Царевич Итаки

Мы довезли Ахилла и Патрокла до Фтии, а сами вернулись в Авлиду. Через месяц прибыли мирмидоняне — пять десятков кораблей с сияющим самодовольным Ахиллом во главе. Уже там пришлось его аккуратно осадить. Начиналась война, и юнцу надо было втолковать, что это не игра. Будут умирать люди от каждого неаккуратного маневра. К счастью, Патрокл уловил мысль сразу и помог донести ее до полубога. Мы двинулись под Трою. Согнать под ее стены тысячу кораблей — задача не на одну неделю. Это было долго и муторно. Приходилось раз за разом делить людей, считать, кто должен плыть, потому что перевозили мы смешанные силы — так честнее и меньше споров. Так никто не начнет претендовать на звание «первый, вышедший против Трои» и заявлять о своих правах. Я в какой-то момент перестал считать дни. Если бы считал — сошел с ума. Занимать мысли приходилось бесконечным подсчетом собственных войск, распределением офицеров. Тоже та еще задачка. Не все люди ладили между собой — это естественно. Я тоже не со всеми ладил. По этой причине Сфенела я изначально запланировал держать рядом с собой. Он, кажется, единственный, кто ладил со всеми. Даже когда я ступил на берег у Трои, сутолока не закончилась. Она только началась. Приходилось по-новой организовывать войска, распределять всех по намеченной территории, перебирать офицеров, считать провизию. Всё то же самое, что уже было проделано в Авлиде, только вместе с этим начались ещё и бои. Троянцы не заставили себя долго ждать. Когда наш дозор оповестил об их приближении, началась такая суматоха, что я предпочел сдержать своих людей, а не бросаться в бой первым. Оставил это другим царям. Конечно, аргосские офицеры не привыкли отсиживаться в сторонке, но мне удалось донести до них мысль, что спорить со мной не стоит. Но рано или поздно и мне пришлось вступить в бой. Я не рвался вперед, не пытался кому-то что-то доказать. Мне ничего не нужно было доказывать. Я делал своё дело: сражался, убивал и пытался прикрывать тех, кого сбили с ног. Вместе с аргосцами выступили люди Аякса Теламонида и Одиссея. По правде говоря, я сам вытащил царя Итаки в бой. Было понятно, что он никогда не сталкивался с войной, с кровью в таком количестве, с таким шумом клинков и криков. Так что лучше пускай вкусит это всё под защитой опытных воинов, чем первый бой встретит сам, один на один. Когда троянцы отступили, а мы подсчитали потери, я проверил своих раненых. Выкарабкаются. Потом двинулся к Одиссею проверить, не дали ли ему по голове. Обидно было бы, потому что голова — это пока что единственное, чем он мог выделиться. Одиссей мрачно сидел у своего шатра. Доспехи его лежали рядом. Он перевязывал царапину на руке — там, где такой царапины быть не должно. Доспехи прикрывают это место, и раз они были целы — значит, проблема иного рода. — На тебе доспехи не держатся, — констатировал я, встав рядом с ним. — Это не дело. Так можно угробиться и без троянцев. — Нормально все, — фыркнул царь Итаки в ответ, не посмотрев на меня. — Затянуть еще немного и будет в пору. Подойдя ближе к его доспехам, я подергал ремни панциря. Затягивать было некуда. И так Одиссей проделал в ремне еще одно отверстие. — У меня есть кузнец. Сделает доспехи по твоим меркам, — я уже даже не предлагал. Это была необходимость. — Не дуйся, как мышь на крупу. Ты царь. Малый Аякс тоже ростом не вышел, тоже доспехи на заказ делал. Чем ты хуже?
