afterimage.

Это был вторник. Джисон помнит этот день особенно четко, потому что по вторникам привозят новые пластинки от дистрибьютора, и он всегда выбегает с коробкой на улицу, чтобы освободить место на прилавке. День был серый, как обычный лондонский апрель, небо висело низко, готовое лопнуть дождём. Влажность чувствовалась в воздухе - он лип к щекам, забирался под кожу, не оставляя шанса на спасение. Джисон нёс коробку с сорокапятками, в которой было примерно сто двадцать пластинок - старый Motown, несколько копий «My Generation», что-то новое от Small Faces. Коробка была тяжёлой, и он перехватил её неудобно, настолькой, что край картона впился в запястье. Он споткнулся о порог. Не о сломанную ступеньку, не об внезапно появившийся камень - порог был ровным, просто он вечно не смотрит под ноги. Коробка вылетела из рук, ударилась о каменные ступени и раскрылась. Пластинки высыпались - десятки чёрных кругов, одни покатились по лестнице, другие замерли, прислонившись к стене. Одна упала этикеткой вверх: «Reach Out I'll Be There» - Four Tops. Царапина на виниле поблескивала, белая, как молния. — Чёрт! — выдохнул Джисон. Он встал на колени, и сразу же прохладный камень промочил штаны через джинсы. Он начал собирать пластинки, кладя их стопкой на разорванную коробку. И тут он услышал звук затвора. Щёлк-щёлк. Металлический, короткий, как удар по стеклу. Джисон поднял голову. Наверху лестницы, опершись о перила, стоял парень с камерой. Тёмные волосы зачёсаны назад, костюм-тройка идеально сидит, рубашка белая как крахмал. Его лицо было невозмутимым, как у статуи. А камера была направлена прямо на Джисона. — Ты серьёзно? — возмутился Джисон. Голос вышел писклявым от неожиданности. — Ты бы лучше помог, а не снимал катастрофу? Парень опустил камеру. На его губах появилась тонкая усмешка - не улыбка, а скорее репетиция. — Я помогаю, — сказал он. Голос низкий, спокойный, с лёгким акцентом - настолько незаметным, что нельзя было понять, откуда. — Я запечатлеваю момент. Твоё лицо сейчас - чистейшие эмоции. Джисон моргнул. Слово «эмоции» прозвучало странно - как будто этот парень видел что-то, чего Джисон не видел сам. — «Эмоции» выглядят как идиот на коленях? — спросил Джисон, пытаясь улыбнуться. Внутри всё кипело от смущения. Он все ещё стоял на коленях - сырая каменистая лестница холодила джинсы, и эта холодная влага пробиралась к коже, смешиваясь с жаром, который разливался по лицу. Щёки горели так, словно он приложил их к раскалённой плите. Джисон ненавидел это чувство - когда кровь приливает к лицу и выдать его может только этот унизительный румянец, который он не мог контролировать. — Знаешь, говорят, что идиоты обычно самые счастливые, — ответил парень. Он сделал шаг вниз, и тогда Джисон заметил его обувь - оксфорды чёрной кожи, начищенные так, что в них можно было увидеть собственное отражение. Ни одной царапины. Джисон быстро собрал оставшиеся пластинки. Когда он взял в руки Four Tops, он увидел еще одну глубокую царапину на боку - видимо, ударилась о край ступени. — Вот чёрт, — пробормотал он. — Редкий сингл. Теперь придётся выбросить. Или продать со скидкой. Джо убьёт меня. — Выкупи для себя, — сказал парень, пожимая плечами. — Царапины делают звук интереснее. Джисон поднял голову. В этом предложении было что-то такое... неожиданное. Обычно покупатели ноют, если видят царапину. А этот предлагает её оставить. Словно знает, что такое красота с дефектом. — Ты работаешь наверху? — спросил Джисон, кивнув в сторону студии. — Я тебя видел. Ты всегда выходишь курить на пожарную лестницу в три часа. — Наблюдательный, — заметил парень. — Или просто пялишься в окно вместо работы? — И то и другое. — Джисон встал на ноги, стряхнул пыль с коленей. Теперь они стояли почти на одном уровне. Джисон был на две ступени ниже, глядел на него снизу вверх. — Хан Джисон, продавец музыки, неудачник по жизни. — Он протянул руку. Парень смотрел на его ладонь несколько секунд - достаточно долго, чтобы Джисон успел заметить, что у него самого ногти обгрызены до крови, а под ногтями грязь. Потом неспеша пожал её. Хватка сухая и уверенная, но рука осталась безразличной. — Ли Минхо, — сказал он. — Фотограф, безнадежно влюбленный в свое дело. Их пальцы разжались. Джисон почувствовал, что на его ладони остался холод - не такой, как от камня, а другой, будто прикосновение к чему-то глубокому и тихому. — Безнадежный фотограф, — повторил Джисон с улыбкой. — Звучит как начало дружбы. — Или как начало неприятностей, — ответил Минхо и развернулся, чтобы уйти вверх по лестнице. Джисон крикнул ему вслед: — Эй! А снимок? Ты покажешь мне его когда-нибудь? Минхо не обернулся. Только поднял руку с камерой, помахал ей в воздухе - не то «да», не то «увидим». Джисон стоял с коробкой пластинок, смотрел на уходящую спину в идеальном пиджаке. Ветер дунул с улицы, поднял клочок бумаги и прилепил к его джинсам. Он отклеил бумажку - это был ценник из другого магазина, 4 шиллинга. Он сунул его в карман. Почему-то не выбросил. В тот вечер, лёжа на матрасе в Фитцровии, Джисон писал в блокноте: «сегодня незнакомец сфотографировал мою неудачу. Я надеюсь, что он не проявит снимок. Но если вдруг, то пусть увидит то, что другим не дано». А в студии на Карнаби, после того как все ушли, Минхо задержался в тёмной комнате. Он скрупулезно проявлял плёнку этого дня. На ней было три кадра: пустая лестница, рассыпанные пластинки, и одно лицо - снизу вверх, с широко раскрытыми глазами, с приоткрытым ртом, с тенью от перил, пересекающей лоб. На руках, которые держали пластинку, были видны обгрызенные ногти. Минхо смотрел на этот отпечаток под красным светом немного дольше, чем смотрел бы на любой другой в своей жизни. Потом написал на обратной стороне: «Этот парень - ходячая катастрофа». И добавил: «Но красивая катастрофа».