвозить меня в садик? — Каждый раз, — говорит Шейн. Она молчит еще одно долгое мгновение. — А вы всё равно будете смотреть мои спектакли? Илья прижимает ее к груди еще крепче. Он чувствует, как внутри него что-то надламывается — что-то горячее, яростное и всепоглощающее, — и ему приходится сделать глубокий вдох, прежде чем он решается заговорить. — Айри, — произносит он. — Мы с папочкой будем сидеть в первом ряду на каждом школьном спектакле, на каждой игре, на каждом школьном мероприятии, в котором ты когда-либо будешь участвовать. Всегда. Даже когда ты станешь взрослой, начнешь нас стесняться и будешь просить нас остаться дома. Мы всё равно будем там, myshonok. Мы всегда, всегда будем рядом. Она прячет голову у него под подбородком. Ее дыхание выравнивается, икание сходит на нет. Одна маленькая ручка вытягивается и находит руку Шейна, крепко вцепляясь в его рукав. Они втроем сидят на диване, тесно сплетясь друг с другом, и Илья думает о своем собственном детстве. О пустой квартире в Москве, о тишине после смерти матери, о том, как горе его отца переродилось в жестокость. Он думает о том, каково это — быть двенадцатилетним мальчишкой, у которого нет никого: ни теплых объятий, ни успокаивающего голоса, никого, кто мог бы посидеть с тобой на диване и сказать, что ты важен, и действительно иметь это в виду. Он никогда не позволит своим детям почувствовать нечто подобное. Ни на секунду. Ни на единый вздох. — Детка, — мягко зовет Шейн спустя какое-то время. — У тебя есть еще вопросы? Она отстраняется и смотрит на них с проницательностью строгого интервьюера. — А можно я дам ему имя? Илья широко улыбается. Он просто не может сдержаться. — Ты можешь предлагать варианты. — Кион. — Очень красивое имя, myshonok. — Это младший брат Киары, — поясняет она, вспомнив диснеевский мультсериал. — А еще мне нравится Немо. — Мы добавим их в список, — дипломатично отвечает Шейн, и в этот момент Илья любит его так сильно, что сердце готово разорваться. Айри снова замолкает. Затем она выпутывается из объятий Ильи, сползает на подушку между ними и прижимает ладошку к животу Шейна. Ее маленькие пальчики широко растопырены на плоской поверхности, и она хмурится. — Я его не чувствую, — говорит она. — Сейчас он еще очень-очень маленький, — объясняет Шейн. — Как зернышко. — Зернышко, — задумчиво повторяет она. Она один раз твердо хлопает Шейна по животу, проверяя на прочность. Затем поднимает взгляд на Илью. — Папа? — Да? — Я хочу быть старшей сестрой. Глаза Ильи начинает щипать. Он часто-часто моргает и притягивает ее к себе под бок. Шейн наклоняется с другой стороны, и они превращаются в клубок из рук и ног на огромном диване — три человека в одной куче, и это хаотично, неидеально и абсолютно правильно. — Ты будешь самой лучшей, — говорит ей Илья. — Самой строгой. Любящей покомандовать. Отличной старшей сестрой. Айри улыбается — всё еще слегка неуверенно, но это правда. — Но ящерицу-то мне всё равно можно? — спрашивает она. — Нет, — хором отвечают они. Их дочь вздыхает — долго и очень драматично — и устраивается поудобнее на диване между ними. Илья обменивается взглядом с Шейном и беззвучно произносит губами: «Я люблю тебя». Шейн улыбается и оставляет быстрый поцелуй на его губах. — И я тебя люблю, — говорит он.

***

Шейна не рвало уже три дня, что он считает колоссальной личной победой. Тошнота никуда не делась, но ему удалось удержать в желудке две тарелки пустой овсянки и просто безбожное количество имбирного эля. В данный момент он сидит в углу раздевалки «Вояжерс», перематывая лентой крюк своей клюшки. Утренняя раскатка окончена. В комнате стоит гул: тридцать профессиональных спортсменов остывают после льда. Он делает медленный, неглубокий вдох, стараясь фильтровать удушающую смесь Альфа-феромонов через рот. Его обонятельные рецепторы всё еще выкручены на максимум. Джей-Джей, сидящий через три шкафчика от него, пахнет жженой резиной. Шнайдер пахнет мокрой собакой. Шейну требуются все крохи его самоконтроля, чтобы не зайтись рвотным позывом. — Ты сегодня тихий, Кэп, — кричит Джей-Джей, швыряя моток прозрачной ленты через всю комнату. Он отскакивает от щитков Шейна. — Уже загоняешься из-за плей-офф? До игр с Бостоном еще две недели. — Просто сосредоточен, — отвечает Шейн, что технически является правдой, даже если то, на чем он сосредоточен — это спокойствие собственного желудка. — Сосредоточен на чем? — спрашивает Хейден, садясь рядом с Шейном на скамейку. — Ты всю неделю ведешь себя странно. Пропустил командный ужин во вторник, ушел с тренировки пораньше в среду, и с самого понедельника ни на кого не наорал за брошенную на пол ленту. Ты умираешь? — Я не умираю, — бесцветно отвечает Шейн, отрывая конец ленты зубами. Он обводит взглядом раздевалку. Парни смеются, стягивают экипировку, не замечая абсолютно ничего. Они — отлаженный механизм, фавориты в борьбе за Кубок. Они смотрят на Шейна и видят своего безупречно дисциплинированного капитана. Они видят парня, который привел их к трем чемпионствам. Они не видят парня, который прямо сейчас находится на шестой неделе беременности. Сердце Шейна внезапно и тяжело бьется в груди. Ему нужно им рассказать. Он не может продолжать пропускать упражнения и уходить пораньше без объяснений, и он абсолютно точно не сможет играть в плей-офф. Правила лиги в отношении беременных игроков — даже атавистических — ясны и не подлежат обсуждению, в первую очередь потому, что юридические риски просто колоссальные. «Просто сделай это», — говорит голос в его голове, звучащий подозрительно похоже на Илью. «Они заслуживают честности от своего капитана». Шейн откладывает клюшку. Он встает и выходит в самый центр раздевалки, вставая прямо на огромный логотип «Вояжерс», вытканный на ковре. — Эй, — говорит Шейн. Его голос звучит негромко, но именно тем тоном, который он использует, когда они проигрывают в две шайбы в третьем периоде. Комната мгновенно замолкает. Одиннадцать пар глаз поворачиваются к нему. Шайбы перестают падать на пол. Голоса обрываются. Даже Джей-Джей захлопывает рот. — У меня объявление. — Он заставляет себя встретиться взглядом с Хейденом. — В этом году я не буду играть в плей-офф. На мгновение раздевалку заполняет оглушительная тишина. — Чего?! — восклицает Хейден, наполовину вскакивая со скамейки. — У тебя травма? Ты что-то порвал? — Нет, — быстро отвечает Шейн. — У меня нет травм. Я... я беру паузу по медицинским причинам. По причинам личного характера. Комната взрывается. — Какого хуя это вообще значит? — требует ответа Джей-Джей, вскакивая на ноги. — Медицинские причины? Ты болен, Шейн? Это серьезно? — Я в порядке, Джей-Джей, — говорит Шейн, поднимая руки и пытаясь излучать спокойствие, которого абсолютно не чувствует. — Я совершенно здоров. Это просто состояние, которое... не позволяет мне вступать в контактную борьбу на льду. Дверь раздевалки распахивается с громким хлопком. Тренер Террио врывается в комнату; его лицо уже застыло в перманентно-свирепой гримасе. — Какого черта здесь происходит? — рявкает Террио, оглядывая паникующие лица своих игроков, а затем останавливая испепеляющий взгляд на Шейне. — Холландер. Ко мне в кабинет. У нас встреча с генеральным менеджером по поводу пар защитников. Шейн остается стоять как вкопанный в центре логотипа. Если он скажет Террио наедине, информация просочится. Если он скажет команде в состоянии паники, начнется хаос. Ему нужно контролировать ситуацию. Он — капитан. — Тренер, — произносит Шейн. — Сначала мне нужно кое-что сказать команде. И вам тоже нужно это услышать. Террио замирает. Вена на его виске заметно пульсирует. — У меня нет времени на командные собрания, Холландер. — Найдите время, — говорит Шейн, и абсолютный авторитет в его голосе