Против течения

I can hear sirens, sirens.

He hit me and it

felt like a kiss.

I can hear violins, violins.

Give me all of

that ultraviolence.

Lana Del Rey - Ultraviolence

***

Кабинет Люпина пах старыми книгами, сушёными травами и чем-то сладковатым - профессор, как всегда, пил чай с мёдом. Гарри сидел на стуле у камина, сжимая в руках кружку с горячим шоколадом, но не пил - смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, которые отбрасывали на стены причудливые тени. Люпин стоял у окна, заложив руки за спину, и глядел куда-то в темноту, за которой угадывались очертания Запретного леса. Разговор о Патронусе закончился давно, полчаса назад, но Гарри не уходил. И Люпин чувствовал - не уходит потому, что хочет спросить о чём-то ещё. О чём-то, что тяжелее, чем воспоминания для заклинания. — Римус, — наконец сказал Гарри, отставляя кружку на столик. — Ты был близок с Сириусом? Люпин не обернулся. Только плечи его напряглись - чуть-чуть, почти незаметно, но Гарри заметил. Он вообще стал замечать много лишнего в последние дни. Слишком лишнего. — Мы учились вместе, — ответил Люпин ровным, спокойным голосом. — Дружили. — Я не про это, — Гарри подался вперёд, обхватив колени руками. — Я про то, как ты смотришь на «Ежедневный пророк» с его фотографией. Ты не просто смотришь. Ты… скучаешь. Или вспоминаешь. Я видел. Люпин медленно повернулся. В его глазах - тёплых, усталых - мелькнуло что-то острое, почти болезненное. — Это было давно, Гарри. Очень давно. — Это не ответ, — твёрдо сказал Гарри. — Профессор сказал бы «это не ваше дело». А друг сказал бы… сказал бы правду. Они смотрели друг на друга - мальчик, потерявший родителей, и мужчина, потерявший друзей. В камине тихо щёлкнуло полено, рассыпавшись снопом искр. Люпин вздохнул, прошёл к своему столу, сел в кресло - устало, тяжело, будто нёс на плечах невидимый груз. — Ты упрямый, — сказал он беззлобно. — Как Джеймс. И требовательный. Как Лили. — Спасибо, — Гарри невесело усмехнулся. — Но я не о родителях. Я о нём. О Сириусе. Люпин провёл рукой по лицу. На столе, рядом с чернильницей и стопкой пергаментов, лежала свежая газета. Гарри заметил её ещё когда вошёл - на второй странице, под заголовком о побеге из Азкабана, была знакомая фотография. Сириус Блэк смотрел с чёрно-белого снимка - худой, почти истощённый, с длинными спутанными волосами и глазами, в которых застыла какая-то дикая, нечеловеческая тоска. Но за тоской этой, если присмотреться, виделось что-то ещё. Что-то, что заставляло Люпина возвращаться к этой фотографии снова и снова. — Зачем ты хранишь её? — спросил Гарри, кивнув на газету. — Если он предал моих родителей, если он - причина их смерти, зачем ты держишь его фото на столе? Люпин долго молчал. Так долго, что Гарри уже решил, что не дождётся ответа. Но потом профессор заговорил - тихо, почти шёпотом, словно сам с собой: — Потому что фотография - это не он. Это память. А память - это боль. Но без памяти нет и человека, Гарри. Я не хочу становиться тем, кто забыл. Даже если помнить - больно. — Ты любил его? — Гарри задал вопрос прямо, без обиняков, глядя профессору в глаза. Люпин дёрнулся, будто его ударили. — Что ты… — начал он, но Гарри перебил: — Я не маленький, Римус. Я вижу, как ты сжимаешь газету, когда думаешь, что никто не смотрит. Как твой голос становится мягче, когда говоришь о «школьных годах». Как ты избегаешь произносить его имя вслух, но смотришь на его снимок так, будто он единственный, кто остался у тебя в этом мире. Люпин закрыл глаза. Пальцы его, лежащие на подлокотнике кресла, дрожали. — Зачем тебе это, Гарри? — спросил он глухо. — Зачем ворошить прошлое? Оно не изменится. — Потому что я хочу понять, — Гарри встал, подошёл к столу, сел на край стула напротив. — Я хочу понять, как можно любить человека, который предал всё, что было дорого. Как можно не сходить с ума от ненависти. Как можно… — он запнулся, проглотил ком в горле и договорил почти шёпотом: — Как можно смотреть на врага и не хотеть его смерти. Люпин медленно открыл глаза. В них отражался огонь из камина - и какая-то странная, горькая мудрость. — Ты говоришь не обо мне, Гарри. И не о Сириусе. Гарри промолчал. Сжал губы так, что они побелели. — Любовь не спрашивает разрешения, — продолжил Люпин так же тихо, но теперь в его голосе появилась твёрдость. — Она приходит - или не приходит. И ты не можешь запретить себе чувствовать только потому, что объект твоих чувств - неправильный. Или враг. Или тот, кого ты должен ненавидеть по всем правилам. Сердцу плевать на правила. Оно бьётся так, как бьётся. И чем сильнее ты пытаешься его остановить, тем громче оно стучит. — Так что же делать? — Гарри даже не пытался скрыть, о ком речь. В пустом кабинете, при свете догорающего камина, он мог позволить себе быть честным. Хотя бы на пять минут. Хотя бы с человеком, который когда-то любил Сириуса Блэка - предателя, убийцу, врага всех, кто был дорог Люпину. — Делать? — Люпин усмехнулся - горько, устало. — Ничего. Жить. Дышать. Надеяться, что однажды станет легче. Или что однажды ты объяснишься, и мир перестанет быть чёрно-белым. Или не объяснишься, и будешь жалеть об этом до конца жизни. Выбор за тобой, Гарри. Как всегда. Они помолчали. Минуту. Пять. Десять. Гарри смотрел на газету с фотографией Сириуса Блэка и думал о том, что ненависть и любовь - две стороны одной монеты. И бросить её может только тот, кто держит монету в руке. — Спасибо, — наконец сказал он, поднимаясь. — Мне пора. — Иди, — кивнул Люпин. — И, Гарри… — Да? — Будь осторожен. Не только с дементорами. С теми, кто сейчас рядом. Иногда враг становится другом. А друг - врагом. И только время показывает, кто есть кто. Гарри кивнул и вышел в коридор.

