Против течения

You like the pretty boy

With a pretty voice

Who's tryna sell you something

Something that you already had

TV Girl - Lovers Rock

***

Тишина стала его единственным убежищем. Гарри понял это в тот день, когда очередная волна слухов накрыла Хогвартс, как штормовая волна - априбрежный утёс. Кто-то пустил новую версию: будто он разбил сердце Джинни ради того, чтобы тайно встречаться с Драко Малфоем. Эту версию никто не доказывал, никто не проверял - в неё просто поверили, потому что она была удобной, потому что она соединяла двух главных врагов школы в одной скандальной истории, которую хотелось пересказывать снова и снова. Гарри больше не злился. Он устал. Устал оправдываться, устал доказывать, устал делать вид, что ему всё равно. Он просто шёл по коридорам, опустив голову, и ждал, когда это закончится. Но оно не заканчивалось. Каждый день приносил что-то новое - новый шёпот за спиной, новый взгляд исподтишка, новую теорию о том, кто же тот загадочный слизеринец, из-за которого Поттер бросил Уизли. — Потти, — окликнул его Фред, когда Гарри проходил мимо пустого класса, где близнецы, как обычно, колдовали над очередным изобретением. — Зайди на минуту. Гарри зашёл. Джордж протянул ему свёрток - небольшой, аккуратно перевязанный серебряной лентой. Гарри узнал эту ленту - тонкую, блестящую, не такую, какую продавали в Хогсмиде. Такую можно было купить только в Лондоне, в дорогих лавках на Косом переулке. — Что это? — спросил он, вертя свёрток в руках. — Анонимный подарок, — ответил Джордж. — Пришла сова сегодня утром, без обратного адреса. На твоё имя. Уже четвёртый за эту неделю. Гарри развернул ленту, открыл коробку и замер. Внутри лежали мятные леденцы - его любимые, которые продавались только в Хогсмиде, в маленькой лавке рядом с «Тремя мётлами». Он упоминал о них однажды, в разговоре с Роном, больше года назад. Никто, кроме самых близких друзей, не мог знать, что он их любит. Даже Джинни не знала. — Странно, — сказал он, разглядывая прозрачную обёртку, на которой не было никакой отметки. — Очень странно. — Мы думали, что это может быть от кого-то из твоих… ну, поклонниц, — сказал Фред, прячая улыбку. — Но потом подумали: а что, если нет? — А что, если это симпатия от кого-то, кто боится признаться? — закончил Джордж. — Кто-то, кто знает тебя лучше, чем ты думаешь. Гарри спрятал леденцы в карман мантии и ничего не ответил. Но в голове уже зашевелилась мысль - не оформившаяся, ещё пугливая, похожая на тень, которая мелькнула за углом и исчезла, но оставила после себя странное, тянущее чувство. Подарки продолжали приходить. На следующий день - новая метёлочная смазка, дорогая, которую сам Вуд не мог себе позволить, в тёмном флаконе с серебряной крышечкой. Ещё через день - книга по защите от тёмных искусств, старая, потрёпанная, но с подчёркнутыми важными абзацами, и Гарри заметил, что подчёркивания сделаны тем же нервным, летящим почерком, который он видел когда-то на записках Малфоя. Он сравнил с письмом, которое Драко написал ему на первом курсе (Гарри сохранил его случайно, а может, и не случайно), и почерк совпадал. Но он не хотел в это верить. Через неделю - тёплый шарф, серый, с вышитой серебряной нитью молнией на конце. Молния. Как шрам на лбу Гарри. — Кто это может быть? — спросила Гермиона, когда Гарри показал ей подарки в пустом коридоре после уроков. Она вертела шарф в руках, разглядывая вышивку. — Это дорогие вещи. Не каждый может себе такое позволить. Метёлочная смазка из Лондона, книга в кожаном