Против течения

They are the hunters,

we are the foxes.

And we run.

Taylor Swift — I Know Places

***

Март в Хогвартсе всегда был месяцем ожидания. Ожидания весны, ожидания каникул, ожидания того, что холод наконец-то отступит, и мир за стенами замка перестанет быть серым и негостеприимным. Но для Гарри Поттера этот март стал месяцем совсем другого ожидания - тайного, трепетного, того, от которого захватывало дух и сердце начинало биться быстрее каждый раз, когда он вспоминал, что теперь у него есть кое-что, чего нет больше ни у кого в этой школе. У него был Драко Малфой. Не как враг. Не как соперник. Не как человек, которого он поклялся ненавидеть до конца своих дней. А как... Гарри до сих пор не знал, как это назвать. «Парень» звучало слишком просто и как-то по-маггловски. «Возлюбленный» - слишком пафосно и старомодно, будто из рыцарского романа. «Мой человек» - слишком интимно, слишком обязывающе, и Гарри не был уверен, что Драко готов это услышать. Поэтому он не называл это никак. Просто знал: когда заходит солнце и замок погружается в темноту, когда последние студенты расходятся по гостиным и даже Филч перестаёт скрипеть половицами, Драко ждёт его. И он ждёт Драко. И это - единственное, что имело значение.

