Против течения

I once believed love

would be burning red,

but it's golden.

Taylor Swift — Daylight

***

Апрель в Хогвартсе умирал красиво. Солнце, которое с каждым днём задерживалось всё дольше, заливало замок золотом - густым, почти осязаемым, как растопленный мёд. Каменные стены, веками впитывавшие сырость и холод, теперь источали тепло, и в коридорах пахло не пылью и плесенью, а чем-то неуловимо весенним: мокрой землёй, первой травой, далёким дымом из хижины Хагрида. Озеро, ещё месяц назад подёрнутое ледяной коркой, теперь сияло на солнце, как огромное зеркало, и в его глади отражались башни замка - перевёрнутые, дрожащие, будто существующие в каком-то другом, подводном мире. Студенты, измученные долгой зимой и бесконечными домашними заданиями, выползали на улицу при первой возможности. Лужайки перед замком пестрели мантиями всех цветов: гриффиндорцы играли в квиддич, хаффлпаффцы устраивали пикники, равенкловцы читали на траве, подставив лица солнцу. Даже слизеринцы, обычно предпочитавшие сумрак подземелий, выбирались к озеру - сидели на камнях, болтали, делали вид, что им всё равно, но тоже щурились от солнца и подставляли ему бледные после зимы лица. Гарри должен был радоваться. Весна, солнце, квиддич, друзья, тайные встречи с Драко по ночам - всё это должно было сделать его счастливым. И он был счастлив. Почти. Где-то на поверхности. Но под этой поверхностью, в глубине, куда он сам боялся заглядывать, росло и ширилось что-то тёмное. Что-то, что не имело отношения ни к Драко, ни к квиддичу, ни к весне. Сириус Блэк. Имя предателя звучало в его голове, как навязчивая мелодия, которую невозможно забыть. Каждую ночь, закрывая глаза, Гарри видел одно и то же: мужчину с безумными глазами и спутанными чёрными волосами, который смеялся, когда авроры уводили его в Азкабан. Который предал его родителей. Который разрушил всё, что Гарри могло бы достаться: семью, дом, детство. Который теперь, сбежав из тюрьмы, где-то там, за стенами Хогвартса, ждал своего часа. Гарри мечтал встретиться с ним лицом к лицу. Мечтал отомстить. Мечтал сделать то, что не успели сделать авроры. Иногда эти мысли пугали его самого - такая в них была ярость, такая ледяная, всепоглощающая ненависть. Но он ничего не мог с собой поделать. Сириус Блэк украл у него родителей - и за это должен был заплатить. Драко, кажется, чувствовал, что с Гарри что-то не так. Он не спрашивал прямо - он вообще редко задавал прямые вопросы, предпочитая обходные манёвры и многозначительные взгляды, - но стал чаще касаться его. Чаще брать за руку. Чаще говорить по имени - не «Поттер», а «Гарри», - будто хотел напомнить, что он рядом. Что Гарри не один. Это помогало. Немного. Но тьма всё равно росла.

