Любовь во тьме

Оттава, Онтарио, 26 апреля 2027 года Шейн не может вспомнить, когда в последний раз он так нервничал, сидя на диване. Идет двадцать второй день его медицинского отпуска; он одет в удобные зеленые джоггеры и неотрывно смотрит на огромный плоский экран телевизора в своей гостиной. На экране Белл-центр бушует неистовым, орущим морем красного, белого и синего. Плей-офф официально пришел в Монреаль, а Шейн не стоит в туннеле в ожидании, когда назовут его имя. Вместо этого он сидит между родителями, и его колени тревожно подпрыгивают. Айри растянулась на ковре прямо перед ними: на ней безразмерное джерси «Оттава Кентаврс» с номером «81» и фамилией РОЗАНОВ, растянувшейся на ее крошечной спине. Всё это кажется абсолютно сюрреалистичным. — Перестань трясти ногой, Шейн, — мягко просит мама, кладя руку ему на колено. — У меня от тебя уже голова кружится. — Ничего не могу с собой поделать, — бормочет Шейн. — Я должен быть там. Отец передает ему миску с обычным попкорном. — У тебя сейчас другая работа, сынок. И, честно говоря, по эту сторону стекла находиться куда безопаснее. Шейн знает, что отец прав, но жажда соревнований буквально сжигает его заживо. Камера переключается на скамейку Монреаля. Тренер Террио меряет шагами пространство за спинами своих игроков, и его лицо застыло, искаженное яростным напряжением, а на висках пульсируют вены. Шейн чувствует укол вины, но это чувство мгновенно испаряется, как только трансляция переключается на оттавскую половину льда. Илья перемахивает через бортик, и лезвия его коньков со скрежетом вгрызаются в лед. На нем белое выездное джерси с суровой, гордой буквой «С» на груди. Шлем слегка сдвинут назад, обнажая резкий, дерзкий изгиб челюсти. Он выглядит опасным и абсолютно в своей стихии. «Мой», — по-собственнически думает Шейн. — Смотри, Айри, — говорит Дэвид, указывая на экран. — Вон папа. — Давай, папа! — радостно кричит Айри, размахивая горстью попкорна в сторону телевизора. Шайба падает на лед. Игра превращается в абсолютную кровавую баню с первого же свистка. Террио явно приказал «Вояжерс» играть в тело, и они впечатывают в борта всё, что движется в белом свитере. Но Илья не просто принимает удары — он представляет собой угрозу. Он выдерживает жесткий силовой прием от Джей-Джея у борта, уворачивается от контакта и безупречно отбирает шайбу. — Он играет как одержимый, — комментирует Шейн, прекрасно видя, что именно делает Илья. Он превращает агрессию Монреаля в свое собственное оружие, вытягивая на себя их защитников и раздавая красивые пасы точно в крюк Трою Барретту и Зейну Будраму. Во втором периоде «Вояжерс» получают удаление за задержку соперника клюшкой. Бригада большинства Оттавы выходит на лед. Шейн наблюдает, как Илья занимает позицию в правом круге вбрасывания с поднятой клюшкой; его глаза сканируют площадку с убийственным расчетом. — Смотрите на диагональную линию, — бормочет Шейн вслух. — Сейчас он сделает ложный замах и отдаст пас... На экране шайба скользит к Илье. Он замахивается для своего легендарного щелчка в касание, заставляя Патриса Драпо застыть в площади ворот. Но вместо броска Илья резко бьет кистями, отдавая острейший пас через слот прямо на крюк Барретту. Барретт замыкает. Голевая сирена в Монреале не звучит, но «Кентавры» на льду взрываются ликованием. Айри вскакивает с ковра, крича в поддержку своего папы. Шейн шумно выдыхает — он даже не замечал, что задержал дыхание, — и неоспоримая улыбка озаряет его лицо. Трансляция переключается на Террио на скамейке запасных. Этот человек выглядит так, словно сейчас лопнет от ярости, вопя на свою пару защитников. Оттава забирает Первую игру со счетом 3:1. Изнуряющая реальность плей-офф НХЛ такова: чтобы просто прикоснуться к Кубку Стэнли, команде нужно пережить четыре жестоких раунда и выиграть шестнадцать матчей против самых опасных соперников в лиге. Шейн делал это пять раз. Он точно знает, какую цену за это платит тело. Наблюдать за тем, как Илья платит эту цену в течение следующего месяца — мучительно. Оттава выбивает Монреаль в шести матчах. Когда в Белл-центре звучит финальная сирена, официально завершающая сезон для «Вояжерс», Шейн чувствует горький укол сожаления за своего лучшего друга Хейдена, который тут же тонет в колоссальной волне гордости за жениха. Во Втором раунде их ждут «Бостон Беарз». Для Ильи матчи плей-офф против своей бывшей команды — это всегда личное. Пресса выжимает из этой истории всё до последней капли. К этому моменту наступает середина мая. Шейн находится на двенадцатой неделе беременности, и крошечное скопление клеток размером с маковое зернышко официально превратилось в заметную твердую округлость прямо над тазовой костью. Он окончательно и бесповоротно сменил джинсы на футболки и спортивки Ильи. Илья возвращается домой с арены, покрытый новыми синяками; его тело истерзано жестким, карающим стилем бостонского хоккея. Шейн проводит вечера, втирая мазь с арникой в плечи своего Альфы, оставляя поцелуи на его уставшем позвоночнике и требуя, чтобы он пил свои восстанавливающие коктейли. — Ненавижу их, — бормочет Илья в подушку однажды ночью после Пятой игры, с привязанным к колену пакетом со льдом. — Они, блядь, всё время бьют с опозданием. — Ты быстрее них, — мягко говорит Шейн, прижимаясь к своей паре. — Заставь их гоняться за тобой. Они нахватают удалений. Илья опускает голову, и его взгляд находит живот Шейна. Он тянется и осторожно кладет свою покрытую шрамами ладонь на небольшой бугорок. — Малыш смотрит? — Малыш спит, — улыбается Шейн. — Но я смотрю. Выиграй завтра, Рози. Покончи с ними. Илья так и делает. Оттава забирает серию в семи матчах, пережив жестокий овертайм Седьмой игры благодаря Уайатту Хейзу, который творил в воротах настоящие чудеса, отразив сорок два броска. К концу мая начинается Финал Восточной конференции. «Оттава Кентаврс» против «Нью-Йорк Адмиралс». Скотт Хантер, проводящий свой последний сезон перед завершением карьеры — один из самых умных капитанов в лиге, а «Адмиралс» обладают пугающе глубоким составом. Эта серия — абсолютная мясорубка. Именно во время этого раунда инстинкт гнездования накрывает Шейна с головой. Пока Илья находится в Нью-Йорке, борясь за свою жизнь на льду, Шейн в Оттаве собирает дорогую скандинавскую детскую кроватку в три часа ночи, тихо плача из-за того, что уронил шестигранный ключ и не смог сразу его найти. Он хочет, чтобы всё было идеально. Он хочет, чтобы их дом был убежищем, потому что там, на льду, его пара идет на войну. Оттава обыгрывает Нью-Йорк в шести матчах. Илья забивает победный гол, закрывающий серию — красивый сольный проход один на один, который заставляет Шейна вскочить с дивана и немедленно пожалеть об этом, когда острый спазм сводит низ его живота. Они выходят в Финал Кубка Стэнли. 5 июня. Финал Кубка Стэнли. «Оттава Кентаврс» против команды из Чикаго. Весь город Оттава поголовно сошел с ума. Флаги «Кентавров» развеваются на каждой машине, красные джерси заполняют каждый бар, а лицо Ильи Розанова не сходит с экранов всех спортивных телеканалов Северной Америки. Шейн почти на четвертом месяце беременности. Скрывать живот стало невозможно — под футболками явно выдавалась твердая округлость. Его запах стал более отчетливым и изменился с жимолости на всепоглощающую корицу и ваниль. Всё сводится к Шестой игре. Оттава ведет в серии 3:2. Они играют дома, в Канейдиан Тайр-центре. Шейн стоит в частной ложе владельца клуба в окружении мамы, папы и Айри. На нем сшитое на заказ джерси «Кентавров» для беременных с номером «81» на спине. Его сердце бешено колотится, а голова слегка кружится. До конца третьего периода остается две минуты. Счет 2:1 в пользу Оттавы. Чикаго сняли вратаря. Игра полностью перешла в зону Оттавы. Уайатт Хейз продирается сквозь скопление игроков, как безумный выслеживая шайбу, в то время как Чикаго бросает по воротам всё, что только может. — Выбросьте ее, — скандирует Шейн себе под нос, вцепившись в стеклянную перегородку. — Просто выбросьте за синюю линию. Давай. Блядь. Давай же. Илья на льду. Он находится там уже больше двух минут; его ноги горят, он абсолютно измотан. Шейн видит, как тяжело опущены его плечи, но Илья отказывается ехать на скамейку. Он блокирует линии броска, жертвуя своим массивным телом, чтобы не подпустить шайбу к Уайатту. Осталось десять секунд. Защитник Чикаго щелкает от синей линии. Шайба ракетой прорезает воздух. Илья падает на одно колено, принимая бросок прямо на щиток. Треск плотной резины о карбон отдается эхом даже в ложе. Илья вскакивает на ноги, превозмогая то, что, как знает Шейн, должно быть ослепляющей болью, и выбрасывает свободную шайбу высоко от стекла. Она покидает зону, медленно и красиво скользя через всю площадку. Три секунды. Две. Одна. Звучит сирена — протяжная и триумфальная, мгновенно поглощенная шумом настолько оглушительным, что сотрясается бетонное основание арены. Они сделали это. — Папа! — кричит Айри, подпрыгивая на месте; ее ручки крепко прижимают розовые наушники к ушам. — Папа выиграл! Внизу, на льду, творится чистый хаос. Шлемы и клюшки взлетают в воздух. Вся скамейка Оттавы пустеет, слетаясь к Уайатту Хейзу в площади ворот. Сквозь море красных джерси Шейн выхватывает взглядом Илью. Его Альфа сорвал с себя шлем, волосы слиплись от пота, лицо запрокинуто к сводам арены, пока он кричит, празднуя победу. Зрение Шейна мгновенно затуманивается от слез. Он зажимает рот рукой; всхлип застревает в горле. Он знает, что это значит для Ильи. После многих лет несения на себе бремени проигрывающей франшизы, после репутации, принесенной в жертву ради Шейна, после всего — он сделал это. Снова. Вопреки всему. — Иди к нему, — мягко говорит Юна, вытирая собственные слезы. Служба безопасности прибывает в ложу, чтобы сопроводить их вниз, на лед. Путь через недра арены кажется долгим как часы: они движутся сквозь гудящую, электрическую энергию здания. Шум просто немыслим, когда они наконец выходят из туннеля. Шейн стоял в самом центре точно такого же хаоса, промокший от шампанского и срывающий голос от крика. Но он никогда не испытывал этого с этой стороны — со стороны семьи — и это совершенно другие ощущения. Для церемонии награждения поперек льда наспех раскатана красная ковровая дорожка, а поверхность вокруг усыпана сброшенными крагами, шлемами и клюшками. Кубок Стэнли уже там, сверкает под светом софитов. Традиционное послематчевое рукопожатие уже подходит к концу. Шейн наблюдает, как Илья обнимает капитана Чикаго — измотанный жест взаимного уважения, — прежде чем покатить обратно к массивной куче-мале празднующих красных джерси. Шейн осторожно ступает на край красной ковровой дорожки; его кроссовки цепляются за мокрый ворс. Он перехватывает Айри повыше на бедре; его четырехмесячный животик уютно прижимается к ее ножке. На льду комиссар Элиас Торн подходит к наспех возведенному подиуму. Он произносит короткую речь, прежде чем сделать жест рукой в сторону. — Илья Розанов, подойдите и заберите Кубок Стэнли! Ревущие рок-гимны стихают, сменяясь мощным оркестровым крещендо песни «Go the Distance». Илья катит вперед. Он берет пятнадцатикилограммовую серебряную чашу, вздымая ее над головой с первобытным, ревущим криком, который Шейн слышит даже сквозь оглушающий гул толпы. Сквозь пелену слез Шейн смотрит, как Илья делает круг почета — его лицо в синяках, он совершенно вымотан, но при этом светится от счастья. Он высоко поднимает Кубок, его коньки чертят плавные дуги на льду, прежде чем он передает трофей Уайатту Хейзу. Затем Илья ищет взглядом толпу возле туннеля. Он замечает их и катит к красной ковровой дорожке тем самым мощным, размашистым шагом, которому Шейн целое десятилетие пытался противостоять. Его Альфа выглядит как ходячая катастрофа. Над левым глазом свежее рассечение, борода для плей-офф насквозь взмокла от пота, а джерси перепачкано бог весть чем, но Шейн никогда не любил его сильнее, чем сейчас. Илья тормозит у самого края ковровой дорожки, обдавая мыски кроссовок Шейна веером снежной крошки. — Папа! — Айри тянется к нему, едва не вываливаясь из рук Шейна. Илья бросает потные краги на лед. Он забирает Айри, прижимая ее к груди, и с наслаждением вдыхает запах ее темных волос. — Мы победили, myshonok, — бормочет он; его массивная грудь тяжело вздымается. — Мы сделали это. Айри обхватывает его лицо обеими ладошками. — Я ТАК тобой горжусь, папа, — объявляет она. — Ты был ТАКИМ смелым, и ты ТАК сильно бил по шайбе, и я ТАК громко кричала. — Я слышал тебя, — говорит Илья, улыбаясь сквозь слезы. — Даже там, на льду, папа тебя слышал. Шейн делает шаг вперед, обнимая их обоих. Илья роняет голову Шейну на плечо. Он дрожит; адреналин наконец-то начинает его отпускать. — Ты играл просто охуительно, — шепчет Шейн в потное ухо Ильи. Илья мягко отстраняется и целует Шейна — жестко и отчаянно, прямо здесь, перед вспышками камер, прессой и всем хоккейным миром. Шейн отвечает на поцелуй, абсолютно не обращая внимания на пот или тысячи смотрящих на них глаз. Когда они отстраняются друг от друга, Илья опускается на одно колено прямо на лед. Он целует Шейна прямо в округлый живот сквозь ткань джерси. — Мы победили, — шепчет Илья малышу. Шейн смотрит сверху вниз на человека, которого он любит, на своего жениха, отца своих детей и чемпиона Кубка Стэнли. «Вселенная, — решает Шейн, смахивая слезу со щеки, — наконец-то расставила абсолютно всё по своим местам».