***

Всё началось с того поцелуя на седьмом этаже. Того самого, под выцветшей портьерой, в лунном свете, когда Драко впервые назвал его по имени, а Гарри впервые не отвёл взгляд. После этого они не обсуждали, что будет дальше. Не договаривались, не давали обещаний, не пытались определить, чем именно стали друг для друга. Просто на следующий вечер Гарри снова пришёл на седьмой этаж - и Драко уже был там. А потом ещё раз. И ещё. И это стало такой же естественной частью жизни, как завтрак в Большом зале или тренировки по квиддичу. Только о «завтраке» никто не должен был знать. Тайна обволакивала их, как мантия-невидимка, и Гарри находил в этом странное, почти болезненное удовольствие. Днём они были врагами. Нет - не врагами, это слово больше не подходило, но для окружающих они оставались Поттером и Малфоем: двое, которые не могут находиться в одном помещении без того, чтобы воздух не начинал искрить. Они обменивались колкостями за завтраком «Поттер, твой галстук завязан так, будто ты делал это с закрытыми глазами» - «Зато я не трачу час на укладку волос, Малфой». Они демонстративно не смотрели друг на друга на уроках. Они садились в разных концах библиотеки. Всё было как раньше - и в то же время всё было иначе. Потому что теперь Гарри знал то, чего не знал никто: как Драко улыбается, когда никто не видит. Как он трёт переносицу, когда устаёт. Как его пальцы - тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями - дрожат, когда он тянется к Гарри в темноте. Как он пахнет - не только дорогим парфюмом, но и чем-то ещё, чем-то тёплым и чуть горьковатым, как чай с бергамотом, который он пьёт по вечерам. Драко, в свою очередь, знал то, чего не знал никто о Гарри. Что Гарри разговаривает во сне - бормочет что-то неразборчивое про снитч и метлу. Что он смеётся совсем иначе, когда не нужно изображать героя, - тихо, почти застенчиво, уткнувшись лицом в плечо. Что он до сих пор вздрагивает, когда кто-то резко поднимает руку, - наследие Дурслей, о котором он никогда никому не рассказывал. Что его шрам болит не только от Волдеморта, но и от простой головной боли, и тогда он становится молчаливым и отстранённым. Они узнавали друг друга заново. Медленно, маленькими шагами, как учатся ходить после долгой болезни. И с каждым днём Гарри всё больше понимал, что тот Драко Малфой, которого он ненавидел три года, был просто маской. Щитом. Бронёй, которую Драко носил, потому что его научили: мир - это война, и если ты не ударишь первым, ударят тебя. Но здесь, в тишине Выручай-комнаты, которая по их общему желанию превращалась то в уютную гостиную с камином, то в залитую лунным светом башню, то просто в маленькую комнату с диваном и пледами, Драко снимал броню. И Гарри снимал свою. И они сидели вдвоём, просто разговаривая, просто держась за руки, просто привыкая к тому, что можно не притворяться. Первая неделя была самой осторожной. Они оба боялись спугнуть то, что между ними возникло, - хрупкое, как первый лёд на луже, как весенний цветок, пробившийся сквозь снег. Драко вздрагивал каждый раз, когда Гарри протягивал к нему руку. Гарри замирал каждый раз, когда Драко подбирал слова слишком долго, боясь сказать что-то не то. Их поцелуи были робкими, почти невесомыми, как крылья бабочки. Их разговоры обрывались на полуслове, когда кто-то из них слишком близко подходил к теме, которую оба избегали. Что будет дальше? Что будет, когда закончится учебный год? Что будет, когда лето разлучит их на три долгих месяца? Они не спрашивали. Не потому что не хотели знать, а потому что боялись ответа. И поэтому просто жили настоящим. Просто встречались ночами. Просто привыкали. На второй неделе Драко впервые заснул, положив голову Гарри на плечо. Гарри сидел, боясь пошевелиться, и смотрел на его лицо - расслабленное, почти детское, без привычной маски надменности. Ресницы Драко - светлые, почти прозрачные - подрагивали во сне. Губы были чуть приоткрыты. На