Против течения

I hope you know

this ain't a momentary

phase. You're my whole life.

Luvcat — He's My Man

***

Июнь пришёл в Лондон внезапно, как всегда приходит лето - без предупреждения, без перехода, просто однажды утром Гарри проснулся от того, что солнце било в окно спальни с такой настойчивостью, будто требовало немедленно встать и начать жить. Он открыл глаза, несколько секунд смотрел в незнакомый потолок - высокий, украшенный потускневшей лепниной в виде переплетённых змей и черепов, - и вдруг вспомнил, где находится. Дом на площади Гриммо, 12. Особняк Блэков. Его новый дом. Прошло всего две недели с тех пор, как Хогвартс-экспресс увёз его из замка, но Гарри казалось, что прошла целая вечность. Две недели, наполненные запахом старого дерева и книжной пыли, бесконечными чаепитиями с Сириусом и Римусом, разбором фамильных артефактов Блэков, прогулками по маггловскому Лондону под мантией-невидимкой и долгими, тёплыми вечерами, когда все трое сидели в гостиной, и Сириус рассказывал истории о Мародёрах. Настоящие истории - не те, что печатали в газетах, а те, что происходили на самом деле: смешные, нелепые, иногда опасные, но всегда полные жизни. Гарри впервые чувствовал, что у него есть дом. Не просто место, где он ночует, а настоящий дом - с людьми, которые ждут его к ужину, которые спрашивают, как прошёл день, которые помнят, что он любит тыквенный сок, а не чай, и всегда оставляют для него последний кусок пирога. Сириус, ещё недавно бывший беглым преступником, а теперь - официально оправданный лорд Блэк, учился быть крёстным с той же неловкой, отчаянной страстью, с какой когда-то учился быть анимагом. Он то слишком много позволял Гарри, то, спохватившись, пытался изображать строгость, и это выглядело бы смешно, если бы не было так трогательно. Римус, напротив, был спокойным и надёжным, как якорь, и его присутствие в доме делало всё каким-то правильным, законченным. И всё же, несмотря на всё это, где-то внутри Гарри жила пустота. Она была маленькой - размером с точку на пергаменте, - но ноющей, как заноза, которую невозможно вытащить. Каждый раз, когда над площадью Гриммо пролетала сова, Гарри поднимал голову и замирал. Каждый раз, когда он слышал шум крыльев за окном, его сердце начинало биться быстрее. Он ждал писем. Не от кого-то я от совершенно конкретного человека. От того, кто обещал писать каждый день. Драко написал первым. Его письмо пришло на третий день каникул - Хедвига влетела в окно кухни, когда Гарри завтракал, и уронила на стол конверт из плотной, чуть желтоватой бумаги, перевязанный серебряной лентой. У Гарри дрогнули пальцы, когда он развязывал её. Сириус, сидевший напротив с чашкой кофе, бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал - только улыбнулся уголком губ и уткнулся в «Ежедневный пророк», делая вид, что читает. «Гарри, — гласило письмо. Почерк Драко был таким же, как всегда: острым, летящим, с длинными хвостами букв, которые цеплялись друг за друга. — Я в поместье. Отец встретил меня на вокзале. Он был... холоден. Спросил об успеваемости. Спросил, с кем я общался в этом семестре. Я солгал. Надеюсь, убедительно. Мама была рада меня видеть. Она спрашивала о тебе - осторожно, как будто боялась, что нас могут услышать. Знаешь, мне иногда кажется, что она знает. Не всё, но что-то. Она смотрит на меня иначе, чем отец. Как будто понимает то, чего я сам ещё не понял. Я скучаю. Это глупо - прошло всего три дня, а я уже скучаю. Ты снился мне сегодня. Мы сидели на Астрономической башне, и ты держал меня за руку. А потом я проснулся, и