заставляет Террио удивленно моргнуть. За пять лет под началом этого тренера Шейн ни разу открыто не шел ему наперекор при всей команде. Капитан и тренер должны выступать единым фронтом. Нельзя подрывать авторитет штаба на глазах у новичков. Но прямо сейчас Шейн — не просто капитан. Он Альфа, защищающий своего щенка, и инстинкт, бурлящий в его венах, перевешивает любую преданность клубу. — Выкладывай, Холландер, — лает Террио. — У нас видеоразбор. Игра в большинстве — это гребаная катастрофа, и у меня нет времени на твои загадки. Шейн смотрит на мужчин в комнате. Он смотрит на Хейдена, чей лоб сморщен от искреннего беспокойства. Он смотрит на Джей-Джея, который всё еще держит в воздухе рулон прозрачной ленты. Он смотрит на Патриса Драпо, который наполовину вылез из своего нагрудника, и, наконец, на Жюльена Ламбера, который выглядит абсолютно окаменевшим от одной только необходимости дышать одним воздухом с напряженным тренером Террио. Шейн делает медленный, размеренный вдох через рот, чтобы не чувствовать запах пота Джей-Джея. — Я беременен, — говорит он. Абсолютная тишина. Все замирают, словно статуи. Гневный красный румянец, покрывавший шею тренера, стремительно поднимается к его челюсти, окрашивая лицо в цвет красной штанги ворот. Его челюсть отвисает, но из горла не вырывается ни звука. Он выглядит так — и это не преувеличение, — словно у него прямо сейчас случится инсульт. Его левый глаз реально дергается. — Ты... что? — наконец выдавливает Террио хриплым шепотом. — Я беременен, — повторяет Шейн. — Я на шестой неделе беременности. Мой врач официально запретил мне участвовать в контактных видах спорта на весь срок вынашивания. Я не выйду на лед в плей-офф. — Это что, блядская шутка? — рявкает Террио. — Потому что это ни хрена не смешно. — Это не шутка, — отвечает Шейн. — Putain de merde, — шепчет Драпо со своего места, уставившись на поразительно плоский живот Шейна и инстинктивно крестясь. — В смысле... опять? Как с Айри? Вы с Розановым? — Да, — говорит Шейн. Жюльен Ламбер, который последние пять минут пытался снять левый конек, роняет пластиковый чехол. Он с громким стуком падает на бетонный пол. — М-мои поздравления, капитан? — жалко пищит новичок в приступе чистой паники. Террио резко поворачивает голову к парню. — Заткнись нахуй, Ламбер! Тренер резко оборачивается к Шейну; его грудь тяжело вздымается под дорогим черным пиджаком. Он с силой тычет пальцем прямо в Шейна. — Ты Альфа. Ты капитан «Монреаль Вояжерс». До битвы за Кубок осталось две недели, а ты стоишь на моем логотипе и заявляешь, что ждешь гребаного ребенка? — Да, — отвечает Шейн. Он чувствует внезапный укол раздражения. Он любит эту команду. Он любит висящие под сводами чемпионские вымпелы, ради которых проливал кровь, но сейчас он внезапно и невероятно устал от чужих ожиданий, что он должен ставить кусок металла выше собственной семьи. — Именно это я вам и говорю. — Розанов, — начинает Террио, и Шейн мгновенно сжимает кулаки при упоминании своей пары. — Этот русский сукин сын. Он сделал это специально. Он вывел из строя моего центра первого звена. — Не смейте, — предупреждает Шейн. Властный тон Альфы в его голосе настолько убийственный, что половина раздевалки отшатывается. Даже Террио делает полшага назад. — Не смейте говорить о моем женихе. И не смейте говорить о моем ребенке. — Скажи мне, что это чертова шутка! — кричит Террио, дико размахивая руками в воздухе. — Мы идем за Кубком! Ты мой центр первого звена! Ты не можешь просто — ты не можешь просто залететь от капитана команды-соперника в конце марта! — Это атавистическая беременность, — говорит Шейн, позволяя своим Альфа-феромонам подавить бушующую ярость Террио. — Два процента статистической вероятности. Это не было запланировано, но это уже факт, и я не собираюсь рисковать своим ребенком ради плей-офф. Для меня сезон окончен. Хейден встает. Он перешагивает через баулы с экипировкой и тяжело, уверенно хлопает Шейна по плечу. Он не выглядит шокированным; он выглядит упрямым и готовым порвать за друга. — Вы слышали капитана, — говорит Хейден, глядя прямо на Террио с плотно сжатыми челюстями. — В плей-офф он не играет. Медицинский отпуск. Мы перетасуем звенья, поднажмем и выиграем ему шестой перстень, пока он будет сидеть на диване и растить ребенка. Вот что мы сделаем. — Остынь, Пайк! — злобно орет Террио. — Нет, это вы остыньте, — огрызается Хейден, свирепо глядя на тренера в ответ. — Он только что сказал, что у него будет ребенок. Вы не смеете так разговаривать с нашим капитаном. — Прав на все сто, — встревает Джей-Джей, хватая клюшку и с силой ударяя черенком о пол. — Мои поздравления, Кэп. Охуенные новости. — Мерси, Джей-Джей. — Скрутившая желудок тошнота немного отступает, и Шейн заставляет себя сдержанно кивнуть. Террио выглядит так, словно сейчас взорвется на месте. Он переводит взгляд с Шейна на Хейдена; его лицо меняет цвет от багрового до сливового. Он круто разворачивается. — Марсель! — ревет Террио в открытую дверь, и его голос разносится по всему бетонному коридору. — Тащите сюда Марселя прямо сейчас, блядь! Господи Иисусе! Он вылетает из раздевалки, хлопнув дверью с такой силой, что металлические петли визжат от протеста. В комнате снова повисает тишина. Шейн делает вдох. Запах влажной экипировки и спортивной ленты всё еще невыносим, но он твердо стоит на своем в центре комнаты — именно там, где и должен стоять капитан. — Félicitations, Capitaine, — искренне говорит Жюльен; его шок наконец прошел. Он нервно косится на живот Шейна. — Вам... вам нужно сесть? Можете занять мое место у вентилятора. Если вас тошнит. Внезапная теплая волна нежности поднимается в груди Шейна. — Я в порядке, Жюльен. Спасибо. — Никто никого не поздравляет! — визжит Террио, как только возвращается в раздевалку. Он крутится на месте, оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что остальная команда разделит его возмущение. Вместо этого он обнаруживает тридцать игроков, избегающих зрительного контакта, некоторые из которых уже постукивают клюшками по полу в знак тихой поддержки Шейна. Как по команде, двери раздевалки снова распахиваются. Входит Марсель. Ему хватает одного взгляда на багровое лицо Террио и на Шейна, чтобы замереть как вкопанный. — Что происходит? — в ужасе спрашивает Марсель. — Холландер беременен, — рычит Террио, тыча в Шейна обвиняющим пальцем. — Опять. Пиар-менеджер пялится на Шейна, его лицо сереет, пока он мысленно оценивает масштабы глобального медийного безумия из-за первого открытого Альфы-игрока НХЛ с атавизмом, забеременевшего в середине сезона. — Я... я п-позвоню комиссару лиги, — заикается Марсель, тупо глядя в стену. — И-и... набросаю з-заявление. Ох... о боже мой. Медицинские исключения. Пр-пресса... — Набрасывайте что хотите, — вызывающе говорит Шейн. Целое десятилетие руководство «Вояжерс» владело им. Они диктовали ему расписание, публичный имидж и личную жизнь. Что ж, больше нет. Шейн поворачивается к Террио спиной. Он подходит к своему шкафчику, расшнуровывает коньки и снимает их. Начинает собирать баул с экипировкой. — Куда это ты собрался? — требует ответа Террио. — Холландер! — Домой, — спокойно отвечает Шейн, застегивая сумку. Он закидывает ее на плечо и оглядывается на своего лучшего друга. — Хейден. Я позвоню тебе позже. — Уж постарайся, — говорит Хейден, теперь уже широко ухмыляясь. — Передай Илье, что я жду приглашения на бэби-шауэр. Шейн позволяет себе легкую, искреннюю улыбку. Он выходит из раздевалки, оставляя абсолютный хаос «Монреаль Вояжерс» позади, и ступает в холодный воздух, чтобы позвонить своему жениху. — Sladkiy, — раздается голос Ильи на другом конце провода. — Я еду домой, — говорит Шейн, открывая свою Audi, и свободно, счастливо улыбается.