скуле всё ещё виднелся след от недавнего падения. Гарри осторожно, едва касаясь, провёл по ней пальцем. Драко не проснулся. Только вздохнул чуть глубже и прижался ближе. Тогда Гарри впервые подумал, что, кажется, это всё-таки любовь. Не та любовь, о которой пишут в книгах, - громкая, страстная, сметающая всё на своём пути. А другая. Тихая. Та, что растёт медленно, как дерево пускает корни, - незаметно, но необратимо. Та, что не требует ничего взамен. Та, что просто есть - и от этого мир становится чуть менее тёмным. На третьей неделе Драко впервые заговорил о семье. Это случилось поздно ночью. Они сидели в Выручай-комнате, которая в этот раз превратилась в подобие Астрономической башни - с высоким окном, выходящим на озеро, и звёздами, рассыпанными по тёмному небу, как сахарная пудра. Гарри сидел на подоконнике, Драко - рядом, но не касаясь, и это расстояние вдруг показалось Гарри непреодолимым. — Отец пишет мне каждую неделю, — сказал Драко. Его голос был ровным, но Гарри слышал в нём напряжение, как натянутую струну, готовую лопнуть в любой момент. — Спрашивает об успеваемости, о поведении, о... связях. — О связях? — переспросил Гарри. — О том, с кем я общаюсь. О том, не замечен ли я в «неподобающих компаниях». — Драко усмехнулся - горько, надломленно. — Он имеет в виду тебя. Гарри повернулся к нему. Лицо Драко в лунном свете было бледным до прозрачности, и тени под глазами, которые он так тщательно скрывал, стали заметнее. — Ты рассказал ему? — Нет, конечно. Но он знает. Или догадывается. У него везде глаза и уши. Кто-то из слизеринцев, наверное, доложил. Или он сам... — Драко осёкся и замолчал. — Что - сам? — Ничего. Забудь. — Драко. — Я сказал - забудь, Поттер. Гарри взял его за подбородок и развернул к себе. Драко сопротивлялся - не физически, но взглядом, который он отводил в сторону, не желая встречаться с зелёными глазами. — Ты можешь мне рассказать, — сказал Гарри. — Что бы это ни было. Я не... — Не что? — перебил Драко, и его голос дрогнул. — Не осудишь? Не бросишь? Не решишь, что я - просто ещё один Пожиратель Смерти, как мой папочка? — Я никогда так не думал. — Думал. На втором курсе, когда я назвал твою подругу грязнокровкой. Когда ты узнал, что мой отец был в числе тех, кто открыл Тайную комнату. Ты смотрел на меня так, будто я - чудовище. Гарри замолчал. Он помнил тот день. Помнил свою ярость, свою ненависть, своё отвращение. Он не мог отрицать. — Тогда я многого не знал, — сказал он наконец. — А что ты знаешь теперь? — Теперь я знаю, что ты - не твой отец. Драко посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах - серых, как грозовое небо, - Гарри увидел столько всего: страх, надежду, недоверие, благодарность. И что-то ещё. Что-то, похожее на отчаянную, почти болезненную любовь, которую Драко сам боялся признать. — Мой отец хочет, чтобы я женился на чистокровной, — сказал он. — На Астории Гринграсс. Уже есть договорённость. Она ещё не подтверждена официально, но... это вопрос времени. Гарри почувствовал, как внутри всё холодеет. — И что ты будешь делать? — Не знаю, — ответил Драко и отвёл взгляд. — Пока я могу оттягивать. Говорить, что слишком молод, что нужно закончить школу, что я ещё не готов. Но это не будет длиться вечно. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал Гарри. — Я не позволю, чтобы тебя заставили. — Ты не можешь остановить моего отца, Поттер. — Гарри. — Что? — Меня зовут Гарри. Мы, кажется, уже это проходили. Драко моргнул. А потом - впервые за весь вечер - улыбнулся. Слабо, почти незаметно, но это была улыбка. — Гарри, — повторил он. — Ты невозможный человек. — Я знаю. — И ты не можешь остановить моего отца. — Может быть. Но я могу быть рядом, когда он попытается тебя сломать. Драко ничего не ответил. Только придвинулся ближе и положил голову Гарри на плечо. Они просидели так до рассвета, и Гарри впервые за долгое время чувствовал, что делает что-то правильное.