 Одиссей не ответил. А я ответа и не ждал, так что ушел заниматься своими делами. Во время следующего боя я заметил, что доспехи, которые носил царь Итаки, были блестящими, ему в пору. Явно легче обычных, что оставляло место скорости и ловкости. Щит и шлем были по размеру. Хорошо. Теперь не убьется, когда будет их снимать. Время шло, и беспорядка в основном лагере поубавилось. Войска оседали отдельно, не смешивались. Шатры пестрили тканью разного цвета. Это чем-то походило на миниатюрные царства: огромные Микены на краю, которым не было видно конца и края. Мои просторы. Спарта, Пилос и Крит, между которыми терялись островки Саламина, Итаки и прочих небольших государств. Я заглядывал в ту маленькую Итаку несколько раз. Первый раз — по делу. Вместе со мной был Сфенел, который потом снова потащил меня туда. Еще с плавания на Скирос он сдружился с итакийцами, и здесь, на их небольшом островке, царила та же атмосфера, что и на реальной Итаке. Все друг друга знали едва ли не поименно. Они могли позволить себе шутить по-доброму про царя, который стоял рядом. Обсуждать что-то и ляпнуть, что однажды Одиссей, будучи «семилетним беззубым мальчишкой», перевел всю глину в лавке гончара, когда попросил попробовать. Мне было непривычно и тяжело это слушать. Раз за разом я уходил, оставляя Сфенела радоваться их простоте. Одним утром мы снова собрались на совете. Агамемнон выглядел особенно решительным. Как только все собрались, он встал и развернул к нам карту. — У нас больше тысячи кораблей. Нам нужно их задействовать. Мы здесь почти год, и весь этот год флот мертвым грузом болтается на волнах, — я слышал напряжение в его голосе. Оно и понятно. Время идет, люди устают, а мы не двигаемся с места. — Мы ударим через два дня. Тысяча кораблей. Остальная сотня будет стоять в тылу. Если тысяча кораблей атакует — мы разнесем все в щепки. — Тысяча кораблей — это зрелище, которое тяжело не заметить, — сказал Паламед, поглаживающий короткую аккуратную бороду. — Троянцы успеют подготовиться. Да и лобовая атака — это рискованное, слишком дорогое удовольствие. Для начала, нужно уметь бить с моря.. — И что же ты предлагаешь? — Агамемнон поднял взгляд на него. — Ждать? Учить всех капитанов нападать с моря? И это еще полгода займет? Терпения у него оставалось всё меньше, как бы он ни старался скрыть это за спокойным голосом. — Я предлагаю подумать, — ответил Паламед. — Учитывая темп, с которым действуем и мы, и троянцы, война растянется на долгие годы. Нам спешить некуда. За одну ночь Троя не падёт. — Спешить некуда?! — послышался голос Оилида. Возмущенный, звонкий — но, в целом, его привычная интонация. Те же самые слова сказал и Менелай, только он орать на весь шатер не стал. — А в чём проблема? Агамемнон сказал ударить — ударим, — Аякс Теламонид перебил Оилида. Тот, будучи ниже него на две головы, несколько умерил свой пыл. Ахилл, что зашел последний и протиснулся в первый ряд, усмехнулся. — Согласен. Чего ждать? У меня, в целом, времени вдоволь, но раз остальных оно так волнует — ударим в любой момент. Сил достаточно. Я ведь приехал, — всё с той же юношеской гордостью сказал он, но все его слова проигнорировали. — Паламед прав. Нужно подумать. Он знает море лучше нас, и если он говорит, что ударить с моря еще нужно уметь — значит, стоит его послушать, — Нестор кивнул и посмотрел на Агамемнона. — Я сам был свидетелем одного неумелого удара с моря. Только тогда было две сотни кораблей, а не тысяча. Потери были колоссальные. Но в мое время и корабли были… — Идоменей, сколько у тебя лучников? — Агамемнон перебил Нестора, не давая ему уйти в бесконечные рассуждения о прошлом. Нестор недовольно нахмурился, сложил руки на груди и отвернулся. — Три сотни, — ответил царь Крита и нахмурился. — Ты меня про лучников спрашиваешь при обсуждении атаки с моря? Агамемнон вопрос напрочь проигнорировал и повернулся ко мне:
 — А у тебя, Диомед? — Пять сотен, — ответил я и, предугадывая мысли микенского царя, решил добавить. — Но даже восемьсот лучников троянские стены не пробьют. Ни с суши, ни с моря. — Стены не надо пробивать, — Нестор повернулся обратно к Агамемнону. — Надо найти слабое место. Или заставить троянцев выйти в поле. Агамемнон нахмурился. Он не любил, когда его планы так отчаянно оспаривали. Но Нестор был стар, опытен, и спорить с ним означало потерять лицо. — Хорошо, — сказал он после паузы. — Пусть каждый скажет своё слово. Я слушаю. В навесе повисла тишина. Цари переглядывались, но никто не торопился говорить. Мнение Агамемнона уже было озвучено. Противоречить ему — риск нарваться на очередную волну недовольства. А молчать — безопасно. Но Агамемнона и тишина раздражала. Он повернулся к Одиссею, заметно притихшему. Паламед открыл рот, но Агамемнон перебил: — Я сказал — каждый. И ты, царь Итаки. — Он повернулся к Одиссею, который стоял в тени у входа. — Ты у нас умный. Говори. Или ты только на Скиросе умный? Одиссей, возвращаясь из потока своих мыслей обратно на землю, поднял глаза от земли, посмотрел на Агамемнона и, явно растягивая время, подошел ближе к столу. — Я могу в щепки разнести троянский порт. Дайте мне десять плотников, микенский корабль, трех лучших лучников и неделю на подготовку, — начал он негромко, так, чтобы все притихли, слушая его. — Разрушив порт, мы отрежем им добрую долю торговых путей и связей с союзниками. При этом я могу провернуть таким образом, что потери сведутся к нулю. Команду я возьму свою — они ведут себя, как простые моряки, а не воины. Это мне и нужно. Агамемнон задумался. Паламед иронично улыбнулся. — Один корабль, — повторил он медленно. — Десять плотников. Неделя. — Он помолчал, вглядываясь в лицо Одиссея. — И ты обещаешь мне уничтожить троянский порт? Не просто повредить, а уничтожить? Чтобы ни одна их посудина не могла ни выйти, ни зайти? Эвбейский царевич оторвался от карты, наконец соизволил посмотреть на царя Итаки и ухмыльнуться ему в лицо. — Твои люди будут выглядеть, как простые моряки, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая. — А ты сам? Тоже наденешь рваный хитон и будешь таскать амфоры? Нестор погладил бороду, не сводя глаз с Одиссея. На его старом, изрезанном морщинами лице не читалось ни скепсиса, ни одобрения — только внимательное ожидание. — Троянцы не дураки, — подал голос Менелай. — Если они увидят подозрительный корабль у своих берегов — сожгут вместе с командой. Даже если на нём будут плотники и амфоры. Аякс Теламонид хмыкнул так, что Аякса Оилида чуть ветром из его легких не снесло. — Зачем нам эти уловки? Ударим всеми силами — и порт, и стены, и все, что внутри! Чего ждать неделю?! Одиссей посмотрел на Паламеда холодным, жестким взглядом. — Я не юнга-сирота на своем корабле. На нем я капитан, — ответил он серьезно на эту колкость. — Корабль не будет подозрительным. Прикажу переделать его под троянский. У них есть свой собственный стиль, не буду вдаваться в подробности. Мы причалим, как торговцы. Выгрузим бочки с порохом, как торговцы. От начальника порта найду как отделаться. Затем мы так же быстро отчалим. Одна горящая стрела в бочку — остальные взорвутся по цепной реакции, если правильно их расставить. Причалов много, но все они из дерева. Разлетятся в щепки. Чуть больше поставить у каменных сооружений — тоже разлетятся. Лицо Агамемнона потемнело, пока он слушал объяснение плана Одиссея. — Ты хочешь переделать мой корабль под троянский? — низко, опасно проговорил он. — Микенский корабль, который строили лучшие плотники Арголиды, — переделать под троянское корыто? И откуда ты вообще знаешь, как выглядят троянские корабли? Ты бывал в Трое? Торговал с ними? Или просто разглядывал их, сидя на каком-нибудь высоком камне, пока мы тут готовим осаду? Паламед, словно ощутив поддержку за своей спиной, продолжал улыбаться. Царевич Саламина тем временем нахмурился, явно не понимая, к чему излишние рассуждения. И почему Агамемнон так завелся из-за какого-то корабля. Идоменей же, напротив, с искренним интересом стал слушать. — Микенский переделать