руки не было. Только подушка. Напиши мне. Расскажи, как ты там. Как твой крёстный. Как Люпин. Что ты ешь, что ты видишь, о чём думаешь. Мне важно всё. Твой (можно я буду так писать? Когда-нибудь - открыто, при всех, а пока -только здесь, в письмах), Драко». Гарри перечитал письмо трижды, прежде чем сложить и спрятать в карман. Весь день он носил его с собой, и бумага, казалось, грела его сквозь ткань - тёплая, живая, пахнущая чем-то неуловимым, что он помнил по Выручай-комнате. Он ответил в тот же вечер. Написал про дом на площади Гриммо - про мрачные коридоры, про портрет Вальбурги Блэк, который начинал вопить каждый раз, когда кто-то проходил мимо, про домовика Кикимера с его вечным бормотанием, про то, как они с Сириусом пытались разобрать старый сундук с артефактами, и один из них - серебряная табакерка - укусил Сириуса за палец. Написал про Римуса, который варит лучшее какао в мире и читает по вечерам маггловские детективы. Написал, что скучает в ответ. «Твой, — добавил он в конце, немного поколебавшись. — Это звучит правильно. Пиши мне так всегда». Хедвига улетела в ночь, и Гарри долго стоял у окна, глядя, как её белый силуэт исчезает в темноте. Июнь тянулся медленно, как патока, и был наполнен перепиской. Письма приходили почти каждый день - иногда короткие, в несколько строк, нацарапанные явно второпях, пока никто не видел, иногда длинные, на несколько страниц, исписанные тем самым летящим почерком, который Гарри узнавал из тысячи. Драко писал о своём саде - в поместье Малфоев, оказывается, был сад, огромный, с павлинами и фонтанами, с живой изгородью, подстриженной в форме шахматных фигур, с оранжереей, где росли магические растения, которые Нарцисса привезла из Франции. Писал о том, что отец целыми днями пропадает в Министерстве, а мать учит его играть на фортепиано - старый рояль, который стоял в восточной гостиной и помнил ещё прабабушку Драко. Писал о том, что скучает по Хогвартсу - по сумраку подземелий, по треску факелов, по Выручай-комнате. И по Гарри, конечно. По Гарри - больше всего. Гарри отвечал длинными, путаными письмами, в которых перескакивал с темы на тему, как делал это в разговорах. Писал о том, что Сириус учит его водить маггловский мотоцикл (история закончилась небольшим пожаром и гневной отповедью Римуса). Писал о том, что они втроём ездили в маггловский зоопарк, и Сириус полчаса стоял у клетки с волками, глядя на них со странным выражением. Писал о том, что нашёл в библиотеке старый альбом с фотографиями родителей и теперь каждый вечер рассматривает его перед сном. «Ты бы им понравился, — написал он однажды. — Моей маме - точно. Она была справедливой. Она бы не стала судить тебя по отцу. А отец... отец, наверное, сначала был бы против. Но потом он посмотрел бы на тебя и понял. Как я понял». Драко на это письмо ответил не сразу. Прошло три дня, прежде чем Хедвига вернулась с новым конвертом. Когда она наконец прилетела - взъерошенная, недовольная, клюнув Гарри в палец, прежде чем отдать письмо, - Гарри разорвал конверт так поспешно, что чуть не порвал само письмо. «Прости, что не отвечал, — писал Драко. — Отец был дома, я не мог найти время, чтобы написать. Твои слова о родителях... я не знаю, что ответить. Я никогда не думал, что кто-то из твоей семьи мог бы меня принять. Это странное чувство. Как будто я стою на пороге чего-то, а дверь ещё не открылась. Напиши мне ещё. Что угодно. Просто чтобы я слышал твой голос через эти строчки». Гарри написал. И ещё. И ещё. Первый тревожный звоночек прозвенел в середине июля. Письма от Драко стали приходить