***

Близнецы Уизли узнали первыми. Это было неизбежно. Карта Мародёров, которую они великодушно «подарили» Гарри, всё ещё хранилась у него, и Фред с Джорджем, при всём их показном легкомыслии, были далеко не глупы. Однажды вечером, когда Гарри вернулся в гостиную далеко за полночь, стараясь ступать как можно тише, он обнаружил их сидящими у камина. Не вдвоём - вчетвером: Фред, Джордж и две кружки горячего шоколада, от которых поднимался пар. — Потти, — сказал Фред, не оборачиваясь. — Присаживайся. — Мы тут подумали, — добавил Джордж, — что нам нужно поговорить. Гарри замер у входа. Сердце пропустило удар. Он знал, что этот разговор рано или поздно случится, но надеялся, что поздно. Желательно - никогда. — О чём? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беззаботно. — О том, что наша карта каждую ночь показывает одну и ту же картину, — сказал Фред и развернул пергамент. На нём, среди множества точек, две - «Гарри Поттер» и «Драко Малфой» - находились в одном и том же месте. Седьмой этаж. Выручай-комната. Уже которую ночь подряд. Гарри молчал. Его лицо, кажется, покраснело - он чувствовал жар, разливающийся по щекам и шее. — Я могу объяснить, — начал он. — Не надо, — перебил Джордж. — Мы не осуждаем. — Мы просто хотим убедиться, что ты в порядке, — добавил Фред. — Малфой - это... неожиданный выбор. — Вы не понимаете... — Потти, — Фред поднялся и подошёл к нему, положил руку на плечо. — Мы видели, как ты смотрел на него весь прошлый год. Мы видели, как ты метался между Джинни и... чем-то, что ты сам не мог назвать. Мы видели, как ты сидел у его постели в лазарете. Мы видели всё. Мы просто хотели, чтобы ты знал: мы на твоей стороне. Что бы ни случилось. — Даже если это Малфой? — спросил Гарри, и его голос прозвучал глухо. — Даже если это сам Мерлин в ночной рубашке, — ответил Джордж. — Ты наш друг. А мы - твои. Это всё, что имеет значение. Гарри выдохнул - впервые за несколько минут. Близнецы, заметив его облегчение, переглянулись и синхронно ухмыльнулись. — Но, Потти, — сказал Фред, возвращаясь в кресло. — Если он тебя обидит, мы будем вынуждены применить к нему нашу новую разработку. — Какую? — подозрительно спросил Гарри. — Съедобные прыщи, — гордо объявил Джордж. — Представь: Малфой просыпается утром, а всё его лицо в прыщах. Зелёных. С серебристым отливом. Под цвет факультета. Несмотря ни на что, Гарри рассмеялся. Гермиона, конечно, тоже знала. Она ничего не сказала - не задавала вопросов, не делала многозначительных замечаний за завтраком, не бросала на Гарри те самые взгляды, которые говорили «я всё про тебя знаю, но жду, пока ты сам расскажешь». Гермиона была умнее. Она просто однажды вечером, когда они сидели в гостиной и делали вид, что готовятся к тесту по трансфигурации, положила перед Гарри плитку шоколада и сказала: — Ты счастлив, Гарри. Я рада. Кто бы это ни был. И всё. Никаких вопросов. Никаких нотаций про «это опасно» или «подумай о последствиях». Только шоколад и тёплая, понимающая улыбка. У Гарри защипало в глазах. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — Я серьёзно. Спасибо тебе. За всё. Гермиона отложила перо и посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. — Ты заслуживаешь счастья, Гарри. Ты столько всего пережил. Если этот человек делает тебя счастливым - неважно, кто он и откуда. Главное - чтобы он не разбил тебе сердце. — Он не разобьёт, — сказал Гарри с уверенностью, которую не чувствовал до конца. — Надеюсь, — ответила Гермиона и вернулась к конспектам. Панси Паркинсон стала самым неожиданным союзником. Гарри не знал, когда именно Драко рассказал ей. Может быть, сразу после их первого поцелуя. Может быть, позже. Но однажды, когда Гарри проходил мимо слизеринского стола, Панси поймала его за рукав и прошипела, почти не разжимая губ: — Если ты его обидишь, Поттер, я тебя прокляну. И это не фигура речи. — Я не обижу, — ответил Гарри так же тихо. — Посмотрим. С этого дня Панси стала их тайным прикрытием. Она садилась рядом с Драко за столом и загораживала его от посторонних взглядов, когда он слишком долго смотрел на Гарри. Она распускала ложные слухи о том, что Драко ухаживает за Асторией, чтобы отвести подозрения. Она даже однажды отвлекла Филча, когда Гарри и Драко слишком поздно возвращались из Выручай-комнаты и едва не попались. Гарри не знал, почему она это делает. Может быть, потому что была другом Драко - настоящим, преданным, тем, кто остаётся рядом, даже когда весь мир против. А может быть, потому что сама влюбилась в Фреда Уизли и знала, каково это - любить того, кого, по мнению общества, любить нельзя. Так или иначе, Гарри был ей благодарен. Однажды он сказал ей об этом - просто подошёл и сказал: «Спасибо, Паркинсон». Она фыркнула, закатила глаза и ответила: «Не за что, шрамоголовый. Просто не испорти всё». Но Гарри видел, как уголки её губ дрогнули в почти-улыбке.

***

Апрель наступил неожиданно. Снег растаял окончательно, и на берегу Чёрного озера появились первые крокусы - бледно-фиолетовые, дрожащие на холодном ветру, как маленькие флаги весны. Небо стало выше и прозрачнее, солнце задерживалось дольше, и вечера наполнились тем особенным золотистым светом, который бывает только в начале апреля, когда мир ещё не решил, весна это или всё-таки зима. Их встречи участились. Теперь они находили друг друга не только по ночам, но и днём - украдкой, на несколько минут, в пустых классах или дальних уголках библиотеки. Однажды они столкнулись в Запретной секции, куда Гарри пришёл искать книгу по защите от тёмных искусств, а Драко - просто чтобы спрятаться от Крэбба и Гойла, которые в последнее время стали слишком назойливыми, Люциус, вероятно, поручил им следить за сыном. Гарри прижал Драко к стеллажу и поцеловал - быстро, пока никто не видел, - а Драко ответил с такой страстью, что с полки упала книга. Они замерли, прислушиваясь к шагам мадам Пинс. Шаги затихли. Драко тихо рассмеялся - и этот смех, негромкий, чуть хрипловатый, был самым прекрасным звуком, который Гарри когда-либо слышал. — Мы когда-нибудь перестанем прятаться? — спросил Драко, всё ещё улыбаясь. — Когда-нибудь, — ответил Гарри. — Но не сегодня. — Жаль. — Мне тоже. Они поцеловались ещё раз - медленнее, нежнее, - и разошлись в разные стороны, пока их не застали.