***

В частной ложе владельца клуба шампанское льется рекой, звучат крики и смех. Шейн сидит на плюшевом кожаном диване с бутылкой газированного яблочного сидра в руке. С финальной сирены прошло три часа. Кубок Стэнли уже был поднят, расцелован и пронесен по льду. Шейн чувствует, как кто-то легонько дергает его за рукав. Он опускает взгляд. Айри прислонилась к его колену, ее розовые наушники с шумоподавлением висят на шее. Она выглядит истощенной, ее темные глазки слипаются, но она крепко сжимает в руке маленькую пластиковую копию Кубка Стэнли, которую кто-то вручил ей на льду. — Папочка, — зевает она, — нам уже пора домой? Шейн отставляет сидр и целует ее в макушку. — Почти, детка. Мы просто ждем, пока папа закончит разговаривать с репортерами. — Я хочу показать Ане свой кубок, — говорит Айри; ее веки трепещут. Его отец появляется рядом с ними, держа тарелку с недоеденными сэндвичами. Он приседает, и его колени громко хрустят. — Знаешь что, малявка. Почему бы нам с бабушкой не отвезти тебя домой? Мы покажем кубок Ане, и ты сможешь переодеться в пижаму. Айри сонно кивает. — Ладно. Шейн поднимает взгляд на отца. — Вы уверены? Вечеринка только начинается. — Мы видели достаточно вечеринок, — говорит мама, подходя к ним и поправляя сумочку. Она наклоняется и целует Шейна в щеку. — А ты оставайся. Празднуй с Ильей. А мы заберем этого монстра домой. Шейн колеблется. У него ноет поясница, и мысль о собственной кровати кажется невероятно привлекательной. Но затем он смотрит в окно ложи, вниз на лед, где Илья стоит в окружении толпы репортеров. Он буквально светится от радости. Он точно знает, насколько редок этот момент. Он хочет быть рядом, когда схлынет адреналин, во время тихого осознания победы, во время сумасшедшей, пьяной вечеринки с командой, которая так отчаянно за это боролась. — Хорошо, — мягко соглашается Шейн. — Спасибо вам. Он помогает Айри надеть куртку, целует ее в щеку и смотрит, как родители уводят ее из ложи. Десять минут спустя дверь распахивается. Входит Илья. На нем чистая футболка «Кентавров», которая уже заляпана пивом, а его борода для плей-офф всё еще влажная. Ему хватает одного взгляда на Шейна, сидящего в одиночестве на диване, чтобы любящая улыбка расплылась по его лицу. — Они уехали? — спрашивает Илья, пересекая комнату. — Айри засыпала стоя, — объясняет Шейн. Илья больше ничего не говорит. Он просто падает на диван рядом с Шейном и тянет его на себя, пока Шейн не оказывается практически у него на коленях. Илья обвивает его руками, утыкаясь лицом в шею Шейна, и издает долгий, дрожащий выдох. — Ты сделал это, — бормочет Шейн, поглаживая пальцами затылок Ильи. — Мы сделали это, — поправляет Илья. Он слегка отодвигается, скользя одной большой, теплой рукой под подол джерси Шейна, чтобы положить ее прямо на изгиб его четырехмесячного живота. Малыш толкается — крошечное, перекатывающееся ощущение упирается в брюшную стенку Шейна. Илья тихо ахает, поднимая голову. Его ореховые глаза расширены, наполнены пронзительным восхищением. — Ты это почувствовал? — Он так делает весь вечер, — улыбается Шейн, накрывая руку Ильи своей. — Думаю, шум его разбудил. — Это хорошо, — горячо заявляет Илья, оставляя поцелуй на скуле Шейна. — Он и должен не спать. Его папа — чемпион. Шейн посмеивается, качая головой. — Ты такой самоуверенный. — Я констатирую факты. — Илья целует его снова, на этот раз мягче. — Как ты себя чувствуешь? Ты устал? Мы можем поехать домой. — Я в порядке, — обещает Шейн, ластясь к прикосновению. — Я хочу праздновать. Где команда? — В раздевалке, — говорит Илья; его большой палец вычерчивает ленивые круги по коже Шейна. — Потом поедем в бар. В отдельный VIP-зал. Поедешь? — Я не пью, — напоминает ему Шейн. — Ты можешь пить воду, — легко отвечает Илья. — А еще ты можешь сидеть у меня на коленях и быть красивым. Это очень важная работа. Шейн закатывает глаза. — Ладно. Но если я устану, мы уедем. — Всё, что захочешь, sladkiy, — мурлычет Илья, оставляя еще один поцелуй на животе Шейна, прежде чем помочь ему встать. Вечеринка проходит в брассерии Métropolitain на Сассекс-драйв, которая, по-видимому, является неофициальным местом для тусовок «Кентавров» в межсезонье — это огромное пространство в стиле лофт с открытой кирпичной кладкой, огромными окнами, выходящими на рынок Байуорд, и закрытым мезонином на втором этаже, который полностью арендовали для команды. Кубок Стэнли стоит в центре огромного полукруглого дивана в окружении пустых бутылок из-под шампанского, брошенных пиджаков и двадцати измотанных, находящихся в экстазе хоккеистов. Воздух пахнет дорогим алкоголем, потом и чистым адреналином. Шейн надежно устроился в углу дивана, сидя боком на коленях у Ильи. Левая рука Ильи крепко обнимает Шейна за талию, ладонь по-собственнически покоится на его бедре, в то время как правая рука держит стакан с янтарной жидкостью. — Ладно, ладно, заткнитесь! — перекрикивая гвалт, вопит Уайатт Хейз, хлопая ладонью по столу. Он сидит со сдвинутой на затылок вратарской маской, которая выглядит как какая-то странная корона. — Мы играем. Все заткнулись. — Мы не будем в это играть, — стонет тренер Вибе с соседнего стула, массируя виски. — Вам не обязательно играть, тренер, — ухмыляется Трой Барретт, поднимая стопку. — Но мы будем. «Я никогда не». Погнали. Взрывается хор пьяных одобрительных возгласов. — Я начну, — вызывается Зейн Будрам, и его глаза блестят от озорства. — Я никогда не... блевал во время игры. Трое игроков тут же стонут и выпивают. Уайатт гордо поднимает свой стакан. — Пищевое отравление в Ванкувере. Второй период. Блевал прямо в площади ворот. — Фу, гадость какая, — смеется Лиза, сидящая рядом с ним. — Ладно, моя очередь, — говорит Трой; его голубые глаза обводят комнату, прежде чем остановиться прямо на Илье. — Я никогда не... получал дисквалификацию за толчок на борт в плей-офф. Половина комнаты смотрит на Илью, который спокойно поднимает свой стакан и делает медленный глоток. Комната взрывается смехом и насмешками. — Это был чистый силовой! — возмущается Илья, указывая стаканом на Троя. — Судья был слепой. — Ну да, конечно, Роз, — фыркает Трой. Игра продолжается, и вопросы становятся всё более нелепыми. Шейн откидывается назад, потягивая свою газированную воду; он чувствует себя абсолютно расслабленным. — Ладно, моя очередь, — говорит Эван Дайкстра, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я никогда не... трахался в кладовке для экипировки на арене. Трой Барретт делает глоток своего светящегося зеленого напитка, ни капли не смутившись. Харрис закрывает лицо руками, беспомощно смеясь. — Я так и знал! — ликует Уайатт, тыча пальцем в Харриса. — Я еще в феврале учуял твой одеколон возле запасных шлемов! — Иди на хуй, Хейзи! — орет Харрис. — Так, моя очередь, — перебивает Уайатт, выглядя даже слишком довольным собой. Он наклоняется вперед, его глаза блестят от озорства. — Я никогда не... занимался сексом в припаркованной машине. Трой пьет. Лука пьет. А под Шейном Илья издает низкий, рокочущий смешок. Он подносит стакан к губам и делает очень долгий, абсолютно бесстыдный глоток. Весь стол сходит с ума окончательно. Просто взрывается. Шейн чувствует, как его лицо мгновенно вспыхивает. Волна жара поднимается от ключиц до самой линии роста волос. Он смотрит на свой стакан, сгорая от стыда, пока парни орут и стучат по столу. — Роз! — визжит Уайатт, хлопая по столу обеими руками. — О боже мой, — воет Харрис, указывая на них. — Вы только посмотрите на лицо Холландера! Шейн закрывает лицо обеими руками, громко застонав. Он слышит, как Илья смеется, и толкает его локтем. — Боже мой, — ликует Уайатт, театрально округляя глаза. Он перегибается через стол, указывая прямо на пылающее лицо Шейна. — Стоп. Ни хуя себе. Капитан! Когда? Вы там щенка заделали? — Хейзи, клянусь богом, — выдавливает Шейн. Он умрет прямо здесь, на этом бархатном диване. — Отъебись, Хейзи, — рявкает Илья. В его голосе звучит искреннее Альфа-предупреждение, хотя его рука поднимается, чтобы обхватить затылок Шейна в глубоко успокаивающем жесте. — Не смей обсуждать зачатие моего щенка. Это омерзительно. Не лезь не в свое дело. — Эй, я просто считаю сроки! — смеется Уайатт, поднимая руки в знак сдачи. — Я просто говорю: тайминг-то сходится! Вся комната сотрясается от очередного взрыва смеха и криков. Шейн опускает руки; его лицо пылает. — Заткнитесь! Все вы, заткнитесь! — Отъебись, — говорит Илья, хотя сам расплывается в широченной улыбке. Он притягивает Шейна ближе, оставляя абсолютно бесстыдный поцелуй на его пылающей щеке. — Очень хорошая машина. — Я тебя ненавижу, — бормочет Шейн, пряча лицо в шею Ильи, чтобы скрыться от взглядов остальной комнаты. — Ты меня любишь, — мурлычет Илья, и его рука скользит вниз, надежно ложась на живот Шейна. Шейн вздыхает; смущение сменяется нежностью. Он сидит в переполненном баре, беременный, в окружении товарищей по команде своей пары, и он еще никогда не чувствовал себя так по-домашнему уютно. — Да, — шепчет он, путаясь пальцами в ткани на груди Ильи. — Правда люблю.