***

Оттава, Онтарио, 11 апреля 2026 года Шейн стоит за кухонным островком просторного дома в Оттаве, наблюдая, как солнечный свет играет на золотом ободке кольца на безымянном пальце левой руки. Прошло две недели с тех пор, как он сбросил бомбу на монреальскую раздевалку и ушел. Регулярный сезон официально завершился вчера вечером. Спустя пять лет после рождения Айри Шейн не шнурует коньки для первого раунда плей-офф. Вместо этого на нем объемные серые спортивные штаны Ильи и до нелепости мягкое худи «Оттава Кентаврс», и он пьет органический ромашковый чай, к которому у него сегодня на удивление даже есть аппетит. Медийный цирк оказался именно тем апокалиптическим кошмаром, который предсказывал Марсель, и Шейна это ни капельки не волновало. Когда пиар-команда «Вояжерс» наконец выпустила сухое, выверенное заявление о «медицинском отпуске капитана Шейна Холландера в связи с беременностью», хоккейный мир на мгновение просто замер. Шейн просто выключил телефон. Ему не нужно было читать статьи. У него уже было всё, что нужно. Его родители приехали из своего коттеджа на следующее же утро. Его мать промаршировала через входную дверь, расплакалась, легонько шлепнула Шейна по руке за то, что он заставил ее нервничать, а затем обняла Илью. Его отец просто стиснул Шейна в крепких объятиях, его глаза сияли от гордости, прежде чем он потребовал ответа, достаточно ли Илья его кормит. Рози была еще громче. Она позвонила ему по FaceTime прямо со съемочной площадки в Лондоне, крича так громко, что на заднем плане ассистент по площадке уронил микрофон. Она уже требовала, чтобы ее снова сделали крестной матерью, и пообещала купить малышу такую же кожаную куртку, как у нее. Пятнадцать лет Шейн прятал их отношения в тени. Теперь он ходит в продуктовый магазин среди бела дня, держа Илью за руку. Он открыто носит свое помолвочное кольцо, позволяя кассирам в магазине и папарацци на парковке видеть, как бриллиант овальной огранки ловит свет. Он беременен, он обручен с любовью всей своей жизни, и он наслаждается каждой минутой этой жизни. Ему нравится быть дома. Ему нравятся неспешные утренние часы, тихие дни, плавное замедление тела, которое два десятилетия работало на пределе возможностей, а теперь, впервые, его попросили просто... остановиться. Не навсегда. Он ходит на прогулки. Длинные, медленные прогулки по их району; Аня трусит рядом на поводке, его руки спрятаны в карманы, а куртка расстегнута, потому что апрельский воздух наконец-то, слава богу, стал теплым. Он занимается йогой для беременных в гостиной, повторяя за видео на телевизоре, пока Айри сидит на ковре рядом с ним и пытается копировать позы. — Я правильно делаю, папочка? — спрашивает она, шатаясь в позе воина с вытянутыми ручками. — Идеальная форма, — говорит ей Шейн, даже несмотря на то, что ее левая ступня смотрит вообще не в ту сторону. — Лучше, чем у меня. Айри сияет. Она стала, как и предсказывал Илья, отличной будущей старшей сестрой. Она каждый вечер перед сном разговаривает с малышом, прижимаясь лицом к животу Шейна и выдавая длинные, сбивчивые монологи о своем дне: о ките, которого она нарисовала, о математическом задании, которое она решила, о драме между Маркусом и другим одноклассником из-за набора цветных карандашей. Она переименовывала ребенка не менее семи раз. Текущий фаворит — Джеральд, в честь кита с ее шедевральной аппликации. Он забирает Айри из садика каждый день в половину четвертого. Он помогает ей с поделками, сидит по-турецки на полу в гостиной, пока она устраивает пышные чаепития со своими плюшевыми игрушками, и читает ей каждый вечер перед сном — обязанность, которую обычно выполнял Илья, но Шейн начал делить ее с ним, потому что, честно говоря, он буквально жаден до этих моментов. Он хочет урвать каждую минуту с их дочерью до появления малыша. Входная дверь открывается. Шейн слышит, как спортивная сумка Ильи падает в прихожей — его пара вернулась с тренировки. — Привет, — говорит он, не отрывая взгляда от экрана. Илья падает на диван рядом с ним, целует его в висок, затем смотрит на телевизор. — Монреаль выиграл? — Три-один. Хейден набрал два очка. Илья мычит. — Рад за Хейдена. Он тащит команду на своих прекрасных плечах. — Не смей называть плечи моего лучшего друга прекрасными. — Они объективно прекрасны. Это не мнение. Это факт. Шейн толкает его локтем, а Илья перехватывает его руку и притягивает ближе, меняя позу так, чтобы Шейн оказался уютно прижат к его боку, положив голову Илье на грудь. Шейн свернулся клубочком, как запятая, рука Ильи оберегающе обвивает его, а вторая рука всегда, неизбежно, ложится на живот Шейна. — Как ты себя чувствуешь? — бормочет Илья в его волосы. — Устал. Малыш забирает все силы. — Малыш очень много работает. Отращивает кости и всё такое. — У него еще нет костей. — Будут. Потому что он маленький достигатор. Прямо как ты. Шейн улыбается в грудь Ильи. — Где наш монстр? — В своей комнате, — отвечает Шейн. — В четырехсотый раз пересматривает «Рапунцель». Илья тихо мычит, лениво вычерчивая большими пальцами круги на тазовых косточках Шейна. — Надо пойти почистить зубы. А потом я приготовлю тебе обед. Яичницу? — Если я сейчас хоть краем носа почую запах яиц, меня вырвет прямо в раковину, — предупреждает его Шейн. Тошнота, к счастью, начала отступать, но приступы отвращения к запахам всё еще оставались непредсказуемыми. Илья посмеивается, целуя Шейна в плечо. — Понял. Никаких яиц. Тосты. Шейн оставляет Илью на кухне и бредет наверх. Айри лежит на животе на плюшевом ковре в своей спальне; перед ней разбросаны восковые мелки и раскрыта раскраска. — Привет, детка, — мягко говорит Шейн, опускаясь на пол с тихим кряхтением. Его тело уже ощущает эту сонную тяжесть первого триместра. Он садится рядом с ней по-турецки. Айри поднимает взгляд, ее темные глаза блестят. — Папочка, смотри. Я раскрасила Паскаля в фиолетовый. — Вижу. Очень красивый фиолетовый. — Шейн протягивает руку и ласково гладит ее по темным волосам. Она машинально льнет к его руке, затем бросает мелок, подползает ближе и забирается к Шейну на колени. Он обнимает ее, устраивая подбородок на ее макушке. В последнее время он был предельно бдителен в таких вещах. Каждый раз, когда заходила речь о малыше, Шейн старался физически контактировать с Айри, чтобы каждой клеточкой своего существа напоминать ей: она — центр его вселенной. Айри прижимается ушком к его груди, а затем