***

Коридоры были пусты. Факелы горели ровным, спокойным пламенем, и их свет скользил по каменным стенам, на которых висели портреты древних волшебников и волшебниц. Они спали-большинство из них, по крайней мере. Несколько старых ведьм перешёптывались, провожая Гарри взглядами, но он не обращал на них внимания. Голова его была занята другим - слишком другим. Мысли путались. Словно кто-то взял все воспоминания последних дней, перемешал их в котле и вылил обратно в черепную коробку, не заботясь о порядке. Драко, Люпин, Сириус, Амортенция, белая лилия на подоконнике - всё это кружилось в бешеном хороводе не давая сосредоточиться на чём-то одном. «Как можно смотреть на врага и не хотеть его смерти», - повторил он про себя слова, сказанные Люпину. Вопрос был не праздным. Он и сам не знал ответа. В коридоре, ведущем к выходу из замка, его перехватили близнецы. Фред и Джордж вынырнули из-за угла так внезапно, что Гарри чуть не подпрыгнул. — Потти! — Фред схватил его за рукав. — А мы тебя обыскались. — Тренировка, — добавил Джордж, подхватывая с другой стороны. — Вуд уже на поле, рвёт и мечет. — Я не забыл, — Гарри высвободился, поправил мантию. — Иду. — Идём, — хором ответили близнецы и потащили его к стадиону такой скоростью, будто за ними гнались драконы. На поле было ветрено и холодно. Вуд уже носился вокруг ворот, проверяя прочность колец, а на другой половине поля виднелись тёмные фигуры в зелёных мантиях. Гарри замер на входе. — Совмещённая? — спросил он, чувствуя, как внутри всё замирает. — Ага, — кивнул Фред, натягивая перчатки. — Вуд решил, что совместная тренировка повысит… ну, командный дух. — Или убьёт его окончательно, — закончил Джордж, косясь на слизеринцев. Гарри сжал зубы, взял свою временную метлу - старую, потрёпанную, не «Молниию», которую кто-то разнёс в щепки - и вышел на поле. Взлетел, чувствуя, как холодный воздух обжигает щёки, как ветер дует в глаза, заставляя их слезиться. На другой половине поля уже разминались слизеринцы. Там был и Драко - на своей новой метле, с прямой спиной и гордо поднятой головой. Он не смотрел в сторону Гарри. — Не отвлекайся, — крикнул Вуд, пролетая мимо. — Твоя задача - снитч. Всё остальное - наше дело. Гарри кивнул и взмыл выше, под самые облака, стараясь не думать о том, что внизу, на зелёном поле, летает кто-то, чьё присутствие выбивает его из колеи. Первые полчаса прошли спокойно. Гарри кружил над полем, высматривая золотую точку, близнецы отбивали бладжеры, Вуд командовал, Рон ловил квоффл. Всё шло как обычно - ровно, привычно, почти скучно. Почти. А потом в Гарри прилетел бладжер. Не просто бладжер - тяжёлый, чугунный шар, пущенный с такой силой, что Гарри не успел уклониться. Удар пришёлся в плечо, метла дёрнулась, закрутилась, и Гарри полетел вниз, кубарем, больно ударившись о мягкую, но всё равно неприятную траву. — Жив? — Фред приземлился рядом. — Жив, — прохрипел Гарри, садясь и потирая ушибленное плечо. — Чей был бладжер? — Крэбба, — Джордж сплюнул на траву. — Этот неуклюжий идиот даже биту держать не умеет. Гарри поднялся, отряхнулся, проверил метлу - цела. Вуд уже летел к ним, взволнованный. — Поттер, ты как? — Нормально, — Гарри подхватил метлу. — Выпусти снитч, я потренируюсь. Надо разогнаться. Вуд кивнул и взлетел к судейской вышке. Через минуту золотой снитч вырвался на свободу - быстрая, сверкающая точка, исчезающая в сером небе. Гарри рванул за ним, забыв о боли, о близнецах, о том, что на поле есть кто-то ещё. Ветер свистел в ушах, выдувая мысли, и Гарри летел, выжимая из старой метлы всё, на что она была способна. Снитч нырнул вниз, к самой земле, потом резко взмыл к трибунам. Гарри не отставал. Он почти дотянулся до золотой точки, когда