***

Илья выныривает из мертвящего послематчевого истощения не от звонка будильника, а от того, как горячий, влажный рот полностью заглатывает его член. Спальня заполнена мягким золотистым светом позднего утра. Шейн отстраняется с медленным, скользким звуком, от которого мышцы пресса Ильи судорожно сжимаются. Он поднимает взгляд. Его глаза потемнели, веки тяжело полуопущены, а губы влажные. — Блядь, — стонет Илья, когда его бедра непроизвольно дергаются вверх, навстречу мучительно тугому, скользкому жару рта его пары. Шейн стоит на коленях между раздвинутыми бедрами Ильи, наконец-то избавившись от безразмерных футболок, в которые кутался последний месяц. При одном только взгляде на него у Ильи перехватывает дыхание. На четвертом месяце беременность безвозвратно изменила атлетичные линии капитана «Вояжерс». Некогда плоский живот Шейна превратился в упругую, красиво очерченную округлость, которая сейчас тяжело покоится на нижней части бедер Ильи. Его кожа залита глубоким, завораживающим розовым румянцем, соски набухли и потемнели, выделяя крошечные капельки прозрачной жидкости от возбуждения. Он — живой, дышащий шедевр, насквозь пропитанный густым запахом корицы. Шейн мычит, обхватывая губами толстый, твердый ствол; его губы растягиваются до предела, но так красиво, когда он заглатывает Илью до самого основания. Он отстраняется с непристойным, влажным хлюпающим звуком, глядя на него снизу вверх сквозь веер темных ресниц. — Доброе утро, Чемпион, — развратно мурлычет Шейн. Его большой палец с нажимом массирует кончик члена Ильи, размазывая по набухшей головке тяжелые капли смазки. — На вкус просто охуенно. Вкус настоящего победителя. — Шейн, — выдавливает Илья, и его широкие ладони опускаются, чтобы зарыться в растрепанные со сна волосы Шейна. — Ты был просто потрясающим прошлой ночью, — шепчет Шейн прямо в чувствительную уздечку, и от его горячего дыхания по телу Ильи пробегает дрожь. Он опускает голову, мастерски обводя языком венечную борозду. — Мой большой, сильный Альфа. Привез Кубок домой. А теперь получай свою награду. Мозг Ильи плавится окончательно. В последние несколько недель гормоны беременности превратили либидо Шейна в дикий, ненасытный голод, но это — это абсолютно бесстыдное поклонение — просто лишает рассудка. Бедра Ильи отрываются от матраса, инстинктивно подаваясь навстречу влажному жару рта Шейна. Он полностью во власти своей пары; его избитые на льду мышцы дрожат от напряжения и попыток сдержаться. Удовольствие накрывает слишком стремительно. — Блядь, милый, подожди, — тяжело дышит Илья; его большие пальцы впиваются в кожу головы Шейна, пытаясь замедлить этот неистовый, жадный ритм. — Я сейчас... Шейн втягивает щеки и сосет сильнее, доводя Илью до абсолютной грани. Зрение застилает белая пелена, когда пульсирующее напряжение в паху скручивается в тугую, готовую вот-вот лопнуть пружину. А затем с громким влажным звуком Шейн полностью отстраняется. Илья едва не кричит; его бедра судорожно выгибаются вверх, в пустой, холодный воздух. Внезапная, мучительная потеря этого тесного жара оставляет его зависшим на самом краю сокрушительного оргазма; его налитый член тяжело пульсирует, прижимаясь к животу. — Нет, — рычит Илья, совершенно обезумевший, и его руки тянутся к паре. — Нет, — вторит Шейн, но его голос срывается на задыхающийся, изголодавшийся скулеж. Он ползет вверх вдоль тела Ильи, и влажная внутренняя сторона его бедер скользит по животу Альфы. — Я хочу, чтобы он был внутри. Мне нужно, чтобы ты заполнил меня, Рози. Руки Ильи мгновенно перехватывают талию Шейна; его большие ладони ложатся на сводящий с ума изгиб беременного живота. Секунду он благоговейно ласкает эту идеальную округлость, поглаживая натянутую кожу большими пальцами, а затем Шейн переносит весь свой вес на бедра Ильи. Шейн наклоняется, надежно запирая Илью в кольце своих рук. Он впивается в губы Ильи влажным, невероятно требовательным поцелуем. На губах Шейна Илья чувствует вкус собственного возбуждения и сладкую, темную суть своей пары. Шейн трется своим раскрытым, сочащимся влагой входом о тупую головку члена Ильи, щедро смазывая толстую плоть. — Трахни меня, — умоляет Шейн прямо в губы Ильи. Одной рукой он опирается на его грудь, расставив пальцы на рельефных мышцах, а второй тянется назад. Илья чувствует, как пальцы Шейна обхватывают его член, направляя, выверяя угол. Головка утыкается в скользкий, податливый вход, и этот жар — господи боже, этот жар — просто ошеломляет. Илья крепко сжимает округлые бедра Шейна, помогая ему приставить толстый, блестящий от смазки ствол прямо к набухшему, розовому колечку. Он крепко удерживает Шейна на месте, позволяя своей паре полностью контролировать погружение. — Ох, — выдыхает Шейн, когда они сталкиваются бедрами. Он насаживается до самого основания, плотно прижимаясь ягодицами к ногам Ильи, и замирает, привыкая к размеру. Беременный животик уютно устраивается между ними. — Боже, — шепчет Илья. Он проводит ладонями вверх по бокам Шейна, чувствуя под пальцами ребра, расширившуюся талию, едва уловимый новый изгиб его грудных мышц там, где грудь начала наливаться тяжестью. Его большие пальцы задевают соски Шейна — теперь более темные, припухшие и болезненно чувствительные — и Шейн ахает; его внутренние стенки сжимаются так сильно, что Илья издает хриплый стон. — Не надо, — предупреждает Шейн, но при этом выгибается навстречу прикосновению; его тело противоречит словам. — Они... блядь, Илья, они сейчас такие чувствительные. Если ты их тронешь, я кончу через пять секунд. — Разве это проблема? — ухмыляется Илья, легонько щипая его, и Шейн со смехом отбивает его руку, в то время как его бедра начинают перекатывающиеся, шлифующие движения, принимая Илью до самого основания. Угол идеален — Илья чувствует, как головка его члена упирается в переднюю стенку Шейна, в то самое место, от которого дыхание его пары разбивается вдребезги. Илья откидывается назад и позволяет Шейну брать его. Он завороженно наблюдает за тем, как Шейн скачет на нем с контролируемой грацией. Утренний свет начинает пробиваться сквозь шторы, играя на блестящих от пота ключицах Шейна, освещая темную дорожку волос ниже его пупка и натянутый изгиб его живота. Он позволяет полностью поглотить себя; его большие руки надежно удерживают плотные бедра Шейна, а глаза пожирают этот великолепный вид: его беременная, изголодавшаяся пара принимает в себя каждый дюйм члена Чемпиона. — Посмотри на себя, — бормочет Илья; его руки блуждают по телу Шейна — по бедрам, тазу, округлости живота. — Вынашиваешь моего ребенка. Скачешь на моем члене. Блядь, Шейн. Ты идеален. Моя идеальная пара. Ритм Шейна сбивается. — Скажи это еще раз, — шепчет он. Его бедра всё еще двигаются, но теперь медленнее — перекатывающиеся, шлифующие движения, которые удерживают Илью глубоко внутри. — Скажи мне. Илья заводит руки за спину Шейна, обхватывая его влажную, дрожащую ложбинку вдоль позвоночника. С глухим рыком Илья напрягает пресс и резко садится, откидываясь на плюшевое изголовье кровати и утягивая Шейна за собой. Шейн ахает, широко распахивая глаза: из-за смены угла толстый, твердый ствол проникает в него невозможно глубоко. Он насаживается до самого основания, тяжело опускаясь ягодицами на бедра Ильи. Идеальная округлость с их нерожденным щенком уютно ложится между ними. Сильные ноги Шейна рефлекторно обвивают талию Альфы, лодыжки скрещиваются за его спиной, чтобы удержать это мучительно глубокое проникновение. — Илья... блядь, — давится вздохом Шейн. Его руки судорожно вцепляются в широкие плечи Ильи, пока нутро трепещет и сжимается в неконтролируемом спазме. — Я здесь, — тяжело дышит Илья; в его голосе звучит чистая, первобытная похоть. Его большие руки скользят вверх от талии Шейна, мозолистые ладони гладят скользкую, раскрасневшуюся кожу на ребрах, пока снова не добираются до груди. Илья с силой сжимает налившиеся тяжестью мышцы, а затем с нажимом проводит большими пальцами по темным, набухшим ареолам. Когда Илья сжимает пальцы сильнее, с губ Шейна срывается высокий, надломленный стон. На соске выступает свежая капля прозрачной жидкости, и Илья ловит ее большим пальцем, втирая в раскрасневшуюся плоть. Он толкается бедрами вверх, тупой головкой с нажимом проходясь прямо по простате Шейна. — Такой невероятно податливый. Только для меня, — хрипит Илья. — Твое тело уже вырабатывает молоко для моего щенка. — Да, — всхлипывает Шейн, окончательно теряя контроль; его бедра дергаются, пытаясь подстроиться под ритм Ильи. — Только для тебя. Ах... прямо туда, Рози, пожалуйста... Илья накрывает губы Шейна поцелуем, проглатывая его мольбы. Шейн отвечает с изголодавшимся исступлением, до синяков впиваясь пальцами в плотную спину своего Альфы. Каждый раз, когда Илья толкается вверх, слегка приподнимая Шейна, тот с силой обрушивается обратно, и влажные, тяжелые шлепки кожи эхом разносятся по залитой солнцем спальне. — Моя прекрасная, беременная пара, — хвалит Илья. Он толкается сильнее, полностью беря Шейна в кольцо своих рук. — Принимаешь весь член своего Альфы. Ты такой тяжелый от него. Я уничтожу тебя, Шейн. Заполню тебя абсолютно полностью. — Сделай это, — умоляет Шейн, закатывая глаза. — Уничтожь меня, Илья. Вбей его глубоко. Я люблю тебя, я люблю тебя... Это срывает последние остатки самоконтроля Ильи. Он вбивает бедра вверх одним финальным, неистовым толчком, погружаясь до абсолютного предела, и намертво прижимает Шейна к себе, пока оргазм буквально стирает их обоих в порошок. Глубоко внутри скользкого, обжигающего пекла его пары основание члена Ильи начинает раздуваться. Узел стремительно увеличивается в размерах, наливаясь горячей, пульсирующей кровью. У Шейна пошел четвертый месяц, он уверенно перешагнул во второй триместр, и его истосковавшееся тело буквально кричит, умоляя об узле, которого было лишено последние несколько недель. Илья полностью сдается инстинктам, подаваясь бедрами вверх в последний, окончательный раз, чтобы протолкнуть массивный, раздувшийся узел за самое тугое внутреннее кольцо мышц Шейна. Сцепка намертво защелкивается с характерным чувством тяжелого, распирающего давления. Шейн кричит — задыхающимся, сорванным воплем абсолютной заполненности. Он тяжело наваливается на Илью, слабо обвивая руками его мощную шею, пока чувствительные внутренние стенки судорожно пульсируют, жадно выдаивая намертво застрявший узел. Илья содрогается от мощной разрядки, затапливая матку своей пары бесконечными потоками семени. Он пульсирует так сильно, что на секунду у него темнеет в глазах. Он удерживает Шейна в собственнической хватке, и по мере того, как отголоски оргазма начинают медленно затихать, сменяясь полным истощением, Илья немного меняет позу. Шейн тяжело дышит; его глаза полуприкрыты и затуманены посторгазмическим блаженством. Голова бессильно откинулась на бицепс Ильи. Его налитая тяжестью грудь часто вздымается и опускается, а темные ареолы напряжены и блестят от влаги. Собственнический, первобытный голод вспыхивает в груди Ильи. Он опускает голову и плотно обхватывает губами один припухший, потемневший сосок. Шейн содрогается, издавая высокий, тонкий скулеж, когда Илья начинает жадно сосать. Илья втягивает чувствительную плоть глубоко в рот. Он широко проходится языком, массируя затвердевшую горошину соска, лаская свою беременную пару с изголодавшейся преданностью. Сильное, тянущее движение выжимает на язык Ильи каплю сладкого предмолозива. Это вкус абсолютного чуда — жизни, семьи, вкус его пары, которая готовится кормить их щенка. — Илья, — лепечет Шейн, и его голос срывается в бредовый, бессвязный шепот. Его руки слабо путаются в волосах Ильи, притягивая его ближе, выгибаясь навстречу, чтобы предложить больше. — Ох, боже. Не останавливайся. Альфа, пожалуйста. Илья переключается на другой сосок, глубоко и жадно втягивая его в рот, полностью поглощая сладкие, надломленные стоны, срывающиеся с губ Шейна. Он вылизывает нежную кожу, легонько покусывая ее зубами, удерживая Шейна в бездумном, парящем состоянии эйфории, пока массивный узел глубоко внутри его пары начинает постепенно размягчаться. Когда отек наконец спадает достаточно, чтобы отпустить их, Илья отрывается от истерзанной, блестящей груди Шейна с мягким поцелуем. Он берет Шейна за бедра, полностью поддерживая его вес, и плавно отстраняется. Они рассоединяются с влажным, непристойным звуком. Густой, тяжелый поток семени Ильи немедленно проливается по внутренней стороне бедер Шейна — яркое визуальное доказательство их сцепки. — Я здесь, всё хорошо, — мягко мурлычет Илья. Он бережно снимает Шейна со своих колен, осторожно поворачивает его и укладывает на влажные, перепачканные простыни. Шейн абсолютно расслаблен; красивая, довольная улыбка трогает его припухшие губы. Илья сдвигается выше по матрасу; его собственные мышцы приятно ноют от сладкого изнеможения. Он натягивает тяжелое пуховое одеяло, заботливо укутывая плечи Шейна, чтобы тот не задрожал от остывающего на коже пота. Затем берет с тумбочки мягкое полотенце — теперь оно всегда наготове — и бережно, с нежной тщательностью вытирает излишки смазки и семени с дрожащих бедер своей пары. — Ты в порядке, sladkiy? — шепчет Илья, забираясь под одеяло, чтобы надежно прижать Шейна к своему боку. Он закидывает тяжелую руку на талию Шейна, и его ладонь инстинктивно ложится на беременный животик. — Мгм, — сонно мычит Шейн. Он утыкается лицом в теплую, пахнущую сандалом грудь Ильи, оставляя ленивый поцелуй прямо над сердцем своего Альфы. — Чувствую себя идеально. Таким наполненным. — Ты идеален, — отвечает Илья. Его большой палец мягко поглаживает живот, завороженно ловя крошечные, порхающие движения жизни, растущей под его рукой. Он Чемпион НХЛ, да. Но лежа здесь, в этой уютной тишине, обнимая свою беременную пару и чувствуя сердцебиение их нерожденного щенка, Илья знает: это единственная победа, которая имеет истинное значение.