опускает ручку ниже, чтобы похлопать его по животу — в точности так, как это делает Илья. — А малыш растет? — серьезно спрашивает она. — Растет, — отвечает Шейн. — Доктор Дин сказал, что сейчас он размером с ягодку голубики. Айри морщит носик. — Я не люблю голубику. Она склизкая. — Ну, со временем он станет размером с нормального малыша. Она переваривает эту информацию, пока ее маленькие пальчики перебирают завязки его худи. — Папочка? — Да, милая? — А когда эта голубика появится... ты всё равно будешь играть со мной в лего? От крошечной нотки уязвимости в ее голосе у Шейна сжимается сердце. Он обнимает ее крепче, оставляя твердый поцелуй на ее щеке. — Детка, — произносит Шейн, и его голос звучит густо от абсолютной уверенности. — Я буду играть с тобой в лего, пока мне не исполнится сто лет. Поняла? Она поднимает на него взгляд, изучая его лицо с этой пристальной, чисто розановской проницательностью. А затем улыбается — светящейся улыбкой, способной затмить солнце. — Ладно. — Она выпутывается из его объятий. — Пойду скажу папе, что наш малыш — склизкая голубика. Шейн смотрит, как она несется вниз по лестнице на кухню, и его сердце переполняется любовью. Он находится именно там, где и должен быть. В 2:14 ночи глаза Шейна резко распахиваются в темноте. Он смотрит в потолок, дыша мелко и поверхностно. Он ждет, когда накатит ужасающая волна тошноты, но она не приходит. Вместо этого его желудок издает громкое урчание. Его не тошнит. Он умирает с голоду. И то, чего он хочет, имеет невероятно специфический характер. Он переворачивается на бок. Илья спит мертвым сном, растянувшись на животе, закинув одну руку на талию Шейна и занимая 70% матраса. Шейн тычет его пальцем в плечо. — Рози. Илья кряхтит, зарываясь лицом глубже в подушку. — Илья. — Шейн трясет его за плечо сильнее. — Просыпайся. Глаза Ильи с трудом разлепляются. Он тяжело моргает в темноте, мгновенно перенося вес тела; его Альфа-инстинкты тут же бьют тревогу. — Что? Тебе плохо? Малыш? — Нет, — отвечает Шейн, чувствуя мимолетный укол вины за то, что разбудил его. — Мне не плохо. Я... я проголодался. Илья смотрит на него долгое, медленное мгновение, пока его мозг обрабатывает информацию. Он издает тяжелый вздох, роняя лоб обратно на матрас. — Sladkiy, сейчас два часа ночи. — Я знаю, — шепчет Шейн. — Но если я прямо сейчас не съем горячий сэндвич с сыром и маринованными огурчиками внутри, мне кажется, я расплачусь. Илья поднимает голову. Он смотрит на Шейна в тусклом свете, изучая абсолютно искреннее отчаяние в его полных надежды карих глазах. — Маринованными огурчиками, — бесцветно повторяет Илья. — Горячими маринованными огурчиками. Внутри сыра. — И чтобы макать его в кетчуп, — добавляет Шейн; от одной только мысли у него в прямом смысле текут слюнки. Это дикая кулинарная концепция, полностью противоречащая каждому диетическому правилу, которого Шейн придерживался всю свою взрослую жизнь. Но он хочет этого так сильно, что уже мысленно ест этот сэндвич. Илья секунду смотрит на него. Затем уголок его губ ползет вверх. Он приподнимается на одной руке и наклоняется, чтобы поцеловать Шейна в лоб. — Это отвратительно. Вы невыносимы. Наш малыш невыносим. Я люблю вас обоих. — Он скатывается с кровати без единой жалобы, натягивая черные спортивные штаны. — Сиди здесь. Я приготовлю твой ужасный сэндвич. Через двадцать минут Илья возвращается с тарелкой. Он ставит ее Шейну на колени. Запах расплавленного чеддера, поджаренного сливочного масла и теплого уксуса бьет по обостренным рецепторам Шейна, и он едва не стонет. Он откусывает огромный кусок, закрывая глаза от абсолютного экстаза, пока Илья сидит рядом по-турецки, наблюдая за ним со смесью глубокой нежности и легкого ужаса. — Вкусно? — спрашивает Илья, положив руку Шейну на колено. — Это лучшее, что я когда-либо пробовал, — говорит Шейн с набитым ртом, макая корочку в лужицу холодного кетчупа. Илья тихо смеется, запуская руку в свои кудри. Какое-то время он просто смотрит, как Шейн ест. — Во вторник мы играем с ними, — тихо произносит он. Шейн перестает жевать. И с трудом сглатывает. Плей-офф. Турнирная сетка окончательно определилась вчера. Оттава, выцарапавшая себе место в зоне уайлд-кард под руководством тренера Вибе, официально вышла на лидера посева Атлантического дивизиона. «Монреаль Вояжерс». Первая игра. Вторник, 26 апреля. В Белл-центре. — Я знаю, — говорит Шейн, откладывая недоеденный сэндвич на тарелку. — Террио попытается нас убить, — замечает Илья, хотя не звучит особенно обеспокоенным. Напротив, он выглядит даже слишком спокойным, откинувшись на изголовье кровати; в его усмешке мелькает соревновательный азарт. — Он прикажет им бить меня в каждой смене. Они будут жаждать крови. Шейн прекрасно знает, какая сейчас атмосфера в монреальской раздевалке. Он знает, какие упражнения гоняет Террио. Он знает, что его бывший тренер прямо сейчас выстраивает историю о том, что Илья украл их капитана, саботировал их поход за Кубком, и за это его нужно наказать на льду. Еще три недели назад мысль о том, что его команда идет на войну без него, отправила бы Шейна в бесконечную спираль тревоги. Но сейчас, сидя в этой постели, с их ребенком, безопасно растущим внутри него, страха просто нет. Шейн подхватывает с тарелки сбежавший кружочек огурца и отправляет его в рот. Как капитан, он хочет, чтобы Монреаль победил Оттаву. Но как пара Ильи, он хочет, чтобы победил его жених. — Размажь их, — говорит он. Зрачки Ильи расширяются от шока. — Что? — Ты меня слышал, — говорит Шейн; его собственная соревновательная жилка вспыхивает с новой силой. Он придвигается ближе, прижимаясь ногой к ноге Ильи. — Террио думает, что это я подарил тебе прошлый Кубок. Докажи ему, что он ошибается. Обкатай их всех. Сделай так, чтобы Террио хватил удар в прямом эфире национального телевидения, когда он увидит, как ты побеждаешь на одном лишь своем мастерстве. Кривоватая улыбка медленно расползается по лицу Ильи. Он подается вперед, и его рука скользит вверх по бедру Шейна, по-собственнически сжимая тазовую косточку. — Ты хочешь, чтобы я уничтожил твою команду? — мурлычет Илья, задевая большим пальцем резинку спортивных штанов Шейна. — Прямо сейчас они не моя команда, — на полном серьезе отвечает Шейн. Он тянется вверх, зарываясь пальцами в растрепанные волосы Ильи, и притягивает своего Альфу к себе для глубокого поцелуя со вкусом кетчупа. — Ты — моя команда.