кто-то подрезал его слева - резко, нагло, почти вплотную. Белая макушка мелькнула перед глазами, знакомая мантия хлестнула по лицу. — Посторонись, Поттер! — рявкнул Драко, выворачивая метлу. — Не видишь, снитч мой. — С ума сошёл? — заорал Гарри в ответ, чувствуя, как внутри закипает злость. — Это общая тренировка! А снитч выпустила моя команда! — Ага, — Драко усмехнулся - криво, зло, - и исчез за спиной Гарри, уходя в пике. Гарри не стал его догонять. Он поймал снитч - чисто, красиво, зажав золотой шарик в кулаке - и развернул метлу обратно к поле. Драко смотрел на него снизу вверх - глаза серые, колючие, злые. — Ты… — начал он, но не договорил. — Я, — перебил Гарри, сжимая снитч так, что золотые крылышки замерли. — Отрабатывай технику, Малфой. А то так и будешь вечно на втором плане. Он развернулся и полетел к своим, чувствуя, как спину сверлит чужой взгляд. Тяжёлый, серый, злой. Второй бладжер прилетел неожиданно. Гарри даже не понял, откуда - просто резкая боль в спине, ослепительно яркая вспышка перед глазами, потеря контроля над метлой и стремительное падение вниз, навстречу твёрдой земле. Удар. Тишина. Звенящая пустота. Гарри открыл глаза - потолок больничного крыла, белые простыни, запах мазей и отваров. Мадам Помфри склонилась над ним, щупая пульс, шепча что-то о «безответственных гриффиндорцах» и «ужасном квиддиче». — Мистер Поттер, вы меня слышите? — Да… — прохрипел он. Голова раскалывалась, плечо ныло, спина горела огнём. — Что случилось? — Бладжер. Второй, как мне известно. — Мадам Помфри выпрямилась, сжимая в руках склянку с мутным зельем. — Вы будете лежать здесь до утра. Ушиб головы, сотрясения нет, но отдых нужен. — Но… — Никаких «но», — отрезала она и отошла к шкафу. Гарри откинулся на подушку, разглядывая потолок. В палате было тихо, только ветер стучал в окно. Он закрыл глаза и сразу увидел серые глаза - злые, колючие, с ненавистью, которая давно перестала быть просто ненавистью. От этого стало только хуже. «Как можно смотреть на врага и не хотеть его смерти?» - Опять вспомнил он. А теперь понял: можно. Очень легко. Если этот враг - не просто враг. Прошло два часа. Солнце за окном давно село, и палату окутали сумерки, разгоняемые только тусклым светом свечи на тумбочке. Гарри лежал, перебирая в голове события дня, когда дверь скрипнула. Он повернул голову и замер. На пороге стоял Малфой - бледный, растрёпанный, с каким-то странным выражением на лице. Не надменным, не злым. Просто потерянным. Заметив на себе взгляд Гарри, он дёрнулся, будто хотел уйти, но пересилил себя и шагнул в палату. — Я… — начал он и запнулся. В руках у него был свёрток - небольшой, аккуратно перевязанный лентой. — Это от Крэбба. Он не хотел. Ну, бладжер. — Крэбб извиняется через тебя? — Гарри усмехнулся, поморщившись от боли. — С каких пор он такой добрый? — Не через меня, — Драко сжал губы. — Я сам пришёл. — Зачем? Драко молчал, глядя в пол. Потом подошёл к тумбочке, положил свёрток на край и отступил на шаг. — Ты ударился. Сильно. Я… видел. — Все видели, — Гарри отвернулся к стене. — Вопрос не в этом. Зачем пришёл? — Не знаю, — тихо сказал Драко. В палате повисла тишина - тяжелая, давящая. Гарри чувствовал на себе чужой взгляд, жёсткий, требовательный, и старался не смотреть в ответ. — Малфой, — сказал он наконец, — если ты хотел извиниться за Крэбба - извинился. Можешь идти. — Я не из-за Крэбба, — выпалил Драко, и голос его дрогнул, сорвался на непривычный, почти жалобный тон. — Я… Он замолчал. Сжал кулаки. Разжал. — Забудь. Всё равно не поймёшь. Он развернулся и почти выбежал из палаты, хлопнув дверью. Гарри остался один - смотреть на закрытую дверь и свёрток на тумбочке. Он так и не открыл его. Даже не притронулся.