переплёте, шарф из кашемира… У кого-то здесь очень хороший вкус и очень глубокие карманы. — Может, один из твоих фанатов? — предположил Рон, который стоял рядом и задумчиво жевал шоколадную лягушку. — У тебя их много. Особенно после того, как ты поймал снитч в прошлом матче. — Фанаты не знают, что я люблю мятные леденцы, — ответил Гарри, убирая шарф обратно в коробку. Гермиона посмотрела на него долгим, понимающим взглядом, от которого Гарри стало не по себе. — Ты думаешь на кого-то конкретного? — спросила она. Гарри промолчал, но его взгляд скользнул к слизеринскому столу в Большом зале, где Драко сидел, как всегда, прямой и бледный, и делал вид, что не замечает ничего вокруг. Его руки лежали на столе - длинные, тонкие пальцы, которые когда-то сжимали палочку, направленную на Гарри, а теперь аккуратно перебирали края салфетки, нервно, почти незаметно. Раньше он не замечал этих мелочей. А теперь - замечал всё. Как Драко отворачивался, когда их взгляды встречались. Как его пальцы дрожали, когда он писал что-то в пергаменте. Как он часто смотрел в окно, когда на уроке было тихо, и в его отражении Гарри иногда видел себя - свои зелёные глаза, свои чёрные волосы, своё лицо, которое почему-то притягивало взгляд Малфоя снова и снова. «Нет, — говорил он себе. — Это просто совпадение. Малфой не стал бы… Он не может… Он мой враг. Он всегда был моим врагом». Но где-то глубоко, там, куда он не позволял себе заглядывать, другая мысль пускала корни, разрасталась, как плющ на старой стене: «А если всё-таки он? А если все эти подарки — от него? А если он…» Гарри не давал этой мысли закончиться. Он обрывал её, затыкал, закидывал землёй, но она прорастала снова - каждое утро, когда он находил новый свёрток на своей подушке, каждый раз, когда ловил на себе чужой взгляд из-за слизеринского стола. В ту ночь Гарри долго не мог уснуть. Он лежал на спине, глядя в потолок, на котором подрагивали отсветы от догорающего камина в гостиной. Рядом посапывал Рон, иногда бормоча во сне что-то про квиддич и пирожки. Невилл мирно спал, укрывшись одеялом с головой. Вуд, как всегда, крутился с боку на бок, переживая о предстоящем матче. Гарри сел на кровати, натянул джинсы, накинул мантию и, стараясь не шуметь, вышел из спальни. В гостиной было темно и пусто. Камин почти погас, только красные угли тлели на решётке, отбрасывая слабый, умирающий свет. Портреты спали, уткнувшись носами в рамы. Гарри прошёл к выходу, назвал пароль Полной Даме и вышел в коридор. Он не знал, куда идёт. Ноги сами несли его по знакомым коридорам, мимо статуй, мимо портретов, мимо классов, в которых он просидел сотни часов. Он свернул к боковой лестнице, спустился на первый этаж и вышел во двор. Ночь была холодной и прозрачной. Луна висела высоко, серебряная и равнодушная, усыпанная звёздами, которые смотрели на него с высоты, не задавая вопросов. Гарри пошёл к хижине Хагрида. Окно светилось - Хагрид, как всегда, не спал. Гарри постучал. Тяжёлые шаги, лай клыка, скрип двери - и перед ним возникла огромная фигура лесничего, заросшая, улыбающаяся, с чашкой чая в руке. — Гарри! — воскликнул Хагрид. — Ты чего не спишь? Заходи, заходи, у меня как раз пирог с мясом поспел. Гарри зашёл. В хижине было тепло, пахло деревом, дымом и чем-то сладким - Хагрид, видимо, опять экспериментировал с выпечкой. Клык вилял хвостом, тыкаясь мокрым носом в ладонь Гарри. — Садись, — Хагрид указал на стул у стола, налил чаю в большую кружку, пододвинул тарелку с пирогом. — Рассказывай, что стряслось. Вижу, что