***

Оттава, Онтарио, 17 апреля 2027 года Шейн знает, что каждый родитель считает своего ребенка особенным. Он знает это, потому что отсидел на достаточном количестве детсадовских утренников, дней рождения и родительских собраний, чтобы понять: каждая присутствующая мать и каждый отец руководствуются искренним, заложенным самой природой убеждением, что именно их отпрыск — самое выдающееся человеческое существо, когда-либо делавшее вдох на этой планете. Он знает это и не судит их, потому что все они ошибаются, а Айри — объективно самый необыкновенный ребенок на свете. В данный момент его дочь стоит на тротуаре перед рестораном Beckta Dining & Wine на Нипин-стрит. На ней вельветовое платье шалфейно-зеленого цвета, кремовые колготки и маленькие коричневые ботильоны, которые Илья купил ей в бутике в Глибе на прошлых выходных. Ее темные волосы наполовину заколоты маленькой черепаховой заколкой, а на запястье красуется крошечный золотой браслет, подаренный Юной на ее пятый день рождения — тот самый, который она отказывается снимать даже в ванной. По абсолютно непредвзятому мнению Шейна, она выглядит как маленькая модель со страниц глянца, которую стилизовал кто-то (Илья) с безупречным вкусом и полным отсутствием бюджетных ограничений. А еще в данный момент она читает лекцию голубю. — Тебе нельзя это кушать, — сообщает птице его дочь, указывая на брошенную у бордюра салфетку. — Это мусор. У тебя заболит животик. Голубь полностью ее игнорирует. — Я говорю абсолютно серьезно, — заявляет Айри, упирая маленькие ручки в бока. Илья, стоящий рядом с Шейном и засунувший руки в карманы кожаной куртки, наблюдает за тем, как их дочь ведет переговоры с голубем, и широко улыбается. — Это у нее от тебя, — говорит он Шейну. — Разговоры с животными или то, что ее игнорируют? — И то, и другое. Шейн толкает его локтем, но не может сдержать улыбку, дернувшую уголок губ. Субботний полдень в середине апреля. Улицы в центре города заполнены людьми, которые впервые за несколько месяцев сбросили пуховики и теперь щурятся на солнце, словно животные, вышедшие из спячки. Они ждут Райана Прайса и Фабиана Салаха, которые, судя по всему, опаздывают на десять минут из-за того, что саундчек Фабиана в Национальном центре искусств затянулся. Шейн удивился, когда Илья сказал ему, что Фабиан выступает там — Национальный центр искусств нельзя назвать маленькой площадкой, а в последний раз, когда Шейн видел выступление Фабиана, это было в монреальском баре, где подавали посредственную пиццу и отличный мохито. Но карьера Фабиана, судя по всему, взлетела до небес за прошедшие годы, что логично, ведь этот человек излучает ту самую магнетическую харизму, которая заставляет людей вращаться на его орбите. Приглашение на ужин было идеей Ильи. На прошлой неделе Райан написал им, чтобы сообщить, что они с Фабианом будут в Оттаве на концерте, и Илья тут же ответил, предложив ресторан и время, даже не удосужившись посоветоваться с Шейном, который узнал об этих планах, когда Илья вскользь упомянул их за завтраком. — В субботу мы ужинаем с Райаном и Фабианом, — сказал Илья, намазывая тост маслом. — Да неужели? — переспросил Шейн. — Да. Я забронировал столик в «Beckta». В последний раз они видели Райана и Фабиана вместе на вечеринке в честь четвертого дня рождения Айри — это было на заднем дворе коттеджа, с надувным замком, пугающим количеством торта и Ильей, случайно устроившим пожар на бумажной скатерти с помощью бенгальского огня. Райан и Фабиан приехали в качестве гостей лагеря: их пригласили, потому что Райан стал неотъемлемой частью программы Game Changers, и потому что Илье он искренне нравился, а это был комплимент, которым Илья просто так не разбрасывался. Тогда, разумеется, Райан и Фабиан исходили из того же предположения, что и весь остальной мир: что Айри — дочь Шейна, и точка, а Илья — ее полный энтузиазма, глубоко вовлеченный в ее жизнь крестный отец. Шейн помнит, как следил за Райаном, пока тот наблюдал за Ильей на той вечеринке; как цепкий взгляд Райана подмечал очевидную близость между Ильей и ребенком, то, с какой мягкостью и привычной легкостью Илья держал ее на руках, и тот факт, что Айри без малейших колебаний называла его «папой». Райан ничего не сказал, но Шейн заметил промелькнувшую на его лице вспышку понимания. Райан всегда был проницательным, в своей тихой, наблюдательной манере. Теперь, конечно, всё знает весь мир. Пресс-конференция об этом позаботилась. И всё же это будет первый раз, когда они увидятся с Райаном и Фабианом после разоблачения, и Шейн испытывает по этому поводу фоновую тревогу, которую не может толком объяснить. Дело не в том, что он беспокоится об их реакции — Райан после заявления прислал короткое сообщение: «Рад за вас обоих», — но в том, чтобы быть абсолютно открытым перед людьми, которые раньше видели лишь выстроенную тобой иллюзию, всегда есть какая-то уязвимость. — А вот и они, — говорит Илья, кивая в сторону угла улицы. Райан Прайс выходит из-за угла первым, потому что Райан Прайс по габаритам напоминает небольшое здание и поэтому виден со значительного расстояния. На нем темно-синяя рубашка на пуговицах с закатанными до локтей рукавами, обнажающими предплечья, которые выглядят так, словно способны гнуть сталь. Его темно-рыжие волосы короче, чем помнит Шейн, а борода аккуратно подстрижена. Рядом с ним, на полшага впереди, идет Фабиан. Шейн не видел Фабиана больше года, а этот человек по-прежнему выглядит так, словно его вывели в лаборатории специально для того, чтобы заставлять окружающих чувствовать себя блеклыми на его фоне. На нем приталенный зеленый блейзер поверх черной шелковой рубашки, а темные волосы зачесаны назад. Его глаза, тронутые едва заметной золотой подводкой, ловящей полуденное солнце, оглядывают улицу. Райан в полуприветствии поднимает руку. Фабиан замечает их, и на его лице расцветает широкая, теплая улыбка. — Илья! — зовет Фабиан, сокращая дистанцию. Он доходит до Ильи первым и обнимает его, на что Илья отвечает с искренним энтузиазмом, хлопая Фабиана по спине. — Рад тебя видеть, — говорит Илья, ухмыляясь. — Теперь ты играешь на больших площадках. Очень солидно. — Не привыкай. В прошлом месяце я выступал в винном баре в Кингстоне, где было сорок посадочных мест, и у меня загорелся басовый усилитель. — Фабиан поворачивается к Шейну, и выражение его лица становится более осторожным. — Шейн. Мои поздравления. С этим всем. Шейн пожимает ему руку, а затем обнаруживает себя втянутым в короткие, неожиданные объятия. — Спасибо, Фабиан, — говорит он, неловко похлопывая того по спине. — Рад тебя видеть. Райан делает шаг вперед и пожимает руку Илье, затем Шейну. Его хватка, как всегда, сокрушительно крепкая, а взгляд на долю секунды опускается к животу Шейна, прежде