легче всего, — ответил Одиссей, скрестив руки на груди и приподняв подбородок. — У него низкий борт, он шире изначально. Крепление парусов, схожее с тем, что у троянцев. Его можно не ломать — его можно достроить. Временно. А потом лишнее дерево убрать, и корабль будет таким, как и был. Если взять мой корабль, мне придется рубить мачту — она у них ниже. И сильно наращивать корпус. Он выдержал паузу. Осмотрелся. Задумался о чем-то. Только потом я понял, что именно он не решался сказать. — Я в Итаке собирал маленькие модели кораблей со всей Эллады. Нравилось мне. Поэтому я досконально знаю, какой у кого парус, нос, обшивка. Троянских у меня три штуки. Один торговец с Крита подарил. Откуда они у него — не знаю. Но модели добротные и подробные. Паламед, услышав это, издал смешок и покачал головой. — Мы теперь войну ведем, ориентируясь на игрушки? Ладно, допустим, — он прочистил горло и убрал улыбку с лица, став совсем серьезным. — Теперь к делу. Троянцы, как уже и было сказано, не дураки. Если в порт решит зайти незнакомый, пускай и троянский, корабль — его встретят расспросами. «Что везешь?». «Откуда плывешь?». «Кто разрешил?». От таких вопросов словами ты не отмахнешься, нужны документы и печати. У тебя есть документы, которые смогут сойти за настоящие? Печати? Мне кажется, у тебя нет ни того, ни другого. У тебя есть только хитрость и твои моряки, которые Трою впервые видят. Одиссей уже открыл рот, чтобы ответить, но Паламед только начал. Он посмотрел на Агамемнона, проверяя, слушает ли микенский царь, а потом снова посмотрел на итакийца. — И даже если ты каким-то чудом войдёшь в порт и расставишь бочки — что помешает троянцам заметить, что в бочках не вино, а порох? Я в Итаке был, и вино ваше пробовал. Порохом оно не пахнет, так что ты должен был увидеть эту прореху. И что, вы собираетесь выйти в троянский порт без оружия? А если тревога? А если кто-то не удержится и проболтается? Не думаю, что троянские купцы носят оружие и говорят на деревенском ахейском. Паламед повернулся к Агамемнону и, отведя открытую ладонь в сторону Одиссея, указывая на него, продолжил: — План рискованный. Слишком много «если». Если не заметят, если пропустят, если не проверят. А если заметят — мы потеряем корабль, людей и, что важнее, внезапность. Троянцы поймут, что мы готовим диверсию, и усилят охрану порта. Тогда никакая хитрость не поможет, — он заглянул в глаза всем: Нестору, Менелаю, даже мне. — Я не говорю, что план плох. Я говорю, что он недоработан. Нужен тот, кто знает порт изнутри. Кто-то, кто сможет провести корабль, не вызывая подозрений. У нас есть такой человек? — Он обвел взглядом царей. — Нет. И поэтому твой план, Одиссей, — это игра в кости. А я не играю на войне. Стоило Паламеду закончить, Агамемнон кивнул. Глянул на Менелая — тот тоже согласился. — Что скажешь, царь Итаки? — спросил спартанский царь, глядя на Одиссея. — У твоего плана есть дыры. Паламед прав. Одиссей заметно нахмурился, слушая критику. Оно и понятно — почему-то вдруг его умом не стали восхищаться. Мне было его даже немного жаль. Но все — и я в том числе, — однажды врезаются в стену. Я тоже думал, что хорошо сражаюсь. А потом случился мой первый настоящий бой. — Хватит говорить так, будто я выплываю сегодня вечером. Эта идея пришла мне в голову, пока вы языками чесали. Это не финал, поэтому я и прошу дать неделю, — он не смог скрыть раздражение в голосе. — Плотники работают. Я тоже. В кораблях уверен: я смотрю не на "красивую игрушку". Смотрю на каждую модель как человек, который перестроил флот Итаки за три года, да так, что он стал быстрее большинства ахейских кораблей. Здесь вам придется поверить мне на слово — потому что моряков среди вас нет. Паламед стерпел — или мне так показалось. А вот Идоменей напрягся и едва не оскалился. Я