***

Оттава, Онтарио, 15 июня 2027 года Сегодня Илье исполняется тридцать четыре года. И, что не менее важно, это первый день за несколько недель, когда в доме царит относительная тишина. Хоккейный кэмп Game Changers только что завершил свою последнюю монреальскую неделю, и Илья милосердно взял выходной на утро, чтобы отоспаться. Шейн стоит на кухне, пытаясь покрыть глазурью двойной шоколадный торт. На нем легкие зеленые спортивные шорты, которые неудобно сидят под изгибом его живота, и тонкая белая футболка, которая в данный момент абсолютно не скрывает того факта, что он обильно потеет. — Папочка, посыпка! — требует Айри, появляясь рядом с ним. Она стоит на цыпочках, пытаясь заглянуть за край кухонного островка. На ней ярко-желтый сарафан, а волосы заплетены в две слегка кривоватые косички, которые Шейн с боем соорудил ей чуть раньше. — Знаю, детка, подожди, — говорит Шейн, вытирая капельку пота со лба тыльной стороной запястья. — Глазурь должна немного схватиться, иначе посыпка просто растает и превратится в грустную лужицу. — Ладно, — соглашается дочь. — Но нам нужно много посыпки. Папа ее любит. — Это уж точно, — улыбается Шейн, с нежностью соглашаясь. Он заканчивает размазывать остатки густой глазури по верхушке торта. Он не идеален — края немного неровные, а с одной стороны есть небольшой провал, — но он испек его с нуля, а это чего-то да стоит. Он берет влажное бумажное полотенце и вытирает руки, тяжело наваливаясь на столешницу, чтобы снять напряжение с поясницы. — Ну всё, — говорит он, протягивая Айри маленькую баночку с радужной посыпкой. — Отрывайся. Он наблюдает за тем, как она с энтузиазмом атакует торт, высыпая украшения массивными, неровными кучками. Айри уже две недели ходит на уроки фигурного катания. Эта одержимость началась совершенно неожиданно еще в мае, когда Айри пошла с Ильей на их личный каток в коттедже, чтобы поучиться кататься. По телевизору тогда показывали Зимние Олимпийские игры, и начался сюжет, посвященный прошлым чемпионам. Там показали клип с легендарной Юной Ким — корейской фигуристкой, доминировавшей в этом виде спорта, — которая идеально исполняла невероятно мощный двойной аксель. Айри застыла как вкопанная посреди гостиной; плюшевый кролик выпал из ее рук. Она смотрела на экран, абсолютно завороженная скоростью, головокружительными вращениями и чистой, сверкающей артистичностью происходящего. — Папа, — сказала она тогда; на ее личике читалось абсолютное благоговение перед телевизором. — Я хочу делать вот так. На следующий же день Илья немедленно купил ей пару фигурных коньков, сделанных на заказ. Шейн был настроен куда более скептически. Он знает, какое давление оказывает элитный спорт. Он знает, насколько жестоким может быть лед. Но Айри вышла на каток с природной, почти пугающей грацией. Она унаследовала его баланс и типично розановское абсолютное нежелание сдаваться. В первый раз, когда она упала на лед в три года, она не заплакала; она просто разочарованно хлопнула маленькой ручкой в варежке по льду и потребовала попробовать еще раз. Видя ее яростную целеустремленность, Шейн тихо связался с человеком, с которым не общался уже много лет. Он позвонил Деву, канадскому шорт-трекисту, с которым познакомился в Сочи еще в 2014 году. Сейчас Дев уже завершил карьеру и работал элитным тренером по катанию в Торонто. Они проговорили целый час; Дев давал советы по лучшим программам и специфическим упражнениям для новичка с хоккейными генами. И теперь Айри проводит три утра в неделю на местном катке, надевая крошечные сверкающие юбочки и отрабатывая перебежки. — Еще посыпки, — объявляет Айри, вырывая Шейна из его мыслей. Шейн опускает взгляд на торт. Он полностью покрыт толстым, хрустящим слоем сахара. — Думаю, этого достаточно, милая, — мягко смеется он. — Выглядит просто прекрасно. В коридоре раздаются тяжелые шаги. — Доброе утро. — Илья входит на кухню, потягиваясь и поднимая руки над головой, и тихо зевает. На нем черные спортивные шорты и застиранная футболка с круглым вырезом и крошечными дырочками. Он останавливается в дверях, с улыбкой глядя на Шейна и Айри у столешницы. — С днем рождения, папа! — кричит Айри, бросая баночку с посыпкой и несясь через всю кухню. Илья с кряхтением падает на одно колено, ловя ее в прыжке. Он обнимает ее, зарываясь лицом в ее шею и издавая громкий, утрированный рык, который заставляет ее визжать от смеха. — Спасибо, мой маленький монстр, — рокочет Илья, громко целуя ее в щеку. — Это ты устроила этот гигантский шоколадный хаос? — Я сделала посыпку, — гордо заявляет Айри, выкручиваясь из его хватки. — Папочка сделал торт. Но он немножко кривоватый. Шейн фыркает, скрещивая руки на груди. — Спасибо за отзыв, детка. Илья встает; его взгляд скользит от дочери к жениху. Нежность в его глазах становится глубже. Он пересекает кухню, сокращая расстояние между ними. — Доброе утро, — мурлычет Илья; его большие руки привычно ложатся на изгиб бедер Шейна. — С днем рождения, — мягко отвечает Шейн, слегка выкручивая шею, чтобы чмокнуть Илью в щеку. — Ммм, — тянет Илья. Его рука плавно скользит вперед, всей ладонью ложась на живот Шейна. Словно откликаясь на прикосновение, малыш толкается, упираясь прямо в ладонь Ильи. Глаза Ильи расширяются, а из груди вырывается восхищенный смешок. — Он тоже проснулся. — Он уже час отрабатывает буллиты на моих ребрах, — жалуется Шейн, хотя сам улыбается. — Я истощен. — Ты очень много работаешь, — хвалит Илья, наклоняясь, чтобы оставить мягкий поцелуй прямо на том месте, куда только что пнул малыш. Он выпрямляется и смотрит на торт. — Это для меня? — Нет, нам просто нравится устраивать гигантский шоколадный хаос веселья ради, — сухо отвечает Шейн. — Конечно, он для тебя. Илья ухмыляется, тянясь к тарелке, чтобы стянуть щепотку посыпки с края. Он закидывает ее в рот, задумчиво жуя. — Очень вкусно. Очень хрустяще. — Папа, у нас есть подарки! — объявляет Айри, дергая его за штанину. — В гостиной! Илья позволяет утащить себя в гостиную, бросая на Шейна через плечо абсолютно влюбленный взгляд. Шейн следует за ними чуть медленнее, поддерживая рукой низ живота. Гостиная усыпана оберточной бумагой. Айри настояла на том, чтобы упаковать подарки самой, а это значит, что каждый из них покрыт примерно тремя рулонами скотча. Илья садится по-турецки на пол, устраивая целое представление из того, как он разрывает первый, невероятно помятый сверток. Он театрально ахает, доставая фотографию в рамке. Это снимок Айри в ее сверкающем фиолетовом платье для выступлений, пойманной в момент вращения на льду; на ее лице застыло выражение абсолютной, сфокусированной решимости. — Какая красота, — мягко говорит Илья, поглаживая стекло большим пальцем. — Я делаю вращение, — с важным видом объясняет Айри. — Мой тренер говорит, что у меня отличный баланс. — Твой тренер очень умный, — соглашается Илья, притягивая ее к себе для крепких объятий. — Я поставлю это на свой стол на арене. Он открывает следующий подарок — до смешного дорогие часы Patek Philippe с индивидуальной гравировкой, которые Шейн заказал несколько месяцев назад. Илья обводит пальцем надпись на задней крышке: «Моему Чемпиону. Навсегда». Илья бросает на него взгляд; его ореховые глаза подозрительно блестят. Он ничего не говорит, но взгляд, которым он одаривает Шейна, настолько переполнен любовью, что у Шейна перехватывает дыхание. — Так, — тихо произносит Шейн, прочищая горло и неловко ерзая на диване. — Есть еще один. Он лезет за декоративную подушку и достает маленькую, плоскую прямоугольную коробку, завернутую в простую серебристую бумагу. Он протягивает ее. Илья бережно принимает ее. Он разрывает бумагу и открывает тонкую коробку. Внутри лежит один-единственный лист плотного картона. Он вытаскивает его, уставившись на жирный черный шрифт, отпечатанный в самом верху. Илья читает его. Быстро моргает и читает снова. Краски медленно сходят с его лица. Руки Ильи начинают дрожать. Он поднимает взгляд на Шейна, будучи абсолютно ошеломленным. — Это...? — Это окончательное одобрение, — говорит Шейн. — От канадского правительства. Они провели его чуть раньше срока. Это официальный юридический документ, подтверждающий получение Ильей канадского гражданства. — Ты официально гражданин, — произносит Шейн, сглатывая подступающие эмоции. Илья смотрит на бумагу, и одна-единственная, крупная слеза срывается с его ресниц, прочерчивая дорожку по щеке. Он роняет документ на журнальный столик, пересекает разделяющее их пространство и падает на колени перед диваном, зарываясь лицом в колени Шейна, прямо в изгиб беременного живота. Он обвивает талию Шейна руками, вцепляясь так крепко, что Шейн чувствует, как дрожат твердые мышцы бицепсов Ильи. — Я люблю тебя, — всхлипывает Илья, и этот звук глухо тонет в футболке Шейна. Шейн наклоняется вперед, обхватывая руками вздрагивающие плечи Ильи. Он держит его, позволяя Илье выплакать годы страха. — Я люблю тебя, — яростно шепчет Шейн в его волосы. — Я так сильно тебя люблю. Айри, почувствовав перемену настроения в комнате, подползает и втискивается между ними. Она обвивает маленькими ручками шею Ильи, прижимаясь щекой к его щеке. — Не плачь, папа, — мягко просит она, поглаживая его по спине. — Это же твой день рождения. Илья издает мокрый, дрожащий смешок. Он поднимает голову, вытирает лицо тыльной стороной ладони и крепко прижимает Айри к себе. Он смотрит на Шейна; его глаза красные, но они светятся от радости. — Я плачу не потому, что мне грустно, myshonok, — шмыгая носом, говорит Илья их дочери. — Это слезы счастья. Я счастлив, потому что нахожусь именно там, где и должен. С тобой и папочкой. Три дня спустя Шейн уже в четвертый раз за десять минут переминается с ноги на ногу, тихо морщась, когда боль простреливает поясницу. Он кладет обе руки на твердый, натянутый живот, пытаясь слегка сдвинуть малыша, чтобы тот перестал использовать его мочевой пузырь как батут. На Шейне сшитый на заказ светло-серый пиджак, оставленный расстегнутым поверх белой рубашки, и он чувствует себя размером с машину «Замбони». Всё это не имеет никакого значения. Он не променял бы это место ни на какое другое в мире. Он смотрит в начало огромного, ярко освещенного зала. Комната разделена на две секции: аудитория, где сейчас сидит Шейн со своей семьей, и секция для кандидатов, где ожидают своей очереди ряды будущих граждан Канады. Илья сидит в третьем ряду. Даже сидя, он слишком огромен для этого стула. На нем потрясающий, безупречно скроенный темно-синий костюм от Armani с неброским бледно-голубым галстуком. Со спины видно, что его широкие плечи напряжены до предела. Каждые несколько минут он чуть-чуть поворачивает голову, сканируя толпу позади себя, пока его ореховые глаза не встречаются с глазами Шейна. Шейн ободряюще улыбается, и плечи Ильи опускаются на пару сантиметров, прежде чем он снова поворачивается лицом вперед. — С Ильей всё хорошо? — шепчет мама, наклоняясь ближе к Шейну. Она выглядит прекрасно в элегантном кремовом шелковом платье, хотя в левой руке у нее крепко зажат бумажный платок. — Он выглядит до смерти напуганным. — Он нервничает, — тихо отвечает Шейн. — Мерил шагами кухню с четырех утра. С другой стороны от Шейна его отец беспокойно ерзает на стуле. Айри радостно восседает у него на колене, одетая в красное платье с оборками, которое Илья купил специально для этого случая. Она сжимает в руке крошечный бумажный канадский флажок на пластиковой палочке, размахивая им из стороны в сторону. — А папа сейчас будет делать вращение? — громко спрашивает Айри, перегибаясь через руку Дэвида, чтобы посмотреть на Шейна. — Сегодня никаких вращений, милая, — говорит Шейн, дотягиваясь, чтобы щелкнуть ее по носу. — Он просто скажет несколько слов и получит очень важную бумажку. — И тогда он станет канадцем, как мы? — В точности как мы. Он снова переводит взгляд на затылок Ильи, на растрепанные русые кудри, касающиеся воротника его дорогого костюма. Для широкой публики это стандартная административная церемония. Прекрасная веха, но всё же чисто административная. Однако для Шейна и Ильи эта комната — финишная черта изматывающего, десятилетнего марафона секретности и животного страха. Секретов больше нет. И примерно через десять минут Илья Розанов получит паспорт, который означает, что никто, абсолютно никто и никогда не сможет угрожать ему наказанием за то, что он любит свою пару. В зале повисает тишина, когда судья — женщина с располагающим теплым лицом в черной мантии — подходит к трибуне в начале зала. Клерк официально открывает церемонию. Судья говорит несколько минут: приветствует кандидатов, выражает уважение коренным народам, на чьих землях они собрались, и говорит о ценностях многообразия и инклюзивности, из которых соткана их страна. Шейн внимательно наблюдает за Ильей. Его пара замер совершенно неподвижно, впитывая каждое сказанное слово. — Кандидатов просят встать, — объявляет клерк. Передняя секция поднимается. Илья встает, возвышаясь над людьми вокруг него. Он выглядит таким красивым, таким серьезным. — Пожалуйста, поднимите правую руку и повторяйте за мной, — инструктирует судья. Илья поднимает свою массивную правую руку. — Я торжественно обещаю... — начинает судья. — Я торжественно обещаю... — эхом отзывается сотня голосов. Голос Ильи разносится над толпой. Шейн слышит густой русский акцент, мягко обволакивающий английские гласные. — ...что буду хранить истинную верность... — ...что буду хранить истинную верность... — ...и безраздельную преданность... Одинокая слеза скатывается по щеке Шейна, он быстро ее смахивает. Рядом с ним мама открыто плачет, прижимая платок ко рту. Папа тянется и похлопывает Шейна по спине в знак поддержки. — ...и что буду свято соблюдать законы Канады... — ...и выполнять свои обязанности канадского гражданина. — ...