чем вернуться к его лицу. Шейн благодарен Райану за то, что тот ничего не комментирует. — Хорошо выглядишь, — говорит Райан Шейну. — Я выгляжу так, словно не спал два месяца, — отзывается Шейн. — В таком случае, для человека, который не спал два месяца, ты выглядишь очень даже хорошо. Айри, которая, по-видимому, завершила свои переговоры с голубем, материализуется возле ноги Шейна и дергает его за рукав. — Папочка, а это кто? Шейн опускает глаза. Его дочь с благоговением смотрит снизу вверх на Райана. — Это Райан, — говорит Шейн. — А это Фабиан. Помнишь? Они приходили к тебе на день рождения в прошлом году. — Ты очень большой, — прямолинейно сообщает Райану Айри. — Айри! — цокает языком Шейн. — Всё в порядке. — Райан опускается на корточки, из-за чего его лицо оказывается примерно там, где было бы, если бы он просто встал на колени, и протягивает ей свою огромную ладонь. — Привет, Айри. Да, я довольно большой. Айри пожимает ему руку. Весь ее кулачок целиком исчезает в его ладони. Она изучает это расхождение в габаритах с чисто научным интересом. — Ты медведь? — Когда проверял в последний раз, вроде не был. — Папа говорит, медведи только с виду страшные, а на самом деле просто голодные. Ты голодный? — Умираю с голоду, — торжественно подтверждает Райан. Айри кивает, по-видимому, удовлетворенная таким ответом, и переключает свое внимание на Фабиана. Она склоняет голову набок, разглядывая его лицо. Ее взгляд задерживается на золотой подводке. — У тебя глазки блестят, — говорит она. Фабиан опускается на корточки рядом с Райаном, создавая между ними почти комичный контраст в росте. — Спасибо. Я нанес на них блестки. — А мне можно такие блестящие глазки? — Когда вырастешь, — на автомате отвечает Шейн. Айри смотрит на Шейна с выражением глубочайшей обиды, затем снова поворачивается к Фабиану. — Хочешь посмотреть на мой браслет? Бабушка подарила. Он из настоящего золота. Фабиан вытягивает запястье, показывая ей свой собственный браслет — тонкую цепочку с маленькой подвеской в виде полумесяца. — У нас парные. Лицо Айри озаряется восторгом. — У нас парные! — повторяет она и хватает Фабиана за руку так, словно они дружат уже много лет. Шейн наблюдает за тем, как Фабиан воспринимает такой поворот с изящной легкостью, а Райан смотрит на Фабиана с тихой, обожающей улыбкой. Они заходят внутрь. В «Beckta» элегантно, но не чопорно: повсюду теплое дерево и мягкое освещение. Хостес провожает их к угловому столику, и Шейн благодарен за относительную приватность. Меньше всего ему хочется, чтобы фотография его ужина оказалась в чьих-нибудь сторис в Instagram с новостью о его беременности. Не то чтобы было что-то видно. У него девятая неделя, и он всё еще абсолютно плоский, что попеременно то успокаивает его, то раздражает. Они рассаживаются. Айри настаивает на том, чтобы сесть между Фабианом и Ильей; из-за такой рассадки Шейн оказывается напротив Райана — и прямо под прицелом оценивающего взгляда, который Райан явно сдерживал еще с тротуара. — Итак, — говорит Райан, как только меню открыты. — Как ты на самом деле со всем этим справляешься? Шейн ценит этот вопрос. Райан не спрашивает, как протекает беременность, какова реакция СМИ, или что думает руководство «Вояжерс». Он спрашивает Шейна, просто как человека, как он себя чувствует. — Я в порядке, — отвечает Шейн. — На самом деле, я правда в порядке. И это абсолютная истина. Впервые за несколько месяцев это просто чистая, понятная правда. — Тошноту удалось в основном обуздать. Я снова сплю. И я... — Он замолкает, подыскивая правильное слово. — Спокоен. Мне кажется, я не был таким спокойным... наверное, никогда в жизни. — Рад это слышать. — Райан изучает меню, затем снова поднимает взгляд. — Я знаю, каково это — уйти из команды. Обстоятельства другие, но... это нелегко. — Было нелегко, — соглашается Шейн. — Но это было правильным решением. — Безусловно. На другой стороне стола Фабиан учит Айри складывать из тканевой салфетки лебедя. У Айри не получается, но в результате ее попыток выходит нечто, отдаленно напоминающее утку с искривлением позвоночника, и она невероятно гордится этим. — Смотри, папа, — говорит она, поднимая салфетку. — Это лебедь. — Очень красивый лебедь, — хвалит Илья. — Лучший лебедь, которого я когда-либо видел. — Он немножко кривенький, — признает Айри со свойственной ей честностью. — Но Фабиан говорит, что кривенькие вещи — самые интересные. — Фабиан прав, — говорит Илья. Он ловит взгляд Шейна через стол и подмигивает. Шейн закатывает глаза, но его сердце сладко замирает. — Илья упомянул, что ты сегодня выступаешь в Национальном центре искусств? — обращается он к Фабиану, который каким-то образом умудряется одновременно давать уроки оригами и изучать винную карту. — Вообще-то, завтра, — отвечает Фабиан. — Сегодня был только саундчек. Концерт — это благотворительный вечер для Бюро по делам молодежи: они проделывают невероятную работу с бездомными подростками и подростками из группы риска в Оттаве. Мы с Райаном сотрудничаем с ними с прошлого года. — Фабиан организовал всё это мероприятие от и до, — тихо добавляет Райан. — Билеты раскупили за сорок минут. — Перестань меня нахваливать перед людьми, — говорит Фабиан, прижимаясь плечом к массивной руке Райана. — Это неловко. — Вовсе нет. — Да, пожалуй, нет, — соглашается Фабиан, улыбаясь. От их легкой, ничем не прикрытой привязанности друг к другу в груди Шейна сладко ноет. Он помнит, каково это было — сидеть напротив них в той монреальской пиццерии много лет назад, смотреть, как Фабиан небрежно целует Райана в губы, и чувствовать горький укол зависти к простоте этого жеста. Им не приходилось просчитывать риски каждого прикосновения на публике. Но теперь Шейн может смотреть на них и чувствовать нечто большее, чем зависть. Он чувствует узнавание. — Итак, — говорит Фабиан, как только официант принимает их заказ: лосось для Шейна, стейк для Ильи, ростбиф для Айри, паста для Райана и салат, в котором Фабиан ковыряется с утонченным равнодушием человека, который ест, чтобы поддерживать свой имидж, а не аппетит. — Я обязан спросить. Когда свадьба? Шейн переглядывается с Ильей, который лишь ухмыляется. — Мы еще не назначили дату, — признается его пара. — Тут кое-что происходило в последнее время. — Так, мелочи, — сухо подхватывает Шейн. — Беременность, пресс-конференция, полный разрыв отношений с моим тренерским штабом. — Мелочи, — соглашается Илья. — Летом, — произносит Шейн, удивляя самого себя. Он не планировал этого говорить, но слово кажется абсолютно правильным в ту же секунду, как слетает с губ. — После рождения малыша. Сыграем свадьбу летом. В коттедже. Голова Ильи резко поворачивается. Его ореховые глаза находят взгляд Шейна через стол, и на его лице появляется выражение, которое