***

Утро пришло ярким, теплым, через зашторенное окно очень сильно пробивался свет. Гарри проснулся от того, что дверь палаты открылась впуская целую процессию. Рон - с коробкой конфет под мышкой, Гермиона — с огромным букетом каких-то степных трав, наверное, от Хагрида, за ней стоял Невилл, и Тео — с книгой в руках и немного виноватым выражением лица. — Ты как? — Рон плюхнулся на стул у койки, вываливая конфеты на одеяло. — Жив, — Гарри сел, потирая затекшую шею. — Не стоило. — Ещё как стоило, — Гермиона принялась разбирать букет, составляя его в пустую кружку. — Ты второй раз за неделю в больничном крыле, Гарри. Это становится традицией. — Не самой весёлой, — добавил Невилл, выглядывая из-за плеча Гермионы. — А ты чего? — Гарри посмотрел на Тео, который присел на край койки, потирая пальцами корешок книги. — Проведать, — ответил Тео, пряча глаза. — И… передать, что Драко вчера был сам не свой. И сегодня утром тоже. — Плевать, — буркнул Гарри, но внутри что-то кольнуло. — Он вчера приходил. Принёс свёрток - сказал, от Крэбба. Я даже не открыл. — И правильно, — поджал губы Рон. — Мало ли что он туда положил. Может, бомба. — Не бомба, — тихо сказал Тео. — Шоколад. Я видел, как он покупал. В Хогсмиде, на прошлых выходных. Сказал тогда, что для… неважно для кого. Гарри промолчал. Свёрток до сих пор лежал на тумбочке - нетронутый, перевязанный серебряной лентой. Теперь он знал, что внутри - шоколад. Шоколад, который Драко купил неизвестно когда, неизвестно зачем, и принёс в больничное крыло, когда Гарри был в отключке. — Тео, — попросил он, отворачиваясь к стене. — Верни ему. Скажешь, что Поттер не принимает подачки от слизеринцев. — Это жестоко, — заметила Гермиона. — Это честно, — ответил Гарри.