реже. Не каждый день - через день, потом раз в три дня, потом раз в неделю. Гарри сначала не придал этому значения - мало ли, может, Драко занят, может, отец следит за ним, может, он просто устал. Но когда прошло десять дней без единой строчки, Гарри начал волноваться. Он написал первым. Один раз. Потом второй. Потом третий. Хедвига возвращалась с пустыми лапками, и каждый раз, когда Гарри видел её в окне, его сердце сначала подпрыгивало, а потом падало. — Ты как? — спросил Сириус однажды вечером, когда они сидели в гостиной, и Гарри в десятый раз перечитывал старые письма, разложив их на коленях. — Ты последние дни сам не свой. — Всё в порядке, — ответил Гарри, не поднимая глаз. — Гарри, — Сириус опустился в кресло напротив. — Я, конечно, не эксперт в отношениях. Я просидел в Азкабане двенадцать лет, и мой опыт романтики ограничивается тем, что я считал дни до полнолуния, потому что знал, что в эти ночи Римус будет рядом. Но я вижу, что что-то не так. Гарри отложил письма и посмотрел на крёстного. Сириус сидел, подавшись вперёд, и в его серых глазах - таких похожих на глаза Драко, что Гарри иногда вздрагивал, - была тревога. — Он перестал писать, — сказал Гарри. — Драко. Сначала письма приходили каждый день, потом раз в неделю, а теперь - ничего. Уже десять дней. Я написал ему пять писем. Ни одного ответа. — Может, его отец перехватывает письма? — Может. Но он мог бы найти способ... сову, другого адресата... что-нибудь. Сириус помолчал, потом сказал: — Когда я попал в Азкабан, я перестал писать Римусу. Не потому что не хотел. Потому что не мог. Потому что каждая написанная строчка была бы признанием в том, что я жив, а он - нет. Не в буквальном смысле, но... понимаешь? Я считал себя виноватым. Я считал, что не заслуживаю его писем, его мыслей, его воспоминаний. Может быть, с твоим Драко происходит что-то подобное. Может быть, он не может писать не потому, что не хочет, а потому, что ему слишком больно. — И что мне делать? — Ждать, — ответил Сириус. — Или не ждать. Выбор за тобой. Гарри ничего не ответил. Он сложил письма, перевязал их серебряной лентой и убрал в ящик стола. А потом пошёл к себе и написал ещё одно письмо - короткое, отчаянное, последнее: «Драко, я не знаю, получаешь ли ты мои письма. Может быть, ты не отвечаешь, потому что не хочешь. Может быть, потому что не можешь. Я не виню тебя. Просто знай: я жду. Я всегда буду ждать. Но если ты решил, что нам лучше расстаться, скажи мне. Я пойму. Гарри». Он отправил письмо и больше не писал. Август наступил жаркий, душный, полный тревожного безделья. Гарри перестал ждать писем - или, по крайней мере, убедил себя, что перестал. Он перестал подбегать к окну каждый раз, когда слышал шум крыльев. Перестал просыпаться по ночам с мыслью: «А вдруг сегодня?» Перестал перечитывать старые письма - спрятал их на дно ящика и задвинул ящик поглубже. Ответа на последнее письмо так и не пришло. Ни одного. Ни строчки. Ни «прости». Ни «я скучаю». Ничего. Гарри повторял себе, что это ничего не значит. Что Драко, возможно, просто не может писать. Что его отец следит за каждой совой, каждым письмом, каждым вздохом. Он повторял это так часто, что почти поверил. Но по ночам, когда дом затихал и даже портрет Вальбурги Блэк переставал бормотать проклятия, Гарри лежал без сна и смотрел в потолок. И думал. Думал о том, что, может быть, Драко просто устал. Может быть, он понял, что всё это слишком сложно. Может быть, под давлением отца он решил, что проще забыть. Может быть, он больше не хочет. «Если ты решил, что нам лучше расстаться, скажи