и выполнять свои обязанности канадского гражданина, — заканчивает Илья. Малыш выбирает именно этот момент, чтобы нанести тяжелый, перекатывающийся удар по ребрам Шейна, словно празднуя вместе со всеми. Шейн кладет руку на это место, успокаивающе поглаживая. Судья широко улыбается. — Мои поздравления. Теперь вы — граждане Канады. Зал взрывается аплодисментами. Айри размахивает своим крошечным бумажным флажком, случайно ударив дедушку по подбородку, но Дэвид лишь смеется и кричит еще громче. Из динамиков начинает играть гимн «О, Канада». Весь зал встает. Шейн с тихим кряхтением поднимается со стула, поддерживая поясницу. Он смотрит, как Илья стоит, выпрямившись во весь свой огромный рост, и поет слова гимна. Шейн помнит времена, когда Илья даже не знал слов, скучающе стоя на синей линии перед матчами. Теперь он знает каждый слог. Когда гимн заканчивается, кандидатов вызывают ряд за рядом для получения сертификатов. Когда называют имя Ильи, он пересекает сцену. Он пожимает руку судье, принимает хрустящий белый конверт и позирует для быстрой официальной фотографии. Но в ту же секунду, как вспышка гаснет, его профессиональная невозмутимость разлетается вдребезги. Илья спускается со сцены и практически бегом направляется по боковому проходу, полностью игнорируя зону ожидания. Он идет прямиком к их ряду. — Рози, — выдыхает Шейн, когда Илья сокращает дистанцию. Илья бросает конверт на пустой стул и заключает Шейна в сокрушительные объятия, стараясь не раздавить беременный животик, зажатый между ними. — Папа! Папа! — настойчиво зовет Айри, отчаянно дергая Илью за пиджак. Илья высвобождается из объятий, садится на корточки, абсолютно игнорируя тот факт, что мнет свои дорогущие брюки, и подхватывает Айри на руки. — Привет, маленький монстр, — говорит он, расцеловывая всё ее лицо, пока она хихикает и пытается отбиться от него флажком. — Ты теперь канадец? — спрашивает она, внимательно разглядывая его лицо. — Ты выглядишь так же. — Я абсолютно такой же, — ухмыляется Илья, потираясь своим носом о ее носик. — Просто с документами получше. Юна делает шаг вперед, обнимая Илью со спины. — Поздравляю, Илья, — мягко говорит она, целуя его в щеку. — Мы так невероятно тобой гордимся. — Спасибо, Юна, — отвечает Илья, принимая крепкое рукопожатие и ободряющий хлопок по плечу от Дэвида. — Так, — командует Юна, отступая на шаг и доставая телефон из сумочки. — Нам нужна фотография. Все сдвиньтесь поближе. Шейн, иди туда. Шейн подходит ближе, прижимаясь боком к Илье. Илья тут же пересаживает Айри на левое бедро, чтобы иметь возможность обвить правой рукой талию Шейна; его ладонь, как и всегда, надежно ложится на округлость живота Шейна. — Подними свой сертификат, — подсказывает Шейн, подталкивая его локтем. Илья хватает белый конверт, поднимая его рядом с развевающимся флажком Айри. Он смотрит на Шейна сверху вниз, и на его лице расцветает красивая, кривоватая улыбка. — Улыбочку! — командует Юна. Шейн смотрит в камеру, прислонившись головой к широкому плечу своей пары. Вспышка срабатывает, запечатлевая тот самый момент, когда Шейн Холландер понимает, что ему больше абсолютно нечего скрывать.

***

Орландо, Флорида, 12 июля 2027 года Шейн был в Disney World так часто, что магия, теоретически, должна была выветриться. Он знает всю эту изнанку. Он знает о существовании подземных туннелей под «Волшебным королевством», по которым сотрудники парка могут перемещаться между тематическими зонами, не разрушая иллюзию. Он знает, что огромные ножки индейки копченые, а не жареные, и что время ожидания на аттракцион «Полет Питера Пэна» никогда и ни при каких обстоятельствах того не стоит. Но наблюдать за тем, как это переживает его дочь — видеть ее лицо, когда над замком Золушки расцветают фейерверки, слышать ее вздохи при виде любимого персонажа, появляющегося из-за угла, словно призванного одним лишь ее желанием, — пробирает его каждый божий раз. Это ближе всего к пониманию религии, к чему Шейн когда-либо приближался: эта иррациональная вера, которую пятилетняя — «почти шестилетняя», яростно поправила бы она его — девочка вкладывает в мир, полностью построенный на обещании, что с теми, кто верит, случаются хорошие вещи. Они приезжают в дом в Голден-Оук ровно за неделю до дня рождения Айри. Прошел ровно год с тех пор, как его мама устроила ту засаду, которая в конечном итоге спасла Шейну жизнь. Возвращение в этот просторный дом в тосканском стиле в этот раз ощущается иначе. В этом году их четверо. Шейн стоит на подъездной дорожке, наблюдая, как Илья выгружает чемоданы из арендованного внедорожника. От жары Орландо он моментально начинает жалеть о каждой надетой на себя вещи. Шестой месяц беременности, и такая флоридская погода — это то, что Шейн никогда не поймет, а уж тем более не полюбит. Но, глядя, как дочь — в сияющих ушках Минни Маус на голове — несется по кирпичной дорожке виллы его родителей в Голден-Оук, он понимает, что ради этого готов потерпеть неделю в году. — Я умираю, — бросает Шейн в пустоту. — Ты не умираешь, — отзывается Илья, вытаскивая из багажника чемоданы. — Тебе просто жарко. — Я вынашиваю ребенка в гребаном болоте, — парирует Шейн. — А это, знаешь ли, две большие разницы. Илья ставит чемоданы на асфальт и смотрит на него. На Илье свободная белая льняная рубашка с закатанными до локтей рукавами и темные шорты, и выглядит он до раздражающего комфортно. Его кудри уже начинают пушиться от влажности, что Шейн находит очаровательным. — Иди в дом, — говорит Илья. — Там кондиционер. Я всё принесу. — Я и раньше носил тяжести, Илья. Я могу донести сумку. — Нет. Ты можешь нести малыша. Этого достаточно. — Илья дергает подбородком в сторону входной двери. — Иди. Пока не растаял. Шейн идет. И не потому, что так сказал Илья, а потому, что малыш сидит прямо на его мочевом пузыре, и ему понадобится туалет в ближайшие девяносто секунд, иначе на подъездной дорожке случится конфуз, о котором он не забудет до конца своих дней. Дом в точности такой, каким он его помнит — прохладный, огромный, наполненный теми гиперспецифичными диснеевскими деталями, из-за которых Шейну кажется, будто он живет в декорациях к фильму. Его родители приехали три дня назад, чтобы всё подготовить. Мать уже забила кухню едой, которой хватило бы на небольшую армию, навела порядок в кладовой и расставила свежие цветы в каждой комнате. Его отец застолбил кресло с откидной спинкой в гостиной и не подавал никаких признаков того, что собирается его уступать. — А вот и она! — гремит голос Дэвида из гостиной, когда Айри пулей влетает через парадную дверь. — Дедушка! — Айри бросается к нему. Дэвид ловит ее, театрально кряхтя, и усаживает к себе на колени. — Ты уже слишком большая для этого, малявка, — говорит он, целуя ее в лоб. — Совсем скоро ты сама будешь поднимать меня на ручки. — Мне почти шесть, — напоминает ему Айри, показывая шесть пальцев на двух руках. — Я практически взрослая. — Практически, — соглашается Дэвид. Из кухни появляется мама Шейна; она выглядит безупречно собранной в белых льняных брюках и оливково-зеленой блузке, волосы убраны в аккуратную ракушку. — Садись, — приказывает мать. — Я сделала лимонад. В холодильнике еще есть дольки арбуза, и я купила те имбирные конфеты, которые тебе помогают от тошноты. — Я в порядке, мам. — Ты на шестом месяце беременности, в июле, во Флориде, — отрезает она. — Сядь. Не имея выбора, Шейн с кряхтением плюхается на диван в гостиной и принимает стакан ледяного лимонада, который мать всучивает ему в руки. Первый глоток настолько хорош, что Шейн едва не пускает слезу — что совершенно нелепо, но на этой неделе он дважды плакал над рекламой стирального порошка, так что его стандарты того, что считать разумным триггером, признаться, сильно занижены. В дверь входит Илья, неся все четыре чемодана, рюкзак Айри, перекинутый через одно плечо, и нечто, подозрительно напоминающее плюшевого фламинго, которого Айри заполучила в аэропорту. Он сгружает всё это в прихожей, принимает по поцелую в каждую щеку от Юны, пожимает руку Дэвиду, а затем с долгим выдохом падает на диван рядом с Шейном. Его пара тянется и кладет руку на живот Шейна. Их малыш, который вел себя относительно тихо во время поездки из аэропорта, немедленно перекатывается навстречу прикосновению, и Шейн чувствует это движение вплоть до самых ребер. — Привет, — бормочет Илья животу. — Мы в отпуске. Теперь ты отдыхаешь. Хватит пинать папочку. — Он тебя не слушает, — говорит Шейн. — Весь в тебя. Игнорирует все разумные просьбы. — Он весь в меня, потому что он умный и красивый, — парирует Илья. — А вот игнорирование у него от тебя. Шейн лишь закатывает глаза. Он потягивает свой лимонад и наблюдает за тем, как Айри стаскивает дедушку с кресла, чтобы показать ему свое новое лего. Они проводят всю неделю дня рождения Айри, полностью потакая ее капризам. Поскольку ей исполняется шесть — рубеж, который, как она неоднократно заверяла их, означает, что она «очень старая и взрослая», — они позволяют ей диктовать расписание. В итоге три дня они проводят в парках, пробираясь сквозь безумные толпы «Волшебного королевства». На второй день Шейн, чьи поясница и ступни пребывали в состоянии беспрерывного, пульсирующего протеста, сдается и берет в аренду электроскутер. Поначалу он отчаянно упирался, и его упрямая спортивная гордость ощетинилась от одной только мысли об этом, но Илья не стал спорить: он просто пошел и оформил аренду, пригрозив, что перекинет Шейна через плечо и пронесет на себе через весь «Фэнтазиленд», если тот не сядет за руль. — Я выгляжу нелепо, — жалуется Шейн, управляя скутером и следуя за Ильей, который вышагивает в солнцезащитных очках-авиаторах, неся Айри на плечах. — Ты выглядишь как король, — отзывается Илья, совершенно невозмутимый. — Мой беременный король. Очень солидно. Они катаются на чашечках. Смотрят парады. Айри требует встретиться с каждой доступной принцессой, таща Илью в начало очереди, чтобы представить его Рапунцель. — Это мой папа, — на полном серьезе заявляет Айри аниматору, указывая на Илью. — Он играет в хоккей. И он выиграл большой кубок. А это мой папочка, — она указывает на Шейна, припаркованного в нескольких метрах от них. — У него в животике малыш. Мой младший братик. Рапунцель ни на секунду не выходит из роли, восторженно всплескивая руками. — Малыш! Как чудесно. А у него тоже будет своя сковородка? — Нет, — Айри слегка хмурится, замечая логическую нестыковку. — У него будут крошечные коньки. Вечера они проводят на вилле. Юна и Дэвид наняли личного шеф-повара для приготовления ужинов, избавив Шейна от необходимости стоять у плиты. После ужина они плавают в огромном овальном бассейне. Шейн дрейфует на спине на мелководье, позволяя воде снять колоссальную нагрузку с суставов, в то время как Илья учит Айри прыгать бомбочкой с бортика. Непосредственно утром 15 июля Шейн просыпается в шесть. Он тихо стонет: мочевой пузырь требует немедленного внимания, — и скатывается с огромной кровати. Он вперевалку бредет в ванную, умывается и чистит зубы. Когда он возвращается в спальню, Илья уже не спит — сидит, прислонившись к изголовью, с телефоном в руке. — Пора? — шепчет Илья; его глаза блестят. — Пора, — подтверждает Шейн с бодрой улыбкой. Они на цыпочках выходят из хозяйской спальни и идут по коридору к комнате Айри. Юна и Дэвид уже ждут за дверью: Юна держит телефон, чтобы снимать видео, а Дэвид держит небольшую коробочку в яркой упаковке. Илья делает глубокий вдох, подмигивает Шейну и толкает дверь. — Happy birthday to you! — громко запевает Илья; его глубокий баритон безбожно фальшивит. Шейн присоединяется, его голос звучит мягче, и они все вваливаются в темную спальню. Айри полностью погребена под горой своих одеял с диснеевскими принцессами. Она шевелится, и, когда зажигается свет, из кучи покрывал доносится тихое ворчание. — С днем рождения, myshonok! — ликует Илья, бросаясь на край кровати и откидывая одеяла, чтобы явить миру ничего не понимающую спросонья шестилетку. — Папа, — бормочет Айри, протирая глазки. — Тебе шесть? — театрально ахает Илья, хватая ее за крошечную ступню. — Ты выглядишь такой большой! Посмотри на себя. Прямо гигант. Айри хихикает, наконец-то просыпаясь. Она садится; ее волосы — это сплошное птичье гнездо из колтунов. — Мне шесть. — С днем рождения, милая, — говорит Шейн, целуя ее в лоб. — Готова к подарку? Глаза Айри широко распахиваются. — Да! Дэвид протягивает ей маленькую коробочку. Айри аккуратно разрывает бумагу. Она открывает крышку. Внутри лежит маленький сверкающий серебряный значок в форме конька. — Это на твою куртку, — объясняет Шейн, наблюдая за ее лицом. — Чтобы ты надевала ее на тренировки. Айри проводит пальчиком по крошечному лезвию конька. Она поднимает взгляд на Шейна и улыбается. — Я в восторге, папочка. — Есть еще кое-что, — говорит Илья, и его голос внезапно становится очень серьезным. Он встает с кровати, подходит к шкафу, открывает его и достает массивную прямоугольную коробку, завернутую в блестящую синюю бумагу. Он ставит ее на пол в изножье кровати. — Это от нас с папочкой, — говорит Илья. — Открывай. Айри ползет к краю кровати. Она спрыгивает на пол и начинает рвать бумагу. Это занимает у нее с минуту, но в конце концов она справляется с крышкой. Она откидывает слой папиросной бумаги, а затем замирает. Она опускает руку в коробку и вынимает тяжелое, искусно расшитое платье для фигурного катания. Лиф из глубокого, насыщенного фиолетового бархата усыпан сотнями крошечных, пришитых вручную кристаллов Swarovski, а юбка сшита из нежного, летящего шифона. Но самая важная деталь притаилась на груди, прямо над сердцем: крошечный серебряный силуэт медведя. — Это для твоих первых соревнований, — говорит Шейн. — Когда будешь готова. — Тут медведь, — выдыхает Айри, проводя маленькой ручкой по вышивке. — Конечно, тут медведь, — говорит Илья, опускаясь рядом с ней на колени. — Ты Розанова. Ты свирепая. Айри бросает платье обратно в коробку и кидается на Илью, смыкая руки на его шее. Теперь она плачет, уткнувшись лицом ему в плечо. — Спасибо, папа. Спасибо, папочка. Это лучший день рождения в мире! Шейн с кряхтением опускается на пол, обнимая их обоих. Он целует растрепанные волосы Айри, а затем чувствует внезапный удар по ребрам от малыша, как будто тот тоже захотел присоединиться к объятиям.