***

Всё изменилось в последнюю неделю апреля. Гарри проснулся среди ночи от того, что его шрам горел огнём. Он сел на кровати, хватая ртом воздух, и прижал ладонь ко лбу. Боль была острой, пронзительной - такой, какая бывала только тогда, когда Волдеморт был рядом или испытывал особенно сильные эмоции. Но Волдеморта не было. Гарри знал это точно. Шрам горел иначе - не так, как в присутствии Тёмного Лорда. В этой боли было что-то другое. Что-то, похожее на предупреждение. — Гарри? — Рон приподнялся на локте, щурясь спросонья. — Ты чего? — Ничего. Спи. — Опять шрам? — Да. Всё нормально. Спи, Рон. Рон что-то пробормотал - кажется, «ты меня достал со своим шрамом» - и отключился, даже не успев договорить. Через секунду он уже храпел. Гарри сидел в темноте, прижимая руку ко лбу, и смотрел в окно. Луна висела над замком - полная, серебряная, похожая на огромный глаз, который смотрел прямо на него. Что-то должно было случиться. Он чувствовал это каждой клеткой. Случилось это в субботу. День начался как обычно: завтрак в Большом зале, тренировка по квиддичу, Вуд гонял их до седьмого пота, несмотря на жару, обед, на котором Рон умудрился поспорить с Гермионой о чём-то настолько незначительном, что оба забыли предмет спора через пять минут. Гарри почти удалось убедить себя, что всё идёт своим чередом. Что шрам болел просто так. Что ничего не произойдёт. А потом пришла записка от Люпина. Она была короткой - всего несколько строчек, написанных тем самым аккуратным, чуть старомодным почерком, который Гарри знал наизусть: «Гарри, зайди сегодня вечером в мой кабинет. Есть кое-что важное, о чём я должен тебе рассказать. Это касается Сириуса Блэка. Не говори никому. Просто приходи. Р. Люпин». Гарри перечитал записку трижды. Потом ещё раз. Буквы расплывались перед глазами. Сириус Блэк. Люпин хотел поговорить о Сириусе Блэке. — Что там? — спросил Рон, заметив его лицо. — Ты побледнел, как Малфой после падения. — Ничего, — Гарри смял записку и сунул в карман. — Мне нужно к Люпину. Сегодня вечером. — Зачем? — Не знаю. Что-то про Блэка. Рон и Гермиона переглянулись. — Мы пойдём с тобой, — сказала Гермиона тоном, не допускающим возражений. — Люпин сказал никому не говорить. — Люпин не говорил нам, — возразила она. — И вообще, ты правда думаешь, что мы отпустим тебя одного? После всего, что случилось? Гарри хотел спорить, но осёкся. Они были правы. Они всегда были правы, когда дело касалось его безопасности. И, если честно, он не хотел идти один. Ему было страшно. Так страшно, как не было уже давно - с тех пор, как он узнал, что Сириус Блэк сбежал из Азкабана и охотится за ним. — Ладно, — сдался он. — Но держитесь позади. Если что-то пойдёт не так... — Если что-то пойдёт не так, — перебил Рон, — ты первый побежишь за помощью, а мы его задержим. — Рон, он - опасный преступник. — Мы знаем. Поэтому мы идём с тобой. Вечер наступил слишком быстро и одновременно слишком медленно. Время растянулось, как патока, и каждый час тянулся бесконечно. Гарри пытался читать, не мог. Пытался есть - кусок не лез в горло. Гермиона несколько раз заговаривала с ним, но он отвечал односложно, и она отступала, понимая, что сейчас не время. Когда солнце наконец село, и замок погрузился в сумерки, они втроём вышли из гриффиндорской башни. Коридоры были пусты - большинство студентов уже разошлись по гостиным. Факелы горели тускло, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени. Гарри шёл первым, сжимая палочку в кармане. Рон и Гермиона держались чуть позади. Кабинет Люпина находился на третьем этаже. Дверь была приоткрыта, и из щели пробивался тёплый золотистый свет. Гарри остановился на пороге. — Входи, Гарри, — раздался голос Люпина. — И друзей приводи. Они вошли. Кабинет выглядел так же, как всегда: книжные полки до потолка, стол, заваленный пергаментами, клетка с каким-то существом, накрытая тканью. Но было и кое-что новое. У камина стояло второе кресло, которого раньше не было, а на столике между креслами - две чашки с чаем, от которых поднимался пар. — Ты ждал нас, — сказал Гарри. — Я знал, что ты не придёшь один, — ответил Люпин. — Твои друзья слишком преданы, чтобы отпустить тебя. Садитесь. Они сели: Гарри и Гермиона на стулья, Рон остался стоять, прислонившись к двери. Люпин опустился в своё кресло и долго молчал, глядя на огонь. Потом вздохнул, потёр переносицу