мне». Он не сказал. Он просто замолчал. И это молчание было хуже любого ответа. В середине августа Сириус и Римус решили, что Гарри нужно развеяться. — Ты похож на привидение, — заявил Сириус за завтраком, разглядывая крестника поверх чашки кофе. — Бледный, молчаливый, бродишь по дому и вздрагиваешь от каждого звука. Мы едем к морю. — К морю? — Гарри поднял голову от тарелки с нетронутой яичницей. — Зачем? — Затем, что там есть песок, вода и солнце, — ответил Римус, не отрываясь от книги. — И затем, что тебе нужно выйти из этой комнаты. Ты не был на улице уже неделю. — Я был. — В саду за домом. Это не считается. Гарри хотел возразить, но осёкся. Они были правы. Он сам чувствовал, что превращается в тень - молчаливую, неподвижную, погружённую в свои мысли. Ему нужен был воздух. Ему нужно было солнце. Ему нужно было хоть что-то, что могло бы заглушить тишину, оставшуюся после писем. Они отправились в то же утро. Маленькое маггловское поселение на побережье Корнуолла, где море было серым и холодным, а небо - огромным, пронзительно-синим, с редкими облаками, похожими на клочья пены. Дом, который сняли Сириус и Римус, стоял прямо на берегу - старый, деревянный, с выцветшими ставнями и крыльцом, на которое волны бросали солёные брызги во время прилива. Гарри поселился в комнате на втором этаже, из окна которой было видно море. Весь первый день он просидел на берегу, глядя на волны, и думал о Драко. О том, как Драко, наверное, понравилось бы здесь - он бы сидел на песке, поджав ноги, и жаловался, что ветер портит причёску, но при этом не уходил бы. О том, как они могли бы гулять вдоль берега, держась за руки. О том, как... — Ты опять, — раздался голос Сириуса за спиной. — Я вижу по твоему лицу. Перестань. — Я не могу, — ответил Гарри. — Можешь. Просто попробуй. Начни с малого. Поплавай. Съешь мороженое. Посмотри на закат. Дай себе время. Гарри попробовал. Катарину он встретил на третий день. На маленькой улочке, ведущей к маяку, где продавали самое вкусное мороженое на всём побережье, стояла девушка, которой явно было не по себе. Она держала в руках карту - маггловскую, бумажную, - и хмурилась, глядя на перекрёсток так, будто он лично её оскорбил. Высокая, темноволосая, с резкими, почти хищными чертами лица, которые странным образом не делали её непривлекательной - наоборот, придавали ей какой-то диковатый, северный шарм. На ней была простая маггловская одежда - джинсы и свитер крупной вязки, - но что-то в её осанке, в том, как она держалась, выдавало человека, привыкшего к совсем другой жизни. — Простите, — сказала она, заметив Гарри. Её акцент был резким, гортанным - явно не британским. — Вы не знаете, как пройти к пляжу? Эта карта - она врет. — Она не врёт, — ответил Гарри, подходя ближе и заглядывая в карту через её плечо. — Просто вы держите её вверх ногами. Девушка перевернула карту, посмотрела на неё, потом на Гарри, и вдруг улыбнулась - широко, открыто, будто они были старыми друзьями, которые встретились после долгой разлуки. — Я идиотка, — заявила она с таким удовольствием, что Гарри невольно улыбнулся в ответ. — Приехала по обмену, три недели в этой стране, а всё ещё не могу разобраться с маггловскими картами. — По обмену? — переспросил Гарри. — Вы откуда? — Из Дурмстранга. — Она протянула руку - крепкое, почти мужское рукопожатие. — Катарина. Катарина Волкова. Можно просто Катарина. — Гарри, — ответил он. — Гарри Поттер. Он ожидал обычной реакции - удивления, узнавания, может быть, даже испуга. Но Катарина только пожала плечами: — Красивое имя. Гарри. Как