***

Оттава, Онтарио, 7 сентября 2027 года Илья довольно быстро решает, что беременный Шейн Холландер — это одновременно самое великолепное и самое пугающее существо, которое он когда-либо встречал. К сентябрю Шейн полностью вступает в третий триместр, а малыш — который, как они наконец выяснили в конце июля, оказался мальчиком — крупный, здоровый и чрезвычайно активный. Тело Шейна адаптировалось к беременности так гармонично, что Илья находил это зрелище пугающе прекрасным. Живот приобрел идеальную округлость, которую Шейн носил с неприкрытой гордостью. Он набрал вес именно там, где требовала природа: его обычно поджарые бедра и таз слегка округлились, готовясь к нагрузке. От него постоянно исходил густой, дурманящий шлейф корицы и ванили — запах, от которого Альфа внутри Ильи приходил в первобытный восторг. Но заскоки. Боже мой, эти заскоки. Для человека, который последние десять лет жил на строжайшей диете, гастрономические капризы беременного Шейна стали настоящим хаосом. Илье то и дело приходилось срываться посреди ночи в круглосуточный магазин в Канате, потому что Шейну срочно, до дрожи, требовались чипсы со вкусом маринованных огурцов, которые непременно нужно было макать в ванильную глазурь. А как-то вечером Шейн разрыдался прямо во время документального фильма о морских черепахах, потому что «они ведь вынуждены проплывать такие огромные расстояния ради своих малышей!», и Илья сорок пять минут просидел с ним на диване, гладя по волосам и терпеливо уверяя, что с черепахами всё будет в полном порядке. А еще потребность свить идеальное гнездо. Шейн всегда был организованным человеком, в значительной степени полагаясь на электронные таблицы и расписания, чтобы справляться со своей тревогой. Но Шейн в третьем триместре — это стихийное бедствие. Он реорганизует кладовую на кухне по срокам годности. Он сортирует носки Ильи по цветам. Он купает Аню три раза за одну неделю, пока та не начинает прятаться под гостевой кроватью при каждом звуке льющейся воды. Однако истинным фокусом его обустройства становится детская. Они решают переоборудовать большую гостевую спальню дальше по коридору от своей хозяйской. Илья, который с радостью позволил бы Шейну купить всё, что тот пожелает, лишь бы это сделало его счастливым, предлагает нанять декоратора. Шейн смотрит на него так, словно Илья предложил вымазать комнату грязью. — Мы сделаем это сами, — настаивает Шейн, защитно положив руки на живот. — Это комната нашего ребенка. Мы должны сделать это. Илья немедленно соглашается, потому что спорить с глубоко беременным, невероятно целеустремленным Шейном — дело заведомо проигрышное. Но им нужно привлечь Айри. Это деликатный момент. Их дочь всё еще ждет малыша с восторгом, но она также начала демонстрировать едва уловимые признаки тревоги по поводу изменения своего положения в семье. Она настаивает на том, чтобы сидеть исключительно на коленях у Ильи во время киновечеров, и просит Шейна читать ей дополнительные сказки перед сном, растягивая этот ритуал до тех пор, пока не заснет. Поэтому, когда приходит время планировать детскую, они превращают это в семейную операцию. — Так, myshonok, — говорит Илья однажды субботним утром. Они сидят на полу в пустой гостевой спальне. Шейн устроился на плюшевой напольной подушке, вытянув ноги, и на его животе опасно балансирует iPad. Айри сидит между ними по-турецки. — Нам нужно выбрать цвет для комнаты малыша. Что думаешь? Айри задумчиво стучит пальчиком по подбородку. — Розовый. — Розовый — очень хороший цвет, — дипломатично соглашается Илья. — Но, может быть, малыш захочет другой цвет? В твоей комнате уже есть розовый. — Может, синий? — предлагает Шейн, листая палитры на планшете. — Как небо? Айри наклоняется, чтобы посмотреть на экран. И хмурится. — Нет. Не синий. Это скучно. — Скучно, — повторяет Шейн, вопросительно приподнимая бровь и глядя на Илью. — Ладно. Как насчет зеленого? — Он нажимает на образец очень мягкого, бледного шалфейно-зеленого оттенка. Он успокаивающий, гендерно-нейтральный, и по случайному совпадению это именно тот цвет, о котором, как знает Илья, втайне мечтал Шейн. Их дочь изучает экран с пристальным вниманием. Она смотрит на зеленый, затем на стены комнаты, визуализируя это. — Как лес, — наконец говорит она. — Там, где живут динозавры. — В точности как лес динозавров, — быстро подхватывает Илья, распознавая победу. — Значит, зеленый? — Да, — решает Айри, хлопая ручками по коленям. — Зеленый. Но кровать буду выбирать я. Остаток выходных они проводят за покраской стен. Илья красит верхние участки и плинтуса, наотрез отказываясь подпускать Шейна к стремянке. Шейн сидит на стуле в центре комнаты в перепачканном краской комбинезоне, который когда-то принадлежал Илье, и руководит операцией, как генерал, координирующий ход битвы. — Ты пропустил пятно возле оконной рамы, — указывает Шейн, потягивая воду со льдом. — Я ничего не пропустил, — ворчит Илья со своего насеста на стремянке; его рука горит от монотонных движений валиком. — Это всё освещение. — Это совершенно точно пропущенное пятно, — подает голос Айри из дверного проема, которой сейчас строго-настрого запрещено переступать порог, чтобы не разнести мокрую краску по всему дому. — Папочка прав. — Вы двое просто невыносимы, — вздыхает Илья, хотя всё равно тянется и снова проходится валиком по этому месту. — Бунт на корабле. И это в моем собственном доме. К концу сентября детская закончена, и это настоящий шедевр. Стены выкрашены в тот самый мягкий шалфейно-зеленый цвет, который одобрила Айри. Они выбрали красивую скандинавскую кроватку из светлого дуба, которая стоит у одной из стен, простая и элегантная. Шейн потратил целый день на организацию пеленального столика, выстраивая в идеальные ряды крошечные подгузники для новорожденных и влажные салфетки. В углу стоит плюшевое кресло-качалка кремового цвета — вклад Ильи, выбранное специально из-за хорошей поддержки поясницы, чтобы Шейн мог с комфортом кормить малыша. Однако главной жемчужиной комнаты является мобиль, висящий над кроваткой. Шейн нашел его на Etsy — изящное изделие ручной работы с маленькими деревянными лесными зверятами и мягкими фетровыми облаками. Айри потратила целый час, решая, какой именно зверек должен смотреть в какую сторону, и в конечном итоге постановила, что маленький деревянный медвежонок должен висеть ближе всего к подушке, «чтобы он мог его защищать». Прохладным вечером вторника, после того как Айри уложили спать, Илья находит Шейна стоящим в дверях детской. Комната погружена во тьму, освещаемая лишь мягким светом небольшого ночника в форме полумесяца. Шейн опирается одной рукой о дверной косяк, а другой бережно поддерживает свой массивный живот снизу. Он слегка покачивается — едва уловимое, ритмичное движение из стороны в сторону, которое он, кажется, даже не осознает. Илья подходит к нему со спины. Он обвивает талию Шейна руками, притягивая его к своей груди. Он кладет подбородок Шейну на плечо, заглядывая в тихую комнату. — Она идеальна, — мурлычет Илья, накрывая своими ладонями руки Шейна на животе. — Да, — соглашается Шейн. — Я всё смотрю на эту кроватку. Она такая маленькая, Рози. Он будет таким крошечным. — Так и есть, — мягко подтверждает Илья. — Но он вырастет. Как его сестра. — Я в ужасе, — внезапно признается Шейн. Он откидывает голову назад, на плечо Ильи. — Что, если я всё сделаю не так? Что, если я сломаю его? Илья обнимает его крепче. Он поворачивает голову и оставляет долгий, твердый поцелуй на шее Шейна, прямо над его запаховой железой. Он вдыхает сладкий, молочный аромат своей пары, дарящий им обоим покой. — Ты не сломаешь его, — уверенно говорит Илья. — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, Шейн Холландер. Ты выносил Айри. Ты вынашиваешь нашего мальчика. Ты будешь идеальным отцом. — Ты правда так думаешь? — Я это знаю. — Илья смещает руки; его большие пальцы поглаживают натянутую кожу на животе Шейна. — И я буду прямо здесь. Мы сделаем это вместе. Как и всегда. Они стоят в дверях еще с минуту, глядя, как деревянный медвежонок на мобиле медленно кружится в легком сквозняке от кондиционера, в ожидании их сына. На следующий день Илья растянулся на угловом диване, закинув ноги на пуфик, когда Аня решила, что его левая голень — самое удобное место в доме. Она дважды крутанулась на месте, цокая когтями по полу, а затем с размаху плюхнулась ему на ноги с таким театральным, тяжелым вздохом, словно ее окончательно вымотал этот безумно трудный день. Хвост еще раз стукнул по подушке — и она тут же уснула. За эти годы Илья усвоил: тревожить Аню, когда она уже выбрала себе место — бесполезно. Шейн безупречно выдрессировал ее еще щенком — «сидеть», «ждать», «рядом», вот это всё, — но собака унаследовала упрямство Ильи, и если уж она заняла позицию, сдвинуть ее невозможно. Воистину, собака — отражение своего хозяина. Шейн сидит на другом конце дивана, вытянув ноги и скрестив лодыжки; за его поясницу заткнута подушка. На нем черное худи Ильи с логотипом «Кентавров» — любимая вещь Шейна, потому что она насквозь пропитана запахом Ильи, который, по его словам, успокаивает и его, и малыша. Айри стоит на коленях на ковре между ними, прижимаясь всем своим маленьким телом к дивану. Она бережно обхватила обеими ручками округлость живота Шейна и прижалась щекой к натянутой ткани худи. Она обнимает малыша. Теперь она делает так по несколько раз на дню. — Папочка, — зовет Айри. — А когда я смогу с ним поиграть? Рука Шейна опускается на затылок дочери, перебирая ее косичку. — Еще не скоро, милая. Сначала он должен родиться, и тогда он будет очень-очень крошечным. Он не сможет играть сразу. Айри поднимает голову и хмурится. — Насколько крошечным? Шейн разводит руки, показывая примерную длину новорожденного. — Примерно вот таким. Их дочь с откровенным скептицизмом изучает расстояние между его ладонями. — Это слишком маленький. — Он вырастет, — обещает Шейн. — Но поначалу он будет очень много спать. И много кушать. Это практически всё, что делают новорожденные. — Это скучно, — заявляет Айри. Илья фыркает. — Ты тоже была скучной, myshonok. Ты спала по двадцать часов в сутки. Айри резко поворачивает к нему голову, сдвинув бровки. Илье приходится прятать улыбку за ладонью. Она — абсолютная копия своего папочки, вплоть до этого испепеляющего взгляда. — Нет! Я не была! — возмущается Айри, указывая пальцем на Илью и жалуясь Шейну. — Папочка! Папа называет меня скучной! Я не скучная! Илья лишь пожимает плечами, всё еще ухмыляясь. — Не обращай внимания на папу, детка. Он глупенький. — Шейн бросает на Илью предупреждающий взгляд, а Айри скрещивает ручки на груди, свирепо глядя на них обоих. Крошечный Шейн Холландер от макушки до пят. — А когда я смогу подержать его на ручках? — спрашивает Айри, снова поворачиваясь к Шейну. — Когда он родится, а ты будешь сидеть очень-очень тихо, и кто-нибудь будет тебе помогать, — терпеливо объясняет Шейн. — Ему нужно будет, чтобы ты поддерживала его головку, потому что его шейка еще не будет достаточно сильной. Но ты обязательно сможешь его подержать, обещаю. Кажется, Айри этот ответ устраивает. Она снова опускает щечку на живот Шейна и закрывает глаза. — Я научу его кататься на коньках, — объявляет она. — Сначала он должен научиться ходить, — говорит Шейн, с обожанием улыбаясь их дочери. Солнце садилось, волоча свой подол по полу длинными позолоченными мазками. Аня тихо похрапывала на его голенях. Его дочь уютно устроилась на животе его беременной пары. Было время, долгое и беспросветное, когда Илья отдал бы саму свою душу за крошечную крупицу этого покоя. Теперь ему больше не нужно было закрывать глаза, чтобы