и начал говорить. — Я должен рассказать вам правду о Сириусе Блэке, — сказал он. — Правду, которую я скрывал слишком долго. Правду, которую я сам боялся принять. Но больше нельзя. Слишком много поставлено на карту. — Он предал моих родителей, — сказал Гарри, и голос его прозвучал жёстко, как удар хлыста. — Что ещё тут знать? — Всё не так просто, — ответил Люпин. — Вернее, всё совсем не так. Он взял чашку с чаем, но не выпил - просто держал, согревая ладони. Его лицо в свете камина казалось старше обычного, и морщины, которые обычно были едва заметны, теперь проступили отчётливо. — Когда мы учились в Хогвартсе, — начал он, — нас было четверо. Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Питер Петтигрю и я. Мы называли себя Мародёрами. Глупо, по-мальчишески, но тогда это казалось нам верхом остроумия. Мы были неразлучны. Джеймс и Сириус особенно - они были как братья, даже ближе, чем братья. Если ты видел одного, второй был где-то рядом. — Я знаю, — перебил Гарри. — Вы дружили. А потом он предал моего отца. — Дослушай, — мягко сказал Люпин. — Пожалуйста. Это важно. Гарри сжал губы и замолчал. — Когда началась война, — продолжал Люпин, — мы все вступили в Орден Феникса. Все, кроме Питера. Он... он был слабее нас. Менее талантлив, менее смел. Мы не замечали этого - точнее, не хотели замечать. Мы любили его. Мы защищали его. А он... он предал нас. — Петтигрю? — переспросил Рон. — Тот самый, которого Блэк убил? — Он не убивал его, — сказал Люпин, и его голос стал жёстче. — В том-то и дело. Петтигрю жив. Тишина, которая последовала за этими словами, была такой глубокой, что Гарри слышал, как потрескивают дрова в камине и как где-то вдалеке ухает сова. — Этого не может быть, — прошептала Гермиона. — Я читала все статьи. Петтигрю был взорван. От него остался только палец. — Да, — кивнул Люпин. — Палец. И двенадцать убитых магглов. Очень убедительно. Слишком убедительно. Гарри встал. Его ноги не держали его, но он заставил себя стоять. — Вы хотите сказать, — произнёс он медленно, — что Сириус Блэк невиновен? Что все эти годы... всё это время... он сидел в Азкабане за преступление, которого не совершал? — Да, — ответил Люпин. — Именно это я и хочу сказать. — Но почему? — голос Гарри сорвался. — Почему он не сказал? Почему не оправдался? Почему позволил всем считать его предателем? — Потому что он считал себя виноватым, — тихо произнёс Люпин. — Он уговорил Джеймса и Лили сделать Петтигрю Хранителем Тайны. Это была его идея. Он думал, что так будет безопаснее - никто не заподозрит Питера, все будут охотиться за ним, за Сириусом. А Питер... Питер уже тогда был шпионом. Он выдал их Волдеморту. И когда Сириус это понял, он обезумел от горя. Он не думал о своей невиновности. Он думал только о том, что это он виноват. Что это он предложил Петтигрю. Что это он убил Джеймса и Лили - не своими руками, но своим решением. Комната плыла перед глазами Гарри. Он опустился обратно на стул, не чувствуя ног. Всё, во что он верил, всё, что он знал, рушилось, как карточный домик, и из обломков поднималась новая, страшная, невозможная правда. — Где он сейчас? — спросил Гарри. — Петтигрю. Где он? — В Хогвартсе, — ответил Люпин. — Последние двенадцать лет он жил здесь. В облике крысы. — Короста, — прошептал Рон, и его лицо стало белым как мел. — Короста - это Петтигрю. Крыса, которая жила у нас... спала в моей постели... я носил его в кармане... — Да, — подтвердил Люпин. — Прости, Рон. Я узнал его не сразу. Но когда увидел на Карте Мародёров... когда понял, что Питер жив и всё это время прятался... — Где он сейчас? — перебил Гарри. — Мы должны найти его. Мы должны... В этот момент дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Сириус Блэк. Он был не таким, как на фотографиях в «Ежедневном пророке». Не безумным, не скалящимся, с дикими глазами и всклокоченными волосами. Да, он был худым - болезненно, страшно худым, так что ключицы проступали под кожей, как корабельные шпангоуты под ветхой обшивкой. Да, его волосы, чёрные, спутанные, с проседью на висках, не знали расчёски уже много месяцев. Да, на его лице, когда-то, должно быть, красивом, лежала печать Азкабана - тени под глазами, заострившиеся скулы, неестественная бледность, которая не проходила даже в свете камина. Но глаза... Глаза у него были живые. Серые, как у Драко. Тёплые, несмотря