стряслось. У тебя лицо, как у человека, который потерял что-то, а найти не может. Гарри взял кружку, отпил глоток. Чай был крепким, почти горьким, с мёдом, который Хагрид всегда добавлял слишком много. — Слухи, — сказал Гарри. — Вся школа говорит, что я бросил Джинни ради какого-то слизеринца. — А это правда? — спросил Хагрид, глядя на него поверх очков. — Не знаю, — честно ответил Гарри. — Я не хотел её бросать. Я просто… не мог её любить. Не так, как надо. — А кого ты можешь любить? — Хагрид откусил огромный кусок пирога и зажевал, не дожидаясь ответа. Гарри промолчал. Потому что сам не знал ответа. Они сидели в хижине, пили чай, говорили о погоде, о квиддиче, о драконах, которых Хагрид мечтал завести в лесу. Гарри не рассказывал о подарках, о странных совпадениях, о взглядах Драко, которые преследовали его даже здесь, в уютной, прокуренной хижине лесничего. Он просто сидел и слушал, как Хагрид рассказывает о том, что гостил у мадам Максим, как они обсуждали разведение скрещённых огненных крабов. Но мысли его были далеко. Они вернулись в Хогвартс, в пустые коридоры, в Большой зал, где за слизеринским столом сидел Драко и делал вид, что не смотрит. Через час Гарри попрощался, поблагодарил за чай и пирог и вышел на холодный воздух. Луна всё так же висела высоко, звёзды всё так же мерцали, и Хогвартс спал, укутанный в ночную тишину. Гарри не пошёл в гостиную. Вместо этого он свернул к кабинету Люпина. Он не знал, зачем идёт. Может быть, потому что Люпин всегда слушал, не перебивая, и не давал советов, если его не просили. Может быть, потому что Люпин знал, что такое быть непонятым. А может, потому что Гарри просто не хотел быть один. Дверь была приоткрыта. Гарри постучал и вошёл. Люпин сидел в кресле у камина, перебирая какие-то бумаги. Увидев Гарри, он отложил их и указал на стул напротив. — Не спится? — спросил он. — Не спится, — ответил Гарри, садясь. В камине уютно потрескивали дрова, отбрасывая золотистые блики на стены, на книги, на лицо Люпина - усталое, но доброе, с морщинками у глаз, которые появились слишком рано. — Ты выглядишь так, будто потерял что-то, что даже не успел обрести, — сказал Люпин, глядя на огонь. Гарри усмехнулся. Люпин уже говорил ему эти слова, и они каждый раз попадали в цель. — Наверное, — ответил Гарри. — Я не знаю. В последнее время я ничего не знаю. — Это нормально, — сказал Люпин. — Не знать - это не слабость. Это возможность узнать. — А если я боюсь того, что узнаю? Люпин повернулся к нему. В его глазах - тёплых, усталых - мелькнуло что-то похожее на понимание. — Страх - не повод останавливаться, Гарри. Страх - это компас. Он показывает, куда тебе нужно идти. — Даже если туда, где тебя могут отвергнуть? — Особенно если туда, где тебя могут отвергнуть, — ответил Люпин. — Потому что лучше знать правду, чем всю жизнь гадать «а что, если». Гарри смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, и думал о своих подарках, о сером шарфе с молнией, о мятных леденцах, о книге с подчёркнутыми зелёным абзацами. И о серых глазах, которые делали вид, что не смотрели на него каждый день, каждую минуту, каждый раз, когда он поднимал голову. — Римус, — сказал он. — Если человек делает что-то для другого, но не говорит об этом… почему он молчит? — Может быть, боится, — ответил Люпин. — Боится, что его отвергнут. Боится, что его не поймут. Боится, что его чувство - это слабость. — А это слабость? Люпин покачал головой. — Нет. Это самое большое мужество - признать, что ты чувствуешь. Даже если