Шейн видел ровно три раза за всю их историю: когда Шейн впервые сказал «Я люблю тебя», в день рождения Айри, и в тот момент, когда Шейн надел платиновое кольцо ему на палец. Это взгляд абсолютной, беззащитной радости. — Летом, — мягко повторяет Илья. — В коттедже, — подтверждает Шейн. — Скромную. Только семья и близкие друзья. — Вы все приглашены, — тут же говорит Илья, поворачиваясь к Райану и Фабиану. — Вы придете. Это не обсуждается. — Сочту за честь, — тепло отвечает Фабиан. Райан кивает. — Ни за что не пропущу. Айри дергает Илью за рукав. — Папа. А мне можно пойти на свадьбу? Илья сажает ее к себе на колени. — Ты — самая важная часть нашей свадьбы, myshonok. — А мне можно надеть корону? — Ты можешь надеть всё, что захочешь. — А Кион тоже пойдет? — Кион к тому времени уже родится. — Тогда папочка понесет его в животике! Шейн издает смешок, на секунду прижимая руку к своему всё еще плоскому животу. — Кион будет там. Я обещаю. Они засиживаются за ужином почти на два часа. Разговор легко перетекает от хоккея к музыке и к специфической, неисчерпаемой теме Айри, которая восседает на коленях у Ильи, словно маленький добродушный диктатор. Она рассказывает Райану о своем школьном спектакле. Просит Фабиана научить ее делать новых животных из салфеток. И торжественно сообщает всему столу, что малыш в животике у папочки сейчас размером с виноградину, что она считает явным апгрейдом по сравнению с голубикой, но в целом всё еще не слишком впечатляющим. Когда приносят счет, Илья оплачивает его прежде, чем кто-либо успевает за ним потянуться, потому что Илья подходит к щедрости так же, как к хоккею: агрессивно и не спрашивая разрешения. Они выходят на улицу ранним вечером; небо расчерчено розовыми и золотыми полосами весеннего оттавского заката. Айри снова держит Фабиана за руку, без умолку болтая о голубе, с которым она подружилась ранее. Они прощаются на тротуаре. Фабиан снова обнимает их обоих. — Приходите завтра на мой концерт, — говорит он. — Мы найдем время, — обещает Илья. Райан пожимает руку Шейну, а затем, что для него совершенно нехарактерно, коротко приобнимает его одной рукой. — Я рад за вас, — тихо говорит Райан прямо на ухо Шейну. — За вас обоих. Вы это заслужили. В горле Шейна мгновенно встает ком. — Спасибо, Рай.

***

На следующий вечер… Национальный центр искусств возвышается на берегу канала Ридо; его угловатая архитектура ярко подсвечивается на фоне темного апрельского неба. Заезжая на VIP-парковку, Илья уже видит толпу: змеящаяся вдоль Элгин-стрит очередь — смесь двадцатилетних, пар постарше и группок людей, которые, судя по виду, серьезно заморочились над своими нарядами. Он глушит мотор своего Range Rover и поворачивается в кресле, чтобы посмотреть на жениха. Шейн проверяет свое отражение в зеркальце солнцезащитного козырька, и Илья на мгновение замирает, чтобы полюбоваться им. Сегодня вечером Шейн в своих очках выглядит потрясающе красивым, не прилагая к этому, казалось бы, никаких усилий. На нем объемная черная кожаная куртка, в которой его плечи кажутся широкими, но почему-то всё еще изящными, в сочетании с простой белой футболкой, заправленной в мешковатые светло-голубые джинсы с черным ремнем. Это повседневный, невероятно стильный образ, на подбор которого, Илья точно знает, у Шейна ушло ровно тридцать минут. Илья оделся ему под стать, потому что он сентиментальный романтик, и ему абсолютно плевать, кто об этом знает. На нем его собственная тяжелая черная кожанка поверх черной футболки с V-образным вырезом и темные джинсы. Они выглядят как парный комплект. Как семья. Илья выходит и открывает заднюю дверь, отстегивая Айри от автокресла. Он берет их пятилетнюю дочь на руки. На ней уже надеты ее гигантские ярко-розовые наушники с шумоподавлением. Она одета в нежно-голубое платье в мелкую мушку с пышными рукавами и бантом на воротнике; пышная юбка с оборками стянута на талии поясом в тон. Золотой браслет от Юны поблескивает на ее крошечном запястье, а на ножках — «нарядные туфли», белые туфельки «мэри джейн», которые она упрямо называет туфельками принцессы. По абсолютно непредвзятому мнению Ильи, она выглядит как картина. Что-то мягкое и светящееся, сочетающее в себе рост Ильи, темную масть Шейна и комбинацию черт, которая умудряется быть одновременно нежной и свирепой. — Готова, myshonok? — спрашивает Илья. Айри торжественно кивает, поправляя массивные амбушюры. Шейн обходит капот машины. Илья плавным движением пересаживает Айри на левое бедро и протягивает правую руку. Шейн берет ее без малейших колебаний, переплетая свои пальцы с пальцами Ильи. Люди замечают. Двое мужчин, на долю которых в совокупности приходится примерно сорок процентов всех хоккейных хайлайтов за последнее десятилетие, просто физически не могут остаться незамеченными. Илья слышит перешептывания, резкий вдох пары возле входа и безошибочный щелк-щелк-щелк камер телефонов. Молодая женщина с бейджем на шее смотрит на них с открытым ртом. Мужчина в джерси «Кентавров» так резко оборачивается, что его пиво расплескивается через край стакана. У VIP-входа их встречает девушка с гарнитурой, которая сверяет их имена, выдает бейджи и провожает по боковому коридору в зарезервированную секцию. VIP-зона находится на возвышении, чуть поодаль от основного зала, с отличным обзором сцены. Там стоят удобные кресла, небольшой бар и… Райан Прайс, стоящий у перил с пивом в руке. На нем черная рубашка хенли, которая натягивается на его огромных плечах. Он замечает их и в знак приветствия поднимает свободную руку; выражение его лица меняется с привычного тихого стоицизма на нечто такое, что в случае Райана можно классифицировать как теплое. Он легко стучит по наушникам Айри. — Классная экипировка. — Они нужны, чтобы защищать мои барабанные перепонки, — громко сообщает Айри, перекрикивая фоновый шум. Райан смеется. — Умный ребенок. Проходите, парни заняли вам место. Илья ведет свою семью в отгороженную секцию, и их мгновенно встречает хор радостных возгласов. Здесь собралась половина состава «Оттава Кентаврс» — те самые парни, которые работают волонтерами в кэмпе Game Changers. Уайатт Хейз стоит со своей женой Лизой. Макс и Лия устроились за высоким столиком. Трой Барретт прислонился к перилам рядом с Харрисом Дровером, а Лука Хаас переминается неподалеку, выглядя слегка подавленным социальной энергией группы; волосы падают ему на глаза. Он застенчиво машет Шейну, и Шейн машет в ответ. — Кэп! — с ухмылкой зовет Трой. — Холландер. Рад видеть, что вы оба выбрались из дома. — Иногда нам разрешают выходить, — говорит Илья, отвечая на короткое братское объятие Троя свободной рукой. Харрис тут же переключает всё свое внимание на Айри, мило ущипнув ее за щеку. — О боже мой, вы только посмотрите на нее. Эти наушники. Этот