порадовался, что он стоял между мной и Большим Аяксом — схватим, если что. — С собой я привез карты. Возможно, там есть порт Трои — их тоже изучал, чтобы улучшить итакийский. Все порты устроены примерно одинаково. Сориентироваться не сложно. Остальное — доработаю. Я выдал идею. Не план. Закончив, Одиссей снова расправил плечи. Так отчаянно пытался сохранить достоинство и занять своё место в душном шатре после того, как эвбейский царевич разложил его по косточкам. Агамемнон потер глаза и сел обратно на свой походный трон. — Ладно. Иди, бери плотников, мой корабль, работай. Через неделю ты приносишь нам рабочий план. Паламед сказал, на что стоит обратить внимание. Все свободны. Одиссей включился в работу в тот же день. К одному из микенских кораблей уже притащили дерево. Царь Итаки стоял там, курировал, водил указательным пальцем по вощеной табличке, на которой быстро вывел чертеж. Плотники кивали, пилили, прибивали. И если что-то шло не так, голос Одиссея был слышен во всем лагере. Когда же мастера уловили суть дела и стали работать самостоятельно, Одиссей занялся следующим делом. Я видел, как он вывел свой корабль в море, а потом вернулся с огромным количеством рыбы. Там была и съестная, и не особо — все подряд. Пока он выгружал бочки, все смотрели на него с недоумением. Ходили, проверяли, но каждый раз кривились и уходили, обнаружив, что ни на что вкусное за обедом можно не надеяться. Одиссей не спрятал бочки даже под какой-нибудь навес. Оставил их под палящим солнцем где-то на отшибе. Уже через сутки вонь стояла такая, что бедные спартанцы, чьи шатры стояли ближе всего к этому проклятию, поспешили переехать. Да что уж спартанцы — я в своем лагере ходил, прикрывая лицо тканью, а он находился далековато от того места. Еще хуже стало тогда, когда итакийцы стали выбрасывать эту гниль в воду. Как они не поумирали, находясь в эпицентре этого насилия над обонянием — для меня огромная загадка. Вытрусив всю протухшую рыбу, они даже не попытались сполоснуть бочки. Оставили их сохнуть всё там же. Вонь не прекращалась. И Одиссей одежду не стирал. Так что когда через неделю он снова предстал на совете, мы все вместе хотели повеситься или утопиться. Кому что ближе. Ахилл, только приближаясь к шатру, услышал этот аромат и решил закатить истерику Патроклу, что никуда не пойдёт. Всё равно пошел. Теперь стоял и показательно морщился, закрывал лицо рукой и выдавал красноречивое “Фу” раз за разом. Одиссей стоял по другую сторону стола от Агамемнона, и у того, кажется, глаза слезились. Растрепанный, с неаккуратной щетиной на лице, грязный — и, на самом деле, действительно смахивающий на непутевого торговца. — Вот, — царь Итаки выложил на стол документ с неаккуратной печатью. Паламед, который до последнего держал лицо, все же скривился и одним пальцем притянул его ближе к себе. — Печать есть. Договор на рыбу с бедного острова за считанные гроши, чтобы сэкономить в ожидании осады на еде для рабов. Порох — в воняющих рыбой бочках. Можете проверить, хотя я бы не советовал их нюхать. По-троянски я немного говорю. В порту объяснюсь. Корабль готов, мои люди тоже. Аргосских лучников царь Диомед мне предоставил. При упоминании своего имени я хотел уже открыть рот и что-то сказать, но быстро одумался. Кивнул и прижал костяшки к губам. Паламед сделал Агамемнону одолжение и, осмотрев документ, потянул его дальше по столу, ближе к микенскому царю, чтобы тот тоже взглянул. Эвбеец ведь свой палец уже запачкал. Агамемнон как-то нехотя глянул в него. Пожалуй, уже это можно было счесть успехом. — Документ есть, хорошо. Что с экипажем? Ты их научил троянскому за неделю? — все же сказал Паламед, продолжая делать вид, что всё в порядке. — Им не нужно говорить. Они будут молчать и делать вид, что не понимают языка. Рабы с дальних островов — такое бывает. — Сколько людей с тобой? — спросил Агамемнон, кивнув Паламеду, чтобы тот вернул документ Одиссею. Паламед прикасаться к этой заразе больше не желал, так что кивок проигнорировал. — Двадцать девять. И три аргосских лучника. Всего тридцать два. — Тридцать два против целого порта, — усмехнулся Паламед. — Это либо храбро, либо безрассудно. Агамемнон поднял руку, призывая к тишине. — Я дал слово. Корабль твой. Теперь — дело за тобой. — Он посмотрел на Одиссея, и в его взгляде впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на уважение. — Если получится — ты докажешь, что не зря носишь диадему. Если не выйдет — я потеряю один корабль. А ты — голову. Это уже на твоей совести. На рассвете Одиссей поднялся на борт "троянского" корабля. Весь его небольшой экипаж выглядел под стать капитану — такие же грязные и заросшие, от каждого разило потом так, что некоторые морщились. Все же такой грязи на борту итакийского судна никогда не было. Аргосские лучники выглядели чуть лучше, пускай на них и были потертые хитоны. Стоило им отплыть, лагерь смог вздохнуть полной грудью. Теперь нам оставалось только ждать результатов. Я занялся делами, перестал думать об этой рискованной миссии — не мое дело. Если Одиссей уверен в своих силах, и Агамемнон одобрил — значит, все под контролем. Более-менее. А потом тысячи воинов вдруг подскочили посреди ночи от грохота, что долетел до нас по открытой местности. Я выбежал из шатра скорее по военной привычке — подскочил с ложа, схватил меч, выбежал и только потом осознал, что проснулся. Все осматривались по сторонам, не до конца понимая, в чем дело. Если этот грохот был так хорошо слышен здесь, то как же он звучал там, возле самого порта?.. Постарался не думать об этом. Было тяжело. Я и мои офицеры разогнали аргосское войско спать, а потом ушли сами. Уснуть мне так и не довелось. Было оговорено, что миссия будет длиться четыре дня. Если через четыре дня Одиссей не явится — миссию сочтут неудавшейся. Настал четвертый день с отплытия, а микенского корабля с итакийцами и моими аргосцами нигде не было. Я сам не знаю, что почувствовал. Но эта неуловимая мысль не дала мне сразу сесть и с холодным сердцем отметить трех моих лучников как погибших. Что бы то ни было, оно меня не подвело. Команда задержалась на один день. Я явился к причалам с первым криком дозорного. У переделанного микенского корабля с одной стороны обвалилась вся маскировка. Экипаж, сходя на землю, качался и едва не падал. Глаза у всех были потерянными. Мои лучники выглядели немногим лучше. — Доклад передадите своему офицеру, — сказал я спокойно. Все трое широко распахнули глаза и закачали головами. — Не слышу, царь, — выпалил один. Двое других сказали что-то похожее, совсем невпопад друг с другом. Сразу после этого послышались и другие крики. «НЕ СЛЫШУ» — звучало чаще всего. Жестом остановив лучников, я поспешил к Одиссею, который стоял, абсолютно дезориентированный, и шатался. — Что случилось? — спросил я, нахмурившись. Царь Итаки поднял на меня взгляд и, прищурившись, попытался прочистить ухо. А потом заорал мне в лицо: — Я НИЧЕГО НЕ СЛЫШУ! Теперь от такого крика уши захотелось прочистить мне. — Громче говори! Или медленнее! Я по губам прочту! — продолжал кричать на меня итакиец. Из груди моей вырвался долгий вздох. Что ж, орал не он один. Орали все, кто сошел на берег. — Что. Случилось? — выговаривая каждый слог, спросил я. Одиссей прищурился, а потом кивнул. — Рвануло сильнее, чем я думал! У них там, кажется, еще корабль стоял, порохом загруженный! Мы целы, но оглохли! Я на обратном пути каждому в ухо команды орал! — Ну, главное, что доплыли, — этот вздох предназначался скорее мне самому, чем Одиссею. — Порт. Взорвали? — Еще как! — Вот и славно. А теперь идем, дальше орать уже на Агамемнона будешь.