мечтать; он жил в этой мечте. — Нам нужно поговорить об именах, — внезапно говорит Шейн, глядя на Илью. Илья вопросительно приподнимает бровь. Они избегали этого разговора уже несколько недель. Не то чтобы из-за разногласий, а потому, что каждый раз, когда они начинали, они на что-то отвлекались: то на визит к врачу, то на расписание тренировок Айри, то на логистику предстоящего сезона, то на чрезвычайно убедительный рот Ильи на шее Шейна. — Хорошо, — соглашается Илья. — Давай поговорим. Шейн ерзает на подушке, слегка морщась, когда малыш, очевидно, наносит своевременный удар по его мочевому пузырю. — В общем. Я выбрал имя. На самом деле, очень давно. Еще до того, как мы узнали. Илья склоняет голову набок. — До того, как мы узнали, что это мальчик? — Да. У меня было... — Шейн замолкает, рассеянно поглаживая верхнюю часть живота. — Если бы это была девочка, я хотел предложить имя Никола. — Ты хочешь назвать нашего ребенка в честь твоей бабушки? — спрашивает Илья. Шейн коротко, напряженно кивает. — Да, — бормочет он. — Если... если ты не против, конечно. Мы не обязаны. Никола Холландер. Мать Дэвида была неотъемлемой частью детства Шейна — суровая женщина, в прошлом директор средней школы в Оттаве. Она вставала в четыре утра, чтобы отвезти десятилетнего Шейна на каток всякий раз, когда Юна и Дэвид были заняты. Она ушла из жизни в первый же сезон Шейна в НХЛ. Это было безумное, полное колоссального давления время, и Шейн, привыкший играть роль вечно невозмутимого «золотого мальчика», проглотил свое горе целиком, чтобы стать опорой для отца. На следующий вечер после похорон он вышел на лед, оформил хет-трик и после третьего гола поднял руку в краге, указывая под своды арены. — Шейн, — мягко произносит Илья. — Это прекрасное имя. Идеальное. — Так вот, — продолжает Шейн, и его голос становится чуть более деловым, как всегда бывает, когда он изо всех сил старается не поддаваться эмоциям, — поскольку у нас мальчик, я подумал... Николай. Если тебе нравится. Илья открывает рот, но Айри опережает его. — Нет, — твердо заявляет она, снова поднимая голову от живота Шейна. Они оба смотрят на нее. — Нет? — повторяет Шейн, изо всех сил стараясь не выглядеть разочарованным. — Я же говорила тебе, папочка! Его должны звать Кион, — восклицает Айри, скрещивая ручки на груди. — Из «Хранителя Льва». Он самый смелый лев. Он всех защищает. И у него очень крутой рык. Шейн поджимает губы, явно борясь с улыбкой. — Это хорошее имя. Как Немо. — Звучит и правда сильно, — осторожно соглашается Илья. Он ловит взгляд Шейна поверх головы их дочери. Шейн бросает на него взгляд, который кристально ясно говорит: не поощряй это. Илья полностью игнорирует этот взгляд. — А что, если, — говорит он, слегка сдвигая тяжелую тушку Ани на своих ногах, чтобы податься вперед, — мы дадим малышу два имени? Одно, которое выбрал папочка, и одно, которое выбрала ты. Кион Николай. — Ладно, — соглашается она. — Николай Кион. Как смелый принц львов. — Кион Николай Холландер-Розанов, — медленно произносит Шейн полное имя, пробуя его на вкус. Уголки его губ ползут вверх. — Это... на самом деле, очень даже звучит. «Это звучит идеально», — думает Илья. — Кион Николай, — произносит он вслух. На следующих выходных имя появляется в детской. Илья заказал буквы через два дня после того, как они всё решили — вырезанные на заказ деревянные буквы с теплой, натуральной отделкой под дуб, идеально подходящие к кроватке. Он нашел в интернете небольшую мастерскую в Гатино, занимающуюся ручным декором для детских комнат, и сам оформил заказ, пока ждал Шейна с приема у доктора Дина. Буквы доставляют в коробке с пупырчатой пленкой утром в четверг. Илья открывает ее за кухонным столом, пока Айри ест свой завтрак, и позволяет ей самой развернуть каждую из них из папиросной бумаги. Они великолепны — тяжелые, гладкие, с едва заметной текстурой дерева, каждая высотой около пятнадцати сантиметров. К-И-О-Н — Папа? Можно я помогу? — спрашивает Айри с набитым яйцами ртом. — Ты можешь подавать мне буквы, — разрешает Илья. — Но забивать гвозди буду я. Твой папочка меня убьет, если ты притронешься к молотку. — Папочка слишком много волнуется, — заявляет Айри, что является абсолютной правдой. Они работают вместе в тот же день, пока Шейн спит. Усталость от беременности в последние несколько недель накрывает его всё сильнее, и Илья стал настоящим экспертом в поиске тихих занятий, которые увлекают Айри и позволяют Шейну отдохнуть. Илья отмеряет пространство на стене над кроваткой с помощью карандаша и строительного уровня, отмечая позиции маленькими, точными точками. Айри сидит по-турецки на полу под ним, держа каждую букву на коленях, пока он за ней не потянется. — Дальше идет «О», — руководит она. Он принимает букву «О» из ее протянутой ручки с преувеличенной торжественностью. Прикладывает ее к стене, еще раз сверяется с уровнем и вбивает маленький монтажный гвоздь в штукатурку. Когда последняя буква повешена, они оба делают шаг назад, чтобы посмотреть. К И О Н Имя растянулось по шалфейно-зеленой стене над кроваткой теплым медовым дубом. Под ним медленно вращается деревянный мобиль, и маленький медвежонок висит ближе всего к подушке — в точности там, куда его определила Айри. — Идеально! — заявляет Айри, хлопая в ладоши. Илья вынужден согласиться. Он опускается рядом с ней на корточки, обнимая ее за узкие плечики. — Ты отлично справилась, myshonok. — Я знаю, папа, — говорит она без капли скромности. Может, она и мини-копия Шейна, но вот этот гонор? Чистый Илья. В течение следующей недели имя начинает появляться повсюду. Шейн заказывает набор персонализированных боди в бутике в Глибе — крошечные, невообразимо мягкие хлопковые вещички с вышитым темно-синими нитками именем КИОН на груди. Илья находит их сложенными в комоде в детской, выстроенными в идеальные ряды по размеру, потому что Шейн Холландер не кладет детскую одежду в ящик без четкой системы. Всё готово к появлению их маленького мальчика.

***

Оттава, Онтарио, 30 октября 2027 года Шейн бережно опускает руки на свой уже совсем большой, твердый живот, осторожно устраиваясь на жестком пластиковом сиденье катка. Едва перевалило за шесть утра. Воздух на арене ледяной, отчего нос мгновенно начинает мерзнуть. Он сидит вплотную к Илье, их колени укрыты общим теплым пледом, и наблюдает, как их дочь скользит по свежезалитому льду. На Айри облегающий черный тренировочный костюм, в котором она выглядит на удивление профессионально. Темные волосы собраны в тугой, гладкий пучок. Сейчас она стоит в центре катка, внимательно слушая тренера Дэва, который демонстрирует дугу захода на сальхов. Шейн наблюдает за ней со смесью гордости и острого, почти болезненного волнения. — Она прибавляет в скорости, — бормочет Илья, выдыхая облачко пара в ледяной воздух. Он не выпускает телефон из рук, снимая весь урок — он не пропустил ни одной тренировки с июня. Шейн подозревает, что память на устройстве давно забита, и Илья готов купить новый телефон, лишь бы продолжать снимать их дочь. — У нее твоя мощь, — соглашается Шейн, слегка дрожа и прижимаясь боком к исходящему от Альфы теплу. — Она делает толчок с ребра в точности как ты. — Моя мощь, — кивает Илья, чуть меняя положение телефона, чтобы Айри оставалась в кадре. — Но у нее твои ребра. Твой баланс. Она ни разу не заваливалась на мыски. Настоящий маленький танк. — Ага… — Шейн морщится, когда ребенок внутри устраивает переполох, ощутимо пинаясь в его собственные ребра. До родов осталось две недели, но он наотрез отказался пропускать тренировку Айри. Внизу, на льду, Дев отступает на шаг. Айри делает глубокий вдох. Она отталкивается, набирая скорость по центру катка. Встает на левое внутреннее ребро, делает мах правой ногой и взмывает в воздух. Она выполняет один плотный оборот и чисто приземляется на правое наружное ребро, выезжая спиной вперед в идеальной позиции. — ДА! — ревет Илья, пугая стоящего неподалеку хоккейного папашу, который едва не роняет свой кофе. — Это моя девочка! Красота! Айри сияет, махая ручкой в варежке в сторону трибун, прежде чем немедленно зайти на новую попытку. — Из-за тебя нас отсюда вышвырнут, — бормочет Шейн, пряча замерзший нос в воротник свитера. — Я капитан «Кентавров», — на полном серьезе заявляет Илья, опуская телефон, чтобы пересмотреть запись. — Они меня не вышвырнут. Я владею этим городом. Шейн закатывает глаза. — Ты владеешь очень посредственной бейгельной в Канате, и ты купил ее только потому, что тебе нравится их сливочный сыр. — Это отличная инвестиция, — спорит Илья, ухмыляясь. Он прячет телефон в карман и обнимает Шейна за плечи, крепко прижимая к своему боку. — Тебе тепло? Принести еще чая? — Я в порядке, Рози, — выдыхает Шейн, прижимаясь к теплому боку Ильи. Он смотрит на мужчину рядом с собой. Вообще-то, Илья сейчас должен быть на тренировочной базе «Кентавров». Сезон в самом разгаре, и, учитывая статус действующих чемпионов Кубка Стэнли, давление прессы на «Оттаву» просто астрономическое. У них на спинах словно нарисована мишень, и каждая команда в лиге точит на них зубы. Но Илья просто поставил тренера Вибе в известность, что задержится на час по «семейным обстоятельствам». Когда Вибе осторожно поинтересовался, всё ли в порядке — явно намекая на экстренную ситуацию с беременностью — Илья отрезал: «Моя дочь сегодня прыгает. Я это не пропущу». — Как прошла вчерашняя тренировка? — тихо спрашивает Шейн, наблюдая, как Айри заходит на очередной прыжок и слегка оступается на приземлении. — Хорошо, — говорит Илья, медленно поглаживая Шейна по плечу. — Уайатт в отличной форме. Обкатываем новую схему большинства. Но новички... — Он тяжело вздыхает. — Они слишком нервничают. Передают шайбу так, словно это граната. — Ты их пугаешь, — отмечает Шейн. — Ты орешь на них по-русски, когда они мажут мимо паса. Он снова ерзает, пытаясь найти удобное положение. Боль в пояснице, кажется, усиливается — глухое, накатывающее давление, от которого он сжимает челюсти. — Просто... скажи Трою поговорить с ними. Им нравится Трой. — Скажу, — обещает Илья. Он смотрит на Шейна сверху вниз, его лоб слегка морщится при виде плотно сжатых губ жениха. — Ты уверен, что в порядке? Ты очень тихий. — Да, — гладко лжет Шейн. Он не хочет сеять в Илье панику. Тренировочные схватки Брэкстона-Хикса абсолютно нормальны на этом этапе, заверил их доктор Дин. Они продолжаются у него уже несколько дней. Они остаются еще на тридцать минут, пока не звучит сирена, сигнализирующая об окончании их времени на льду. Айри подкатывает к бортику, слегка запыхавшись. Она натягивает чехлы на лезвия и топает по покрытым резиной ступенькам к ним. — Ты видел мой прыжок, папа? — требовательно спрашивает она, бросая бутылку с водой в спортивную сумку. — Видел, — говорит Илья, наклоняясь, чтобы расшнуровать ее коньки. — Я всё записал. Мы отправим видео бабушке и дедушке. Ты выглядела как профи. Айри расцветает от гордости, поворачиваясь к Шейну. — А ты видел, папочка? — Ты была потрясающей, милая, — отвечает Шейн, с усилием поднимаясь с жесткого пластикового сиденья. Он поднимается — и тут же резкая, пронзительная тяжесть ударяет в самый низ живота, а следом раздается отчетливый влажный хлопок. Шейн судорожно сглатывает, опуская взгляд. Он ахает: прозрачная жидкость стремительно пропитывает ткань его зеленых джоггеров, стекая по ногам и растекаясь лужицей по холодному бетонному полу. — Оу… — выдыхает Шейн, и в этом звуке больше шока, чем страха. Илья замирает, так и не дотянув пальцы до шнурков коньков Айри. Он медленно поворачивает голову, и его взгляд опускается вниз — на лужицу, которая на глазах расползается вокруг кроссовок Шейна. Он смотрит на нее