боишься. Гарри молчал. Сидел, смотрел на огонь, и в его голове постепенно складывалась картина. Не полная, нет, но уже не пустая. — Спасибо, Римус, — сказал он, поднимаясь. — Не за что, — ответил Люпин. — И, Гарри? — М? — Не жди слишком долго. Время — не та вещь, которую можно вернуть. Гарри кивнул и вышел в коридор. Он пошёл не в гостиную. Его ноги, будто зная дорогу лучше, чем он сам, свернули к той самой стене на седьмом этаже, где когда-то появлялась дверь в Выручай-комнату. Он не планировал туда идти. Он вообще ничего не планировал. Просто шёл, чувствуя, как внутри всё дрожит - от холода, от усталости, от того, что он почти понял то, чего боялся понимать. Он прошёл мимо статуи Грегори Благородного, трижды прошёлся мимо выщербленного участка стены, и дверь появилась - высокая, дубовая, с серебряной ручкой в виде змеи. Гарри толкнул её, не зная, чего ожидать, и замер на пороге. Внутри было темно и тихо. Луна светила в высокое окно - единственный источник света, серебряный и холодный. Кто-то стоял у подоконника, спиной к двери. Белая рубашка, бледные руки, опущенные плечи. Серебристые волосы, которые подсвечивала луна, превращая их в почти прозрачное сияние. Гарри узнал его сразу. — Малфой, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, чужим. Драко медленно повернулся. Его лицо в лунном свете казалось ещё бледнее, чем обычно, а глаза - тёмными, почти чёрными, но в них не было ни злости, ни привычной насмешки. Только усталость. Только что-то, похожее на ожидание. — Поттер, — ответил он так же тихо. — Я знал, что ты придёшь. — Откуда? — Потому что ты всегда приходишь, когда я хочу побыть один. Гарри усмехнулся - невесело, скорее устало. — Могу уйти. — Не надо, — Драко отвернулся к окну. — Оставайся. Мне всё равно. Я не кусаюсь. Сегодня. Гарри закрыл за собой дверь и прошёл к подоконнику. Сесть на другой конец? Или рядом? Он выбрал середину - не слишком близко, но и не так далеко, как раньше. Они сидели молча. Минуту. Пять. Десять. Луна медленно плыла по небу, и Гарри считал удары своего сердца. — Это не я распускал слухи, — сказал Драко, не глядя на него. — Если ты думаешь на меня. — Я не думаю, — ответил Гарри. — И фотографию не я сливал. — Я знаю. Снова тишина. Только дыхание, только лунный свет, только тихое потрескивание свечей на стенах. — Ты получаешь подарки? — вдруг спросил Драко, и в его голосе прозвучало что-то странное - не ревность, не любопытство, а что-то похожее на надежду. Гарри повернул голову. Драко смотрел в окно, на луну, и его профиль - бледный, острый, почти прозрачный - был прекрасен в этом серебряном свете. — Получаю, — ответил Гарри. — Мятные леденцы, смазку для метлы, книгу… и шарф. Серый, с молнией. — Красивый шарф? — спросил Драко, и уголки его губ дрогнули. — Не знаю. Я не надевал. — Почему? Гарри пожал плечами. — Не знаю, от кого он. Не хочу быть обязанным. Драко кивнул, и на несколько минут воцарилась тишина - не неловкая, а какая-то другая. Тишина, в которой можно было просто быть. Без масок, без ролей, без вражды. — Мне пора, — сказал наконец Гарри, поднимаясь. — Угу, — ответил Драко, не двигаясь. Он не обернулся, но услышал, как Драко вздохнул. Гарри вышел из Выручай-комнаты и пошёл в гостиную, чувствуя, как внутри - там, где была пустота, - начинает разгораться что-то тёплое, почти живое. Он не знал, что это. Не знал, куда это приведёт. Но впервые за долгое время ему не было страшно. А Драко остался сидеть на подоконнике, глядя на луну, и улыбался в темноту - первый раз за долгое время.