наряд. Она просто крошечная икона. — Это у нее от меня, — сухо замечает Шейн. — Абсолютно точно, — соглашается Лиза, протягивая руку, чтобы дать Айри аккуратную «пять». — Как ты себя чувствуешь, Шейн? — Хорошо, — отвечает Шейн, и Илья наблюдает за тем, как плечи его пары расслабляются в компании его товарищей по команде. Они узнали о них правду за несколько месяцев до того, как о ней пронюхала пресса, и теперь яростно оберегают Шейна. — Утренняя тошнота еще осталась. Но в целом хорошо. — Выглядишь потрясающе, — добавляет Лия. Свет в зале меркнет один раз, затем второй — предупреждение. Толпа внизу гудит в предвкушении. Шейн поправляет ободок наушников дочери, чтобы они сидели плотно, но не давили. Она тянется ручками, ощупывает их и остается довольна. — А я всё равно буду слышать музыку? — спрашивает она слишком громко, потому что в наушниках не может контролировать громкость собственного голоса. — Да, — отвечает Шейн, наклоняясь к самому ее ушку. — Просто потише. Чтобы тебе не было больно. Она кивает и переключает внимание на сцену, где свет сменяется на глубокий синий. Дым-машины начинают заполнять пол низким, стелющимся туманом. А затем выходит Фабиан Салах. На нем полупрозрачная черная рубашка, расстегнутая до самой грудины, и зауженные темные брюки. На груди поблескивают золотые цепи. Темные волосы зачесаны назад, а глаза подведены глиттером. Толпа взрывается. Айри, сидящая на своем насесте на бедре Ильи, видит Фабиана и издает визг, который слышен даже сквозь наушники. Она в безумном восторге вскидывает обе руки над головой. — Фабиан! ФАБИАН! Фабиан, шагающий к микрофону, поднимает взгляд на VIP-секцию. Он видит Айри, и его крутая сценическая невозмутимость дает трещину, сменяясь искренней, восхищенной улыбкой. Он машет в ответ — коротким, теплым жестом, — прежде чем занять место за клавишными. — Он меня увидел! — объявляет Айри на всю VIP-зону. — Папочка! Фабиан меня увидел! — Иди ко мне, детка, — говорит Шейн, и Илья плавно передает ее на руки своей паре. Как только Шейн надежно устраивает ее на своем бедре, Илья делает шаг и встает прямо за ним. Он обхватывает их обоих длинными руками; его широкая грудь прижимается к спине Шейна, чтобы помочь удержать вес Айри. Он устраивает подбородок на макушке Шейна. Шейн откидывается назад, в тепло своего Альфы, и тихо, расслабленно вздыхает. Фабиан берет первый аккорд, и зал затихает. Он, как и всегда, великолепен. Его низкий, богатый, медовый голос заполняет огромное пространство Центра искусств. Он играет три песни подряд — сначала мрачные и атмосферные, затем с драйвовым битом, заставляющим толпу раскачиваться, а затем переходит на акустику. В перерывах между песнями Фабиан обращается к зрителям. Он благодарит их за то, что они пришли. Рассказывает о Бюро по делам молодежи и о том, почему их работа так важна. Он очарователен, забавен и абсолютно расслаблен, и Илья видит Райана в дальнем конце VIP-зоны, наблюдающего за своим мужем с яростной гордостью. — Спасибо, Оттава, — разносится по арене бархатный голос Фабиана. — Это прекрасный вечер ради прекрасной цели. И, говоря о прекрасном... — Фабиан поднимает взгляд, прикрывая глаза ладонью от света софитов, и указывает прямо на их VIP-балкон. — Сегодня в зале присутствуют мои очень особенные друзья. У них выдались безумные несколько недель, и я хочу их поздравить. Внезапно огромные экраны по бокам сцены переключаются на прямую трансляцию с балкона. И вот они: в шести метрах над землей на гигантском джамботроне. Шейн, выглядящий сногсшибательно в своей кожаной куртке, держит на руках Айри в наушниках, а Илья оберегающе обнимает их обоих со спины. Толпа осознает, кто это, и рев становится оглушительным. Айри замечает себя на гигантском экране, ее челюсть отвисает, а затем она начинает отчаянно махать обеими ручками. Из груди Ильи вырывается смешок. Он поворачивает голову и целует Шейна в правую щеку, а Шейн, залившись густым, невероятно красивым румянцем, одновременно поворачивается и целует Айри в левую щеку. — Мои поздравления капитанам, — с любовью произносит Фабиан в микрофон. — И отдельный привет будущему мистеру Холландеру-Розанову. «Кентавры» в секции вокруг них сходят с ума окончательно. Уайатт и Трой начинают оглушительно свистеть; Харрис кричит что-то нечленораздельное где-то слева от Ильи. Шейн окончательно сдается, пряча свое пылающее красное лицо в плечо Айри. Он сгорает от стыда, и всё же Илья чувствует, насколько он абсолютно счастлив по тому, как тело Шейна тает, вжимаясь в него. Илью захлестывает волна всепоглощающей, высокомерной гордости. Он даже не задумывается. Он перехватывает левую руку Шейна, лежащую на талии Айри, переплетает их пальцы и высоко вскидывает руку Шейна в воздух. Он следит за тем, чтобы скользящие огни арены поймали ослепительную вспышку овального бриллианта на пальце Шейна. Арена в буквальном смысле содрогается от шума. — Эта песня для вас, — говорит Фабиан, когда трансляция снова переключается на сцену, и начинают звучать первые аккорды очень знакомой акустической мелодии. «Похоже, мы справились…» — Фабиан наклоняется к микрофону, и его голос звучит невероятно харизматично. «Посмотри, как далеко мы зашли, малыш…» Это потрясающий кавер на песню Шанайи Твейн «You're Still the One». Толпа затихает — море людей, раскачивающихся в такт в темноте. «Пусть наш путь и был долгим…» Шейн опускает руку; его пальцы скользят вниз, чтобы крепко сплестись с пальцами Ильи. Он медленно поворачивает голову, заглядывая через плечо, чтобы найти взгляд Ильи. «Мы знали, что однажды дойдем до конца…» Их взгляды встречаются. Карие глаза Шейна блестят за стеклами очков; он смотрит на него, и этот взгляд абсолютно переполнен любовью. Их дыхание сливается и растворяется в мелодии, плывущей над ареной. — Ты просто невыносим, — шепчет Шейн. — Я твой, — отвечает Илья. Он берет лицо Шейна в ладони и целует его прямо там, у всех на виду, в окружении тысяч людей и своих ликующих товарищей по команде. Шейн отвечает на поцелуй, и это абсолютная, сокрушительная капитуляция. Его губы приоткрываются, и на вкус они невыносимо сладкие. Вокруг них VIP-секция погрузилась в состояние радостной, безумной анархии. Уайатт каким-то образом умудрился затащить Троя в абсолютно спонтанные крепкие объятия, оторвав массивного Альфу от пола на добрых десять сантиметров. Где-то слева от них Харрис перегнулся через перила, выкрикивая поток слогов, полностью проигнорировавший все правила английского языка. Илье было абсолютно плевать. Он просто притягивает Шейна еще ближе; его руки обхватывают тело жениха, надежно удерживая их ерзающую дочь в розовых наушниках. И это поистине великолепное чувство — внезапно осознать, что ты держишь весь свой пульсирующий, живой мир прямо здесь, в своих руках.