ровно две секунды. А затем у Ильи Розанова, чемпиона Кубка Стэнли, окончательно и бесповоротно закорачивает систему. — Шейн… — выдавливает Илья, его руки беспомощно зависают в воздухе. — Шейн, ты… ты весь мокрый. — У меня отошли воды, — констатирует Шейн поразительно спокойным голосом, учитывая, что его сердце внезапно заколотилось от нервов. — Отошли, — повторяет Илья; его глаза расширены от абсолютной паники. Он смотрит на Айри, потом обратно на Шейна, потом на лужу. — Пора. Малыш идет. Малыш идет прямо сейчас. — Да, Илья, малыш идет, — говорит Шейн, вцепляясь в край сиденья, когда очень реальная, абсолютно неоспоримая схватка внезапно прокатывается по его животу. Он крепко зажмуривается, продыхивая ее. — Так что нам, наверное, пора ехать в больницу. — В больницу, — подхватывается Илья, вскакивая на ноги. Он хватает сумку Айри одной рукой, а другой подхватывает дочь, полностью игнорируя тот факт, что на ней надета только одна кроссовка. — Да. Едем. Прямо сейчас. Не двигайся, Шейн. Стой там. Я понесу тебя на руках. — Ты не понесешь меня на руках, — огрызается Шейн, открывая глаза и свирепо глядя на своего паникующего Альфу. — Я пойду сам. Подгони машину. Илья выглядит так, словно хочет поспорить, но бросает один взгляд на спокойное лицо Шейна и судорожно кивает. Он практически несется к выходу с Айри на руках, на ходу крича Шейну, чтобы тот шел медленно, оставляя за собой шлейф чистых, панических Альфа-феромонов. Шейн делает глубокий вдох, кладет руку на свой огромный живот и начинает вперевалку двигаться к дверям, и на его лице появляется слабая, подпитанная адреналином улыбка. Пора. Через несколько часов они встретятся со своим маленьким мальчиком. Илья проскакивает на два желтых сигнала светофора и входит в поворот на Смайт-роуд так резко, что больничная сумка Шейна скользит по заднему сиденью и врезается в автокресло Айри. — Илья, — цедит Шейн сквозь зубы, упираясь рукой в приборную панель. Нарастает схватка — глубокая, приливная волна давления, перекатывающаяся от основания позвоночника вперед, к животу. — Если ты убьешь нас до того, как мы доедем, я буду являться тебе в кошмарах. — Я никого не убиваю, — отзывается Илья, хотя его нога не отпускает педаль газа. — Я действую эффективно. — Ты только что пролетел знак «Стоп». — Он был опциональным. — Знаки «Стоп» не бывают опциональными, Илья. Их дочь пристегнута на заднем сиденье. Айри воспринимает всю ситуацию удивительно спокойно, что Шейн приписывает либо детской жизнестойкости, либо тому факту, что она абсолютно не представляет, что сейчас произойдет. — А Кион уже выходит? — спрашивает она. — Скоро, детка, — выдавливает Шейн как раз в тот момент, когда его накрывает очередная схватка. Он проверяет время на телефоне. Интервал в шесть минут. Это чаще, чем было на катке. — Позвони моей маме, — просит Шейн. Илья нащупывает телефон, не отрывая глаз от дороги. Он нажимает кнопку быстрого набора Юны. Звонит один гудок. — Пора? — отвечает мама. Никаких «алло». Никаких любезностей. Последние две недели она находилась в состоянии повышенной боевой готовности, спала с телефоном на подушке рядом с собой, а ее собственная «тревожная сумка» стояла собранной у входной двери коттеджа его родителей. — Воды отошли, — быстро говорит Илья. — На катке. Мы сейчас едем в больницу. — Какой интервал между схватками? — Шесть минут, — кричит Шейн достаточно громко, чтобы она услышала. — Мы уже в пути, — говорит Юна. — Дэвид, заводи машину. Живо. Шейн, милый, дыши. Мы скоро будем. Мы заберем Айри. — Спасибо, мам, — говорит Шейн, мельком взглянув на свою пару. Илья издает глухой, сдавленный звук в глубине горла — что-то среднее между рычанием и стоном. Его Альфа-инстинкты вскипают от паники. Он тянется через консоль, перехватывает руку Шейна и прижимается губами к его костяшкам, целуя их отрывисто, почти лихорадочно. — Я знаю, sladkiy. Мы почти приехали. Я держу тебя. Когда они добираются до специализированного родильного отделения больницы Оттавы, Шейна немедленно провожают в просторную, мягко освещенную родовую палату. С него стягивают промокшую одежду и впихивают в больничную рубашку. Менее чем через двадцать минут появляется доктор Дин, выглядящий на удивление бодрым для семи утра, в сопровождении доулы по имени Клара — женщины-Беты, чье присутствие буквально источает спокойствие. — Отлично, Шейн, — говорит доктор Дин, привычным жестом подключая датчики к массивному, натянутому животу. — Воды отошли, раскрытие четыре сантиметра. Идем по графику. Как схватки? — Как будто бьют под дых, — выдыхает Шейн сквозь стиснутые зубы. — Прямо по почкам. Доктор Дин сочувствующе улыбается, не отрываясь от мониторов: — Охотно верю. Это только начало, но вы справляетесь. Дверь в палату распахивается. Юна и Дэвид Холландеры врываются внутрь, всё еще в верхней одежде. Взгляд Юны мгновенно фиксируется на Шейне, сканируя его на предмет боли, прежде чем она бросается к краю кровати. — Мы здесь, — слегка запыхавшись, говорит Дэвид. Он опускает взгляд на Айри, которая сидит в кресле в углу, болтая ногами. — Привет, моя принцесса. Готова поехать позавтракать? Айри спрыгивает с кресла, но сначала подбегает к кровати. Она смотрит на Шейна, задавая ему всё тот же вопрос: — Кион уже выходит? — Он очень старается, детка, — Шейн выдавливает напряженную улыбку, дотягиваясь, чтобы погладить ее по волосам. — Но это займет еще какое-то время, и здесь будет очень громко. Поэтому ты поедешь с бабушкой и дедушкой, хорошо? Айри переводит взгляд на Илью, который напряженно застыл возле подушки Шейна. — А ты останешься с папочкой, папа? — Я не отойду от него ни на секунду, — горячо обещает Илья. Глаза Шейна мгновенно наполняются слезами. Он смотрит, как родители уводят их дочь из палаты. Илья тут же забирается на узкую больничную койку, втискиваясь за спину Шейна. Он притягивает Шейна к своей широкой груди, обвивая его руками и зарываясь носом во влажные волосы на его затылке. Следующие шесть часов становятся изматывающим испытанием на выносливость. Шейн играл с порванными связками. Он выходил на лед с переломом лодыжки. Но боль при родах — это нечто совершенно иное. Она поглощает каждое нервное окончание в его теле. — Дыши вместе со мной, Шейн, — мягко говорит Клара, прижимая холодную салфетку к его лбу. — Вдох через нос, выдох через рот. Оседлай эту волну. Не борись с ней. Шейн стонет, откидывая голову назад, на грудь Ильи. Его руки мертвой хваткой вцепились в предплечья своей пары. Его тело уже в избытке вырабатывает сладко пахнущую смазку, предназначенную для увлажнения узких путей, но обжигающее растяжение внутренних стенок просто невыносимо. — Шейн, — бормочет Илья; его большие пальцы стирают пот и слезы со щек Шейна. Он излучает непрерывный поток феромонов, купая Шейна в защитном аромате своего Альфы, чтобы успокоить бешеные скачки его пульса. — Ты так хорошо справляешься. Ты просто идеален. — Больно, — всхлипывает Шейн; он никогда не позволял себе издавать подобные звуки перед кем-либо другим. Его тело содрогается от очередной мощной схватки. — Блядь, Илья, жжет. — Я знаю… Я знаю, — шепчет Илья, и его голос срывается. Он прижимается лбом ко лбу Шейна, позволяя тому сжимать свои пальцы до хруста. — Я здесь. Возьми мою силу. Забирай всё, что нужно. К двум часам дня изматывающий марафон схваток переходит в самую острую и стремительную фазу. — Так, Шейн, — говорит доктор Дин, занимая место в ногах кровати и фиксируя подножки. — Десять сантиметров. Малыш в родовых путях. Пора тужиться. Шейн чувствует, как всё внутри — то, что обычно было скрыто и плотно сомкнуто — наконец подается. Его тело словно подчиняется древнему, инстинктивному ритму: ткани размягчаются и раскрываются, открывая путь. Когда головка малыша доходит до выхода, мир для Шейна сужается до одной точки — обжигающего, невыносимого «огненного кольца». Ему кажется, что его сейчас разорвет пополам, но путь свободен; он понимает, что его тело делает именно то, для чего было создано. — На следующей схватке мне нужно, чтобы вы сделали глубокий вдох, прижали подбородок к груди и тужились изо всех сил, — инструктирует доктор Дин. Шейн абсолютно истощен, но капитан внутри него слышит свисток арбитра. Он кивает, напрягаясь, пока Клара и медсестра помогают ему подтянуть колени к груди, полностью раскрывая таз. — Со мной, — командует Илья, перехватывая руки, чтобы взять на себя тяжелый вес бедер Шейна, оттягивая их назад, чтобы таз его пары раскрылся до предела. — Тужься для меня, sladkiy. — Сейчас, — командует доктор Дин. Шейн судорожно хватает ртом воздух, прижимает подбородок к груди и тужится изо всех сил. Из горла вырывается крик — непроизвольный, полный первобытного отчаяния. Эта боль — уже не просто огненное кольцо, это пылающее пламя, растягивающее его тело до абсолютного, нечеловеческого предела. — Хорошо, хорошо, продолжайте! — подбадривает Клара. Шейн бессильно откидывается на руку Ильи, хватая ртом воздух. Перед глазами пляшут черные точки. — Еще раз, — мягко умоляет Илья, целуя его в висок. — Еще sladkiy. Еще одну. Накатывает следующая схватка. Шейн напрягается; его лицо багровеет от напряжения, каждая мышца пресса натянута до предела. Он чувствует, как мучительное, обжигающее растяжение достигает пика, за которым следует внезапное, невероятно странное чувство освобождения. — Головка вышла! — объявляет доктор Дин; его голос звучит профессионально, но воодушевленно. — Дайте мне еще один небольшой толчок для плечиков. У Шейна не осталось сил, но он всё равно находит их ради своего сына. Он упирается пятками, вцепляется в предплечье Ильи и делает один последний, отчаянный толчок. Внезапное, влажное скольжение, и давление чудесным образом исчезает. На мгновение в палате повисает абсолютная тишина. А затем воздух пронзает громкий, яростный, возмущенный вопль. Шейн тяжело наваливается на Илью. Он почти ничего не видит сквозь пелену слез. — Он идеален, — говорит доктор Дин. Шейн чувствует, как тяжелый, скользкий, невероятно горячий вес кладут прямо на его обнаженную грудь. Он опускает взгляд. — Ох. — Это единственное слово, которое он способен выдавить. — Ох. Ребенок. Крошечный, красный, орущий ребенок, покрытый первородной смазкой и околоплодными водами. У него копна темных мокрых волос, и он колотит маленькими кулачками по ключице Шейна. — О боже мой, — плачет Шейн, поднимая дрожащие руки, чтобы обхватить это крошечное, хрупкое тело. Он инстинктивно прижимает малыша к сердцу, чувствуя, как часто, словно крылья бабочки, бьется сердечко его сына о его собственную грудь. — Привет. Привет, мой малыш. Я здесь, я держу тебя. Шейн в исступлении думает, что его сердце может реально остановиться от тяжести такой огромной любви. Он думал, что эмоции будут не такими острыми, раз это его второй ребенок, но нет. Волна любви обрушивается на него с той же сокрушительной силой, что и в первый раз. Наверное, именно это и делает родительское сердце: оно просто расширяется и освобождает место для нового, когда семья растет. Илья склоняется над плечом Шейна. По его щекам текут слезы, капая с подбородка, пока он смотрит на крошечную жизнь, которую они создали. — Кион, — шепчет Илья; его рука тянется, чтобы с мучительной нежностью коснуться спинки их малыша. — Папа и папочка здесь. — Он такой маленький, — с благоговением произносит Шейн. Он проводит кончиком пальца по изгибу ушка малыша. — Наш маленький лев. Кион моргает, приоткрывая припухшие сланцево-серые глазки навстречу резкому больничному свету, и издает тихое сопение, вслепую тычась носиком в кожу Шейна в поисках тепла. Раньше он был просто именем в дневнике беременности, а теперь он здесь, в руках Шейна. Вселенная идеальна.