***

В Большом зале было шумно, как всегда по утрам. Гарри сидел между Роном и Гермионой и смотрел, как Тео подходит к слизеринскому столу, достаёт из кармана свёрток и кладёт его перед Драко. Что-то говорит - тихо, почти неслышно. Драко смотрит на свёрток. Секунду. Две. Три. Потом медленно поднимает голову, и Гарри видит, как его лицо меняется - от бледного к багровому, от багрового к мертвенно-бледному. Он сжимает край стола так, что костяшки белеют. Крэбб и Гойл замирают с ложками у ртов. Панси ахает. Блейз хмурится. А Драко молчит. Потом медленно берёт свёрток, сжимает в кулаке - и швыряет под стол. Поднимается, опрокинув стул, и выходит из зала, ни на кого не глядя. Гарри провожает его взглядом и чувствует, как внутри что-то сжимается. Не боль. Не радость. Что-то другое - странное, горькое, противное. «Так ему и надо», — думает он. Но почему-то эта мысль не приносит облегчения.

***

Коридор, ведущий к кабинету трансфигурации, был залит утренним светом, который просачивался сквозь высокие стрельчатые окна. Гарри шёл в компании Рона, Гермионы, Невилла и близнецов, и голова его была занята совсем не предстоящим тестом. — Ты сегодня какой-то… задумчивый, — заметил Рон, закидывая сумку на плечо. — Опять Малфой? — Отвали, — беззлобно ответил Гарри, но не стал отрицать. Гермиона шла чуть впереди, перелистывая конспекты, и на ходу бормотала что-то о разнице между материальной и бесплотной трансфигурацией. Фред и Джордж замыкали шествие, перешёптываясь о чём-то своём и то и дело хихикая. — Слушай, Рон, — вдруг сказал Гарри, притормаживая. — А Малфой сегодня на трансфигурации будет? — Не должен, — пожал плечами Рон. — У них вроде другой поток. Слизеринцы сейчас зелья варят. Или астрономию учат. Короче, не с нами. Гарри кивнул, и где-то внутри него что-то разжалось - и в то же время сжалось ещё сильнее. Облегчение от того, что полтора часа можно не видеть белую макушку и серые глаза, смешалось с каким-то странным, непрошеным сожалением. — Потти, ты как лук, — заметил Фред, заглядывая ему в лицо. — Слоёный. — И плакать от тебя хочется, — добавил Джордж. — Заткнитесь, — буркнул Гарри, но уголки губ дрогнули в слабой улыбке. Они свернули за угол, и перед ними открылась длинная галерея, в конце которой виднелась дубовая дверь кабинета Макгонагалл. У самой двери они поравнялись с профессором Снейпом, который вышел из бокового коридора так внезапно, что Невилл едва не врезался в него. — Мистер Лонгботтом, — голос Снейпа был вкрадчивым, как масло, — когда вы уже научитесь смотреть по сторонам. — Извините, профессор, — прошептал Невилл, шарахаясь в сторону. Снейп перевёл взгляд на Гарри, задержался на его лице на секунду дольше, чем следовало, и, ничего не сказав, зашагал дальше, раздувая мантию. — Ненавижу, когда он так смотрит, — прошептал Рон. — А кто любит, — ответил Гарри, толкая дверь. В кабинете Макгонагалл пахло воском и старым пергаментом. Парты были расставлены ровными рядами, на каждой - чистый лист для теста, перо и пузырёк с чернилами. Слизеринцев действительно не было - только гриффиндорцы, занимающие свои привычные места. Гарри сел между Роном и Гермионой, разложил вещи и вдруг понял, что впервые за несколько дней его никто не сверлит взглядом из-за левого плеча. Свободно. Тихо. Почти пусто. Он вздохнул, взял перо и уставился в тест, но мысли всё равно улетали куда-то туда, где на ветру развевались белые волосы, а серые глаза смотрели с такой отчаянной тоской, что у него самого перехватывало дыхание. — Гарри, — шепнула Гермиона, — ты не пишешь. — Сейчас, — отозвался он и заставил себя сосредоточиться. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, он знал - никуда его мысли не денутся. Они были там, всегда, даже когда рядом не было ни одной белой макушки. Гарри написал быстро, почти не задумываясь - учебник Принца-полукровки выручал и здесь, на страницах было множество пометок о трансфигурации, о которых он и не подозревал раньше. — Профессор, я всё, — поднял он руку. Макгонагалл подошла, взяла пергамент, пробежалась глазами. Удивлённо подняла бровь, но ничего не сказала - только кивнула и вернулась к кафедре. Гарри собрал вещи и, поймав взгляд Гермионы, шепнул: — Я прогуляюсь. До следующего урока ещё полтора часа. — Не уходи далеко, — ответила она и вернулась к тесту.