принц. — Вы не знаете, кто я? — А должна? Гарри вдруг почувствовал, как с плеч свалился невидимый груз. Она не знала. Она действительно не знала. Не читала «Ежедневный пророк», не слышала о Мальчике-Который-Выжил, не видела шрама - или видела, но не придала значения. Для неё он был просто парнем, который помог разобраться с картой. — Нет, — ответил он, и впервые за долгое время улыбнулся искренне. — Не должны. Пойдёмте, я покажу вам пляж. Они провели вместе весь день. Гуляли по берегу, бросали камешки в воду, Катарина запустила один так, что он подпрыгнул восемь раз, и Гарри, который никогда не мог больше трёх, потребовал реванша, ели мороженое, сидели на песке и говорили. Катарина рассказывала о Дурмстранге - о суровых профессорах, о ледяных пещерах под замком, о том, как студенты топят камины заклинаниями, потому что иначе там можно замёрзнуть насмерть. Гарри рассказывал о Хогвартсе - о квиддиче, о Запретном лесе, о движущихся лестницах. Он не говорил о Волдеморте, о родителях, о шраме. Не говорил о Драко. Впервые за долгое время он просто разговаривал с человеком, который ничего от него не ждал. Вечером, когда солнце начало клониться к закату, и небо над морем окрасилось в розовый, золотой и лиловый - так, как это бывает только в августе, когда лето уже чувствует свою скорую смерть, - они сидели на берегу и молчали. Молчание было лёгким, почти приятным. Как будто они знали друг друга не несколько часов, а несколько лет. — У тебя кто-то есть? — спросила Катарина вдруг. Гарри вздрогнул. — Почему ты спрашиваешь? — У тебя взгляд, — ответил она. — Такой, будто ты смотришь куда-то далеко. Будто ты не здесь. Я видела такой взгляд у одного парня в Дурмстранге. Он ждал письма. Каждый день ждал. А письма не было. Гарри долго молчал, глядя на волны. — Был, — сказал он наконец. — Кто-то был. Но я не знаю, есть ли сейчас. — Он тебе дорог? — Да. Очень. — Тогда жди, — просто сказала Катарина. — Если дорог - жди. — А если он не вернётся? — Тогда, — она повернулась к нему, и её тёмные глаза в закатном свете казались почти чёрными, — тогда ты будешь знать, что сделал всё, что мог. И сможешь жить дальше. Гарри посмотрел на неё. Она улыбалась - не весело, а как-то понимающе. Как человек, который сам через что-то прошёл. — Ты странная, Катарина, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — Мне это говорили. Они попрощались у маяка. Катарина сказала, что пробудет здесь ещё неделю, а потом вернётся в Лондон - её программу обмена продлили, и она будет учиться в Хогвартсе в этом году. Гарри пообещал показать ей замок, когда начнутся занятия, и Катарина ушла, помахав рукой. Гарри вернулся в дом, когда уже стемнело. Сириус и Римус сидели на крыльце, пили чай и смотрели на звёзды. Римус читал вслух какие-то стихи - тихо, почти шёпотом, и Сириус слушал, закрыв глаза и положив голову ему на плечо. — Ты сегодня другой, — заметил Сириус, когда Гарри поднялся на крыльцо. — Менее... мёртвый. — Я просто гулял. — С кем? — С девушкой из Дурмстранга. Она здесь по обмену. Сириус приоткрыл один глаз. — Девушка из Дурмстранга. Интересно. — Это не то, что ты думаешь, — сказал Гарри. — Просто... друг. — Друзья - это хорошо, — сказал Римус, не отрываясь от книги. — Тебе нужны друзья. Гарри сел рядом с ними на ступеньки и замолчал. Звёзды над морем были яркими, как будто кто-то рассыпал по небу пригоршню серебряных монет. Он думал о Катарине. О её словах: «Если дорог - жди». И о Драко. О том, что ждать становится всё труднее. Но он ждал. Последняя неделя августа прошла быстро - слишком быстро для того, кто ждