Царевич Итаки

Паламед настоял на том, чтобы мы пробыли в Итаке до тех пор, пока Одиссей не соберет войска. После таких спектаклей за ним нужен был глаз да глаз, и не согласиться с этой идеей я не мог. Мы и так уже превысили все сроки. Войско царя Итаки уместилось на двенадцати кораблях — по сравнению с Микенами и Спартой, это было смешно. Причем итакийцев среди воинов была малая часть. Остальных людей пришлось добирать с соседних островов. По итогу заняло это все не более двух недель. Все эти дни я старался быть призраком во дворце Одиссея. Старался ни с кем из его семьи не пересекаться. Даже с самим царем — только по деловым вопросам. Я не хотел смотреть в глаза Пенелопе — матери, чьего ребенка отняли силой и кинули под плуг. Я не хотел смотреть в глаза Лаэрту — потому что его образ напоминает мне о моем молчании, которое помогло бы избежать истории с Телемахом. Я бы скрылся и от Паламеда, но это было бы уже слишком. С другой стороны, мы выполнили нашу миссию. Вернее, выполнил ее Паламед — я просто существовал рядом и пытался не дать ему переступить границу. Я не справился. Но теперь груз моего молчания тянул меня вниз заметно слабее. Это не повлияло на ход дела. Это стало просто секретом, который ни на что не влияет. Только давит на мою совесть. Потому что я дал чувствам затмить разум, и из-за меня невинное дитя было поставлено под угрозу. А еще это бесконечно напоминало мне о Спарте, о ночи, когда я не мог уснуть. Я никогда не страдал бессонницей до этого. И после этого — тоже. Уже в Аргосе я успокаивал себя тем, что это и вовсе мог оказаться просто сон. Когда пришло время отчаливать, Паламед снова сказал, что за Одиссеем нужно продолжить наблюдение. Так что я и мои люди были вынуждены плыть на итакийском корабле. Паламед не оставил бы своё судно, да и царь Итаки наверняка теперь точил на него зубы. Так что лучше уж я буду рядом с Одиссеем. Не то чтобы мне нравилась эта идея, но так, как минимум, можно было рассчитывать на спокойное плавание. Все были готовы. Начался утренний отлив, тогда мы и отчалили. Я с удивлением заметил, что Одиссей стоял у рулевого весла, всматриваясь вдаль, обходя скалы, видневшиеся в прозрачной воде. Мы шли наудивление быстро. Мне пришлось признать, что мое первое впечатление было ошибочным: сперва я подумал, что Одиссей встал у руля только для того, чтобы показать свою важность и власть. Чтобы залечить эго. Но управлялся он слишком хорошо для того, кто просто решил похвастаться. Хотя похвастаться, на самом деле, было чем. Суда Одиссея были совсем новыми. Я не слышал лишнего скрипа, и после моих собственных и эвбейских кораблей — здесь было почти оглушительно тихо. Только голоса матросов и чаек. Только удары волн о борт. Только плеск, поднимаемый веслами. Дабы сохранить лицо, я подошел к корме и встал рядом с Одиссеем, стоило нам выйти в глубокие воды. Царь Итаки стоял уже расслабленнее, и я бы наверняка не помешал бы ему своим разговором. — Ладные корабли, — сказал я, глядя на воду. — Нанимал мастеров с Крита? Корабельщики у них отменные, но и за работу берут соответствующе. Пару лет назад я взял у них десяток кораблей. — Я сам их строил. Я не сразу нашелся, что ответить. Только глянул себе под ноги, на доски, подогнанные идеально, без щелей, чистые, едва не блестящие. Слова Одиссея были сродни тому удару в грудь, что он нанес мне во время нашего боя. — Я не знал, что Итака строит корабли. — Я лично руководил стройкой. Так что Итака строит корабли исключительно для своего флота, — голос царя звучал сухо, исключительно по-деловому. Я и сам не понял, почему ожидал другого. И всё же я слышал в его словах ту знакомую мне гордость, что слышал когда-то. Я кивнул и посмотрел назад, на корабль Паламеда, что постепенно догонял нас. — Быстроходные? — спросил я, не задумываясь. Вырвалось. Вспомнился мне момент, когда эвбеец по пути в Итаку стал рассуждать о собравшейся в Авлиде флотилии и назвал свои корабли самыми быстрыми. Я поверил. Я в целом не слишком разбирался в кораблях. Плывет и плывет, у меня были хорошие капитаны, которые понимали, какое судно для чего годится. — Еще какие, — ответил Одиссей и проследил за моим взглядом. — Побыстрее этой развалюхи. Вот. Зазвучали знакомые мне ноты. Это хорошо. — Паламед свой корабль развалюхой не считает. Одиссей хмыкнул, я на него не посмотрел. Только когда он решил передать весло своему помощнику и пошел ближе к скамьям гребцов, я перевел на него взгляд. — Посмотрим, как он заговорит, когда моя корма будет ему в кошмарах сниться, — сказал царь Итаки мне напоследок, после чего обратился уже к матросам. Те, услышав голос царя, пооборачивались. Заулыбались. Я видел такое впервые. — Вы слышали? К нам в Итаку наведывался сам Паламед, сын Навплия. Говорят, что отец, что сын, что их команда — те еще морские волки. И что корабли их проверены годами... — Одиссей размеренно шагал вперед, остановился у мачты, провел по новому дереву ладонью. — А у нас что? У нас кораблики новые, мы их бережем, аккуратно между островами водим... но разве для этого мы с вами их строили, а? Ласточек наших? Чтобы в клетке держать? Он повысил голос. Получил ответ всего экипажа, единогласное громкое «Нет, кэп!». «Кэп». Еще и капитан. — Вот и я так думаю. Вы только оглянитесь, сколько воды вокруг! Давайте признаем, мы с вами засиделись. Грех не полетать, когда на тебя смотрит тот, у кого кровь смешана с морской солью, и кто убежден с быстроходности своего проверенного, но древнего судна! Ну что, дадим нашим птичкам крылья расправить? Матросы довольно затрубили. Ветер был попутный, и по команде Одиссея паруса расправили в полную силу. Под его ритмичный голос весла заходили быстрее. Он сам запел песню, что помогала держать ритм: что-то морское, про бескрайнюю воду и дом, про брызги и соль. Я стоял и наблюдал, как на этой небольшой замкнутой территории начинает плескаться такое количество жизни, какой я не видел в собственном дворце. Когда помощник Одиссея, стоявший рядом у рулевого весла, тоже стал тихо подпевать, я невольно резко обернулся. Потом отошел от кормы и двинулся к пятерке своих людей, что стояли у носа и глазели на начавшийся переполох. Корабль сильно ускорился. Я никогда и не подумал бы, что в море можно двигаться так быстро. Нас то и дело окатывало брызгами. Кто-то из аргосцев тихо фыркнул и отошел от борта ближе к сухому центру. Я же стоял на месте и впервые в своей жизни наслаждался морской влагой. Тяжело было не подхватить легкость и свободу, что охватили палубу. Причем такая свобода была мне мила: в ней было место дисциплине, но она не ощущалась как что-то, что подавляет. Я, кажется, даже замечтался. К счастью, одернул меня смех. Смех Одиссея. Я слышал его впервые, но не узнать этот голос было сложно. Заливистый, чистый, громкий — цари такого себе не позволяли. А вот итакийский — позволял. Я оглядел палубу, но никак не мог его найти. Думал, что его небольшая фигура просто смешалась с активными движениями на палубе. Я ошибся. Не на палубе он был. Мой взгляд скользнул к снастям, и я увидел Одиссея, забравшегося по ним повыше — принимавшего весь тот ветер, что могло дать ему его детище. Глаза горели, на лице мальчишеская улыбка, и он смотрел только вперед — знал, что его люди справятся. Отпустил контроль и наслаждался, смеялся. Я отвел взгляд. Что-то в этом образе было «слишком», и я не мог понять, что именно. — ЭЙ! Внезапный возмущенный крик царя явно сбил всех с толку. Затих смех. Но работа не прекратилась. — Вы жилы так не рвите, а то ведь действительно взлетим! А оставлять Навплиева отпрыска самому в море болтаться — как-то не гостеприимно! И так хорошо идем, поберегите силы! Матросы тут же оттаяли, снова загомонили, сбавили темп. Я слышал, как кто-то крикнул «Капитан, да мы же самую малость!» — с теплотой, с которой обращаются разве что к другу, что стоял с тобой плечом к плечу в каждой битве. Да и то далеко не всюду. Я попытался найти сравнение — и не смог. Одиссей соскочил обратно на палубу и довольный зашагал к корме. Кто-то из матросов дружески хлопнул его по спине и сказал, что он всё тот же — чуть что, сразу на ванты, вдаль смотреть. Царь Итаки не огрызнулся такой халатности — только улыбнулся широко и хлопнул по плечу в ответ. Я остался стоять, где стоял. Отвел взгляд к горизонту и попытался избавиться от всех мыслей, от всех эмоций, что разгорелись во мне на этой палубе. Негодование. Непонимание. Может, даже зависть. Остаток дня я продолжал всё это отрицать. К вечеру жизнь на корабле поутихла. Дышать мне стало легче, и я остался на палубе дольше, чем планировал. Увидев, что Одиссей передал вахту и спустился в каюту, я выждал несколько минут и пошел следом. Я здесь чтобы присматривать, и мне нужно было удостовериться, что всё идет как надо. — Сколько времени займет плавание? — спросил я, когда Одиссей пропустил меня в свою каюту. Она была небольшой, и я сперва даже удивился: он строил корабль сам, для себя, и из удобств оставил себе только вот эту комнатку. С низким потолком, с небольшим столом и узкой лежанкой. Может, чтобы сохранить быстроходность, не расширяя корпус и не слишком меняя центр тяжести? Я мало в этом понимал, мне оставалось лишь догадываться. — Дня три, если погода не изменится, — царь Итаки даже не отвлекся от карты. Он жестом подозвал меня, коротко рассказал о маршруте, проведя пальцем мимо островов и вдоль суши. Удостоверившись, что всё идет по плану, я кивнул и хотел уже удалиться. — Я не думал, что ты настолько живешь морем, — эти слова сорвались с моих уст сами по себе. Слишком много новых наблюдений и странных эмоций было. Мне нужно было их деть хоть куда-нибудь. Одиссей сел на край лежанки и наконец-то посмотрел на меня. Пожал плечами. — В море проще. На этом наш диалог закончился, и я ушел подальше от этой неловкости, что давила меня в его каюте. Я впервые остался с ним наедине со времен той ночи в Спарте. Мне хотелось, чтобы и он, и я, просто забыли о произошедшем. И вместе с тем мне хотелось услышать подтверждение, что та ночь действительно произошла. Я плохо спал — не привык к качке. Проснулся поздно, так и не отдохнув. На скорую руку я привел себя в порядок, на завтрак выпил воды и вышел на палубу. После проверки своих людей, я стал выискивать Одиссея, но опять нигде не находил, хотя суеты сейчас почти не было. Я подошел к его помощнику с вопросом про капитана. Тот немногословно кивнул куда-то вверх. Я нахмурился от такого обращения: ни поклона, ни высказанного уважения. Со мной никто и никогда так не общался. Я ничего не сказал, обернулся и глянул вверх. И лицо моё растянулось в изумлении. Одиссей сидел наверху. На рее, что раскачивалась в такт волнам. Он расслабленно болтал ногой в воздухе, а руки его сжимали не страховочные канаты, а два конца, безвольно свисающих вниз. Я опешил. Потом быстро двинулся к мачте, но остановился — что мне делать? Я был абсолютно беспомощен в такой ситуации. — Что он делает? — недовольно пробасил я, останавливая одним взглядом проходившего мимо матроса. Тот замер и глянул вверх на капитана. — А, он сказал, что подумать залез. Говорит, на высоте лучше думается. Сидит, вон, канаты сращивает, чтобы руки занять, — сказал итакией и снова посмотрел на меня. Ни поклона, ни «владыка», «царь» или хотя бы «господин». Я лишь нахмурился, но этот человек своего прокола не заметил абсолютно. — Подумать залез? — переспросил я громче и снова уставился на Одиссея, надеясь, что тот услышит и всё же вернется на палубу. Царь Итаки даже не шелохнулся. — Ну да. Он так с пятнадцати лет делает, — отмахнулся матрос, всё ещё стоящий рядом со мной. Мой взгляд снова метнулся к нему. — С пятнадцати?! — Ну… да, — он пару раз быстро кивнул. Замялся. Потом снова заговорил, хотя его не спрашивали. — Царь, — матрос сообразил и поклонился, как сумел. — Вам, может, настойки какой? Я слышал, у некоторых от морской болезни уши закладывает. Терпение моё висело на волоске. Взгляд мой, видимо, горел таким обжигающим недовольством, что человек этот тут же снова поклонился и сбежал заниматься своими делами. Я не мог заставить себя сдвинуться с места из-за возмущения и беспомощности. Хоть мачту тряси, чтобы этого… царя Итаки на палубу вернуть. Моё внимание отвлекли разговоры позади. Тот, кто только что посчитал меня больным, теперь стоял с товарищами и обсуждал как он, вообще-то помочь хотел. Другие, не замечая того, что я всё слышу, лишь кивали ему. Я фыркнул и вернулся к своим людям у носа корабля. Одиссей слез спустя десять минут, как ни в чем не бывало. Сполз по снастям вниз, как паук, и показал кому-то из своих срощенный канат. Тот заулыбался и похвалил царя так, будто это был его сын, преуспевающий в семейном ремесле. Я уже устал от мыслей о том, насколько это всё неправильно. Путь продолжался. Ветер был хороший. Я скучал. По пути в Итаку на эвбейском корабле я хотя бы мог скоротать час за разговором с Паламедом. Здесь же, с Одиссеем, лишний раз говорить не было желания. Между нами было слишком много недосказанностей, а с ними я разбираться сейчас не хотел. Не в ситуации, где мы находимся в замкнутом пространстве, и вся власть у него в руках. Гребцы работали, Одиссей долгое время стоял у рулевого весла. Я смотрел вдаль, на другие корабли, изредка поворачиваясь к корме — проверяя, не решил ли царь Итаки внезапно за борт сигануть, чтобы «подумать». Вроде на месте. И тогда я продолжал унылое созерцание дали. — Клеон, дай плечу своему отдохнуть. Хочу на весле посидеть. Голос Одиссея раздался совсем рядом, но я сдержался и не вздрогнул. Лишь обернулся и посмотрел, как матрос уступает своё место царю, как ни в чем не бывало. Как Одиссей без стыда или страха за репутацию занимает место на скамье, тут же ловит ритм и начинает работать. И делал он это так естественно, будто из этого состояли его будни. Наверное, это так и было. Кто-то из аргосцев посмотрел на меня. Я ничего не ответил. Мышцы на спине Одиссея напрягались и перекатывались под кожей при каждом движении. Он был сильнее, чем казался внешне, и вопреки своей компактности работал наравне со всеми. Я догадывался, что на самом деле стоит за этим физическим трудом — тоска по дому. Терзающие мысли. Но такая простая работа без толики достоинства, что я выискивал в каждом своём действии, всё равно сбивала меня с толку. Мне давно уже следовало принять тот факт, что Одиссей вырос не во дворце, как все цари. Что, судя по услышанным мною разговорам, несколько бывалых матросов воспитывали своего будущего царя на палубе. Это даже звучит нелепо. Но это были реалии Итаки, и мне ничего не оставалось с этим делать. Только принять, как данное. А это было непросто — я хотел сопротивляться. Но я-то приму, рано или поздно. А в Авлиде уже собралось достаточно царей, которые при любой возможности пожелают поставить Одиссея на место тем, что он не слишком-то отличается от крестьянина. Что, мол, какой же он царь, раз на вёслах сидит? Что дальше? Палубу драить начнет? Учитывая то, как Одиссей любит свои новые корабли, это, пожалуй, было недалеко от правды… что прибавляло мне поводов для тревоги. Ведь я знаю его лучше, чем остальные. Я на своей шкуре прочувствовал, что это за человек. В нем еще много загадок. Но мне было достаточно и того, что я знаю, чтобы желать защитить его перед остальными. Глупо. Он царь. Ему разбираться, как себя вести. Не моё дело. Через три дня мы причалили к Авлиде. Нас встречали несколько микенцев, готовых тут же потащить прибывших к Агамемнону для отчета. Мои люди сошли, я стал спускаться следом. — Спорим, Паламед горделиво промолчит, ничего не сказав про то, как мы оставили его далеко позади? — Одиссей за моей спиной говорил тихо, почти заговорщески. Я не обернулся. — А давай, — ответил его помощник. — А на что спорим? — Суточная вахта. — Идёт. Судя по хлопку, они пожали руки. Я сошел, встал рядом с микенцами, скрестив руки на груди, и наблюдал за Одиссеем и его помощником. Мне даже интересно стало, чем закончится этот спор. Паламед двигался к нам. Возле царя Итаки он немного притормозил. — Хорошие корабли. И пошел дальше, останавливаясь рядом со мной. Помощник Одиссея улыбнулся и хлопнул его по плечу. — Суточная вахта, кэп. Я запомнил.