***

В середине апреля Драко получил ещё одно письмо от отца. Гарри узнал об этом не сразу. Драко не сказал ему - он вообще редко говорил о письмах из дома, и Гарри научился не спрашивать. Но в тот вечер, когда они встретились в Выручай-комнате, Гарри сразу понял: что-то случилось. Драко сидел на диване, сжимая в руке пергамент. Его лицо было белым как мел. Пальцы дрожали. — Что это? — спросил Гарри, садясь рядом. — Письмо. От отца. — Можно? Драко молча протянул ему пергамент. Гарри пробежал глазами по строчкам - написанным элегантным, острым почерком, который он узнал бы из тысячи, - и почувствовал, как внутри всё холодеет. «Драко, До меня дошли слухи, которые меня глубоко огорчили. Говорят, ты был замечен в обществе, которое недостойно наследника рода Малфой. Я надеюсь, что эти слухи ложны, ибо в противном случае мне придётся принять меры. Ты знаешь, о ком идёт речь. Ты знаешь, что я думаю об этом человеке и его окружении. Ты знаешь свой долг перед семьёй. Не заставляй меня разочаровываться в тебе, сын. У нас есть планы на твоё будущее, и я не допущу, чтобы минутная слабость их разрушила. Астория Гринграсс - достойная партия. Её семья готова к переговорам. Я ожидаю, что к летним каникулам ты примешь правильное решение. Если ты продолжишь вести себя как ребёнок, я вынужден буду вмешаться. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я. С уважением, Люциус Малфой» Гарри дочитал и отложил письмо. Его руки сжались в кулаки. — «Принять меры»? «Вмешаться»? — повторил он. — Что это значит? — Это значит, что он может забрать меня из Хогвартса, — ответил Драко. Его голос звучал глухо, безжизненно. — Или перевести в Дурмстранг. Или просто запереть в поместье до совершеннолетия. У него есть связи. У него есть деньги. Он может сделать всё, что захочет. — Это незаконно! — Мой отец не заботится о законах, Гарри. Ты ещё не понял? Гарри хотел возразить, хотел сказать, что они найдут выход, что Дамблдор не позволит, что он сам не позволит, но слова застревали в горле. Он слишком хорошо знал, что такое Люциус Малфой. Знал, на что тот способен. Знал, что угроза в этом письме - не пустые слова. — Я не позволю ему забрать тебя, — сказал он наконец. — Ты не можешь... — Я не позволю, — повторил Гарри, и в его голосе зазвучала сталь. — Мы что-нибудь придумаем. Обратимся к Дамблдору. Ты не один. Драко поднял на него глаза. В них стояли слёзы - не пролитые, дрожащие на ресницах, готовые сорваться в любой момент. — Ты правда веришь, что мы справимся? — Я верю, — ответил Гарри. — Я должен верить. Потому что иначе - зачем всё это? Он обнял Драко - крепко, прижимая к себе, будто боялся, что тот исчезнет. Драко уткнулся лицом в его плечо и замер. Его плечи дрожали, но он не плакал - просто стоял, вцепившись в мантию Гарри, и дышал. Медленно. Тяжело. Как человек, который только что выбрался из-под обломков. — Я не хочу её, — прошептал он. — Асторию. Я не хочу жениться. Я не хочу, чтобы моя жизнь была... — Я знаю, — перебил Гарри. — Я знаю. — Я хочу только... — Что? — Тебя. Я хочу только тебя, Гарри. И это самое страшное. Гарри закрыл глаза и прижался губами к его макушке. От волос Драко пахло чем-то свежим, почти весенним - как будто он только что с улицы, хотя на улице не был весь день. Может быть, это был просто его запах. Его собственный, настоящий, тот, который Гарри запомнил и теперь мог узнать из тысячи. — Мы справимся, — повторил он. — Слышишь меня? Мы справимся. Драко ничего не ответил. Но его дыхание стало чуть ровнее. Весь остаток апреля они провели как в лихорадке. Письмо от Люциуса висело над ними дамокловым мечом, и каждый