ни на что. И в них, когда он смотрел на Гарри, стояла такая мука, такая любовь, такая надежда, что у Гарри перехватило дыхание. — Гарри, — сказал Сириус. Его голос был хриплым от долгого молчания, но в нём слышались интонации, которые Гарри не мог узнать, но которые почему-то казались знакомыми. — Гарри, я... — Стойте, — Гарри вскочил. — Не подходите. Сириус замер на пороге. Его лицо дрогнуло - не от обиды, нет. От понимания. Он знал, что Гарри винит его. Знал, что Гарри ненавидит его. Знал и всё равно пришёл. — Я не причиню тебе вреда, — сказал он. — Никогда. Ты - сын Джеймса. Ты - всё, что у меня осталось. — Где доказательства? — Гарри повернулся к Люпину. — Где доказательства, что Петтигрю жив? Что он - Короста? — Здесь, — раздался голос из-за спины Сириуса. В кабинет вошёл Снейп. Он был бледен - даже бледнее обычного, - и его чёрные глаза горели тем особенным огнём, который появлялся в них только тогда, когда профессор зельеварения был по-настоящему зол. В одной руке он держал палочку, в другой - клетку, накрытую тканью. — Я перехватил его у выхода из замка, — сказал Снейп, кивая на Сириуса. — Он был в облике крысы. Хотел сбежать. Но я убедил его остаться. — Убедил? — переспросил Люпин с сомнением. — Убедил, — повторил Снейп таким тоном, что ни у кого не возникло желания уточнять подробности. Он поставил клетку на стол и сорвал ткань. Внутри, сжавшись в комок, сидела Короста - старая, облезлая крыса, которую Гарри видел сотни раз в руках Рона. Она дрожала и пыталась забиться в угол, подальше от людей. — Это Петтигрю? — спросила Гермиона. — Но как... — Смотрите, — сказал Люпин. Он взмахнул палочкой, и крыса начала меняться. Тело вытянулось, шерсть исчезла, лапы превратились в руки и ноги. Через несколько секунд перед ними стоял человек - низенький, толстый, с редкими светлыми волосами и водянистыми, бегающими глазами. Он был похож на крысу даже в человеческом облике: что-то в его движениях, в том, как он озирался по сторонам, в том, как его нос подёргивался, - всё напоминало грызуна. — Питер, — сказал Сириус. В его голосе не было ненависти. Только горечь. Только бесконечная, выжженная усталость. Петтигрю задрожал и попытался юркнуть к двери, но Снейп преградил ему путь палочкой. — Куда же вы, мистер Петтигрю? — произнёс он своим обычным, вкрадчивым голосом. — Разве вы не хотите поздороваться со старыми друзьями? — Сириус! Римус! — голос Петтигрю был писклявым, срывающимся. — Вы должны понять! Меня заставили! У меня не было выбора! Тёмный Лорд... у него были способы... вы не знаете, на что он способен! — Мы знаем, — тихо сказал Люпин. — Мы все знаем. — Это ты, — прошептал Гарри, и его голос дрожал от ярости. — Это ты предал моих родителей. Ты. Не он. Петтигрю перевёл взгляд на Гарри, и его лицо исказилось от страха. — П-поттер... Гарри Поттер... ты так похож на отца... — Не смей, — Гарри шагнул вперёд, сжимая палочку. — Не смей говорить о моём отце! Он хотел ударить. Хотел проклясть. Хотел сделать с этим человеком то же, что тот сделал с его семьёй. Но чья-то рука легла ему на плечо. Тёплая. Осторожная. — Гарри, — сказал Сириус. — Не надо. Он того не стоит. Гарри повернулся к нему. Их глаза встретились, и в этот момент что-то в груди Гарри надломилось. Не сломалось - просто надломилось, как лёд весной, и сквозь трещины начала просачиваться вода. Чистая, холодная, живая. — Вы невиновны, — сказал Гарри. — Вы не предавали их. — Нет, — ответил Сириус. — Но я виноват. Виноват в том, что доверился не тому человеку. Виноват в том, что не смог защитить их. Виноват в том, что не был рядом с тобой все эти годы. — Вы не могли. — Мог. Должен был. Если бы я не послушал Хагрида... если бы не отдал тебя ему... если бы... — Если бы вы меня забрали, — перебил Гарри, — вы бы сели в Азкабан, а я бы попал в приют. Это ничего бы не изменило. Сириус смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. Не пролитые - он не позволял себе плакать, - но они были там, дрожали на ресницах, делая его серые глаза похожими на озеро в дождливый день. — Ты так похож на него, — прошептал он. — Так похож на Джеймса. Но глаза... глаза матери. Гарри не знал, что сказать. Все слова, которые он репетировал в голове все эти месяцы - обвинения, проклятия, вопросы, - исчезли. Осталось только одно. — Расскажите мне о них, — попросил он. — О моих родителях. Вы были