***

На улице было холодно. Ветер дул с озера, неся с собой запах влажной земли и прелых листьев. Гарри вышел из замка и замер, щурясь на серое небо - ни одного облачка, только на удивление яркое зимнее солнце, висящее низко над горизонтом. Он сделал несколько шагов по дорожке, ведущей к Запретному лесу, и вдруг остановился. Там, у старой дубовой скамьи, стоял Драко. Он стоял один, без друзей, без телохранителей, без всей своей свиты. Белые волосы развевались на ветру, мантия хлестала по ногам, вжимаясь в тело, обрисовывая плечи. Он смотрел в сторону Запретного леса - неподвижно, почти статуя, - и Гарри вдруг заметил, как непривычно кажется это зрелище. Драко был красив. Не надменной, показной красотой, которой он гордился на людях, а какой-то другой - отчаянной, почти осенней. Как последний лист на ветке перед тем, как сорваться. Гарри стоял, не в силах отвести взгляд. Ветер доносил до него едва уловимый аромат - дорогой одеколон, чистый снег и что-то ещё, что пахло белыми волосами на ветру. Тем самым запахом, который он не назвал Снейпу. Которого не должно было быть. Который был запретным для всех - для него самого, для Малфоя, для их вечной войны. «Иди», — сказал он себе. — «Развернись и уходи. Не смотри. Не думай. Просто… уйди». Он развернулся. Сделал шаг. Другой. И замер, потому что сзади раздался голос - хриплый, срывающийся, но в нём чувствовалась отчаянная попытка быть надменным: — Поттер. Гарри не поворачивался. — Поттер, я знаю, ты слышишь. — Чего тебе, Малфой? — голос прозвучал ровно, но Гарри чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Ты… — Драко шагнул ближе. Гарри слышал его шаги по гравию - быстрые, нервные. — Почему ты сам не отдал сверток? Утром? На завтраке? — Не захотел. Нотт же передал, в чем дело? — Ни в чем. Драко обошёл его и встал перед ним - бледный, растрёпанный, с большими серыми глазами, в которых не было ни злости, ни высокомерия. Только усталость. Только выжженная пустота. — Зачем ты вообще вернул свёрток? — спросил он. — Крэбб хотел… — Не надо, Малфой. — Гарри поднял руку, останавливая его. — Ты сам его покупал. И принёс сам. Не нужно прикрываться Крэббом. Драко замер. Щёки его заалели, и он отвернулся, чтобы скрыть смущение. — Откуда ты знаешь? — Тео видел. — Тео, — повторил Драко, и в голосе его прозвучала такая горечь, что Гарри вздрогнул. — Конечно, Тео. Ты теперь с ним дружишь? Ходишь с ним? Приглашаешь в свои гриффиндорские сборища? — А тебе-то что? — Гарри шагнул вперёд, чувствуя, как внутри закипает злость. — С каких пор тебя волнует, с кем я дружу? Драко резко обернулся, и в его глазах блеснуло что-то отчаянное, почти болезненное. — Ни с каких, Поттер. Мне просто любопытно, как быстро ты забываешь старых врагов. — Старых? — Гарри усмехнулся, криво, зло. — Ты для меня всё ещё новый, Малфой. Враги не стареют. Они просто становятся… привычкой. Драко дёрнулся, будто Гарри ударил его. Открыл рот, хотел что-то сказать - но не сказал. Развернулся и пошёл прочь. Гарри смотрел ему вслед - на белые волосы, развевающиеся на ветру, на плащ, хлещущий по ногам, на одинокую фигуру, удаляющуюся по дорожке, ведущей к лесу. «Как можно смотреть на врага и не хотеть его смерти?» — вспомнил он снова этот вопрос. И теперь знал ответ. Очень легко.