день, каждая встреча могли стать последними. Они цеплялись друг за друга с отчаянием, которое раньше прятали за осторожностью и медленным привыканием. Они целовались чаще. Дольше. Гарри запоминал каждую чёрточку лица Драко - изгиб губ, линию скул, крошечный шрам на брови, который остался после падения, - будто боялся, что завтра не сможет его увидеть. Драко, в свою очередь, прикасался к нему с какой-то новой, трепетной нежностью - не так, как раньше, когда каждое прикосновение было вопросом, а как человек, который наконец нашёл ответ. В конце апреля была особенно тёплая ночь - одна из тех, что предвещают скорое лето. Воздух пах озером и свежей травой. Звёзды висели низко, почти касаясь башен Хогвартса. Гарри и Драко сидели на Астрономической башне - впервые за долгое время открыто, не прячась в Выручай-комнате. Им было всё равно. Казалось, что этой ночью, под этим небом, никто не сможет их найти. Драко сидел, откинувшись на каменные перила, и смотрел вверх. Его лицо в звёздном свете казалось почти неземным - бледное, одухотворённое, с немного приоткрытыми губами. Гарри сидел рядом и смотрел не на звёзды, а на него. — Знаешь, — сказал Драко, — я никогда не думал, что у меня будет... это. — Это - что? — спросил Гарри. — Что-то хорошее. Просто хорошее. Без условий. Без требований. Без «ты должен» и «ты обязан». Просто... ты. Здесь. Со мной. Гарри взял его за руку. Пальцы Драко были холодными - он всегда мёрз, даже в тёплую погоду, - но постепенно согревались в ладони Гарри. — Я тоже не думал, — признался Гарри. — После Дурслей, после всего, что случилось, я думал, что со мной что-то не так. Что я не умею... любить. Не умею быть с кем-то. Что я сломаный. — Ты не сломаный. — Ты тоже. Они замолчали. Тишина была наполнена всем, что они не могли сказать словами. Где-то вдалеке ухнула сова. Где-то на озере плеснула рыба. Ветер принёс запах цветущих деревьев из Запретного леса - сладкий, почти приторный. — Через месяц мы уедем на каникулы, — сказал Драко. — И я не знаю, увижу ли я тебя снова. — Увидишь, — твёрдо сказал Гарри. — Я тебе обещаю. — Ты не можешь обещать. Ты не знаешь, что сделает мой отец. — Мне всё равно, что он сделает. Я найду способ. Ты слышишь? Я найду способ. Драко повернулся к нему. В его глазах - серых, бездонных, полных звёздного света - Гарри увидел то, что видел каждый раз, когда они были вместе. Любовь. Страх. Надежду. Всё сразу. — Я люблю тебя, — сказал Драко. Тихо. Почти шёпотом. Будто боялся, что эти слова разобьются о воздух, как стекло. Гарри замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле - громко, быстро, как птица в клетке. — Я... — начал он, но Драко приложил палец к его губам. — Не отвечай. Не сейчас. Просто... пусть это будет здесь. В этой ночи. Что бы ни случилось потом - пусть это останется здесь. Гарри кивнул. Он взял руку Драко и поцеловал его пальцы - один за другим, медленно, почти благоговейно. Драко закрыл глаза и выдохнул. Они просидели так до рассвета - держась за руки, не говоря ни слова. Когда первые лучи солнца окрасили небо в розовый, Гарри повернулся к Драко и сказал: — Я тоже. — Что - тоже? — Тоже тебя люблю. Я должен был сказать. Я не мог оставить это... просто здесь. Ты должен знать. Драко посмотрел на него, и в его глазах - впервые за долгое время - не было страха. — Я знаю, — ответил он. — Я давно знаю. Рассвет застал их на Астрономической башне - двоих мальчиков, которые прошли путь от ненависти до любви. Впереди было лето. Разлука. Письма, которые не долетят. Новые испытания. Но в этот момент - здесь, сейчас, - они были просто счастливы. И это было самое главное.