их другом. Вы знали их. Расскажите. Сириус улыбнулся - впервые за двенадцать лет. Улыбка получилась кривой, неуверенной, но это была настоящая улыбка. — Я расскажу тебе всё, что ты захочешь, — сказал он. — Всё, что помню. А помню я много. Следующие несколько часов прошли как в тумане. Петтигрю связали, и Снейп увёл его - надо было сообщить Дамблдору, вызвать авроров, сделать всё, что полагается в таких случаях. Рон, всё ещё бледный после осознания, что его домашний питомец был предателем и убийцей, сидел в углу и молча пил чай, который Люпин ему налил. Гермиона задавала вопросы - дотошно, подробно, как всегда, - и Люпин терпеливо отвечал, заполняя пробелы в истории. А Гарри и Сириус сидели у камина и говорили. Точнее, говорил в основном Сириус. Рассказывал о Хогвартсе семидесятых - о том, как они с Джеймсом впервые сели в поезд на платформе 9¾, как их распределили в Гриффиндор, как они сразу невзлюбили Снейпа, при этих словах Люпин укоризненно покачал головой, но ничего не сказал. Рассказывал о шалостях, о карте Мародёров, о том, как они стали анимагами - все трое, - чтобы проводить полнолуния с Римусом. Рассказывал о Лили - о том, как она сначала терпеть не могла Джеймса, а потом, сама того не заметив, полюбила. О том, как Джеймс менялся ради неё - из заносчивого мальчишки становился мужчиной, достойным её любви. — Он был лучшим человеком, которого я знал, — сказал Сириус, и его голос дрогнул. — И он был моим братом. Не по крови - по духу. Я любил его, Гарри. И я люблю тебя - просто потому что ты его сын. И потому что ты - это ты. Гарри сглотнул ком в горле. — У меня никогда не было семьи, — сказал он. — Не настоящей. Дурсли... они не считали меня своим. А теперь у меня есть крёстный. — Теперь у тебя есть крёстный, — подтвердил Сириус. — И если ты захочешь... когда всё это закончится... у тебя будет дом. Настоящий. Ты, я и Римус. Гарри перевёл взгляд на Люпина. Тот покраснел - заметно даже в полумраке кабинета, - но не отвёл глаз. — Ты и Римус? — переспросил Гарри. — Да, — ответил Сириус просто. — Мы с Римусом. Были. Всегда были. Просто... — Просто мы потратили двенадцать лет, думая, что потеряли друг друга, — закончил Люпин. — Я считал его предателем. Он сидел в тюрьме. А теперь... — А теперь мы здесь, — сказал Сириус и улыбнулся - на этот раз шире, увереннее, - глядя на Люпина. Гарри смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то теплеет. Он вспомнил свой разговор с Люпином - тот самый, когда он спросил, любил ли Римус Сириуса. Вспомнил, как Люпин ушёл от ответа. Теперь ответ был очевиден. Он был написан в каждом жесте, в каждом взгляде, в том, как Сириус и Римус сидели рядом - плечом к плечу, не касаясь, но явно ощущая присутствие друг друга как что-то жизненно необходимое. Как он и Драко. При мысли о Драко сердце Гарри сжалось. Он должен был рассказать ему. Должен был объяснить, что Сириус невиновен. Что Петтигрю найден. Что всё изменилось. Но это могло подождать до завтра. Сегодня у него была семья - настоящая, живая, - и он не хотел отпускать это чувство. Когда небо за окном начало сереть, Сириус и Римус проводили Гарри, Рона и Гермиону до гриффиндорской башни. На прощание Сириус обнял Гарри - неуклюже, будто забыл, как это делается, но крепко, так крепко, что у Гарри затрещали рёбра. И Гарри ответил на объятие - так, как никогда не мог обнять Дурслей. Так, как обнимают семью. — Я напишу тебе, — пообещал Сириус. — Как только всё уляжется. Как только меня официально оправдают. И тогда... тогда мы начнём всё сначала. — Я буду ждать, — ответил Гарри. Он поднялся в спальню, когда солнце уже показалось над горизонтом. Не раздеваясь, лёг на кровать и уставился в потолок. Всё изменилось. Всё. У него была семья. У него был дом. У него был Драко. Впервые в жизни будущее не казалось тёмным и страшным. Оно казалось... возможным. Где-то на грани сна и яви Гарри вспомнил слова профессора Трелони, сказанные много месяцев назад: «Грим - знак смерти, мистер Поттер!» Он тогда поверил. Думал, что чёрная собака предвещает гибель. А оказалось, что чёрная собака - это просто человек. Сломанный, измученный, но живой. Который пришёл не для того, чтобы убить, а для того, чтобы спасти. Который не предавал, а был предан сам. Грим - не всегда смерть. Иногда Грим - это просто тот, кто слишком долго был один. С этой мыслью Гарри уснул.

***

Следующим вечером он рассказал всё Драко. Они встретились в Выручай-комнате - впервые за несколько дней, потому что расследование, авроры и допросы отнимали всё время. Драко ждал его, сидя на диване с книгой, но когда Гарри вошёл, он сразу отложил её и поднялся. — Ты выглядишь по-другому, — сказал Драко, вглядываясь в его лицо. — Я себя по-другому чувствую, — ответил Гарри. Он сел рядом и рассказал всё. О Петтигрю. О Сириусе. О том, что человек, которого он считал предателем, оказался невиновным. О том, что теперь у него есть крёстный. О том, что Римус и Сириус любят друг друга - давно, с юности, и теперь наконец-то могут быть вместе. Когда он закончил, Драко долго молчал. Потом взял его за руку. — Получается, — сказал он, — твой крёстный и твой профессор - тоже... — Тоже что? — Тоже как мы. Гарри усмехнулся: — Выходит, что так. — И они вместе. — Да. — И они живы. И свободны. И любят друг друга. — Да. Драко посмотрел на него, и в его серых глазах Гарри увидел то, что раньше видел редко, - надежду. Не осторожную, не робкую, а настоящую, яркую, почти ослепительную. — Значит, у нас тоже может получиться, — сказал Драко. — Когда-нибудь. — Значит, может, — ответил Гарри и поцеловал его.

***

Конец мая ознаменовался двумя событиями. Первое: Сириус Блэк был официально оправдан. «Ежедневный пророк» вышел с огромным заголовком на первой полосе: «НЕВИНОВЕН! ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ В АЗКАБАНЕ — СУДЕБНАЯ ОШИБКА ИЛИ ПРЕДАТЕЛЬСТВО?» Статья была полна деталей, фотографий и интервью. Гарри прочитал её от начала до конца, и хотя он знал всю правду, слёзы всё равно наворачивались на глаза. Второе: Сириус и Римус объявили, что будут жить вместе. В доме, который Сириус унаследовал от семьи, - мрачном особняке на площади Гриммо, 12. Они пригласили Гарри на каникулы, и он согласился, не раздумывая ни секунды. — Это будет лучшее лето в моей жизни, — сказал он Драко, когда они встретились в последнюю ночь перед каникулами. — Увидимся в сентябре? — спросил Драко. Его голос дрогнул. — Обязательно, — ответил Гарри. — Я буду писать тебе. Каждый день. — Я тоже. Они поцеловались - долго, отчаянно, как будто это был последний поцелуй в их жизни. А потом расстались до утра. Впереди было лето. Долгое, жаркое, полное надежд. И Гарри знал, что бы ни случилось, он больше не один. У него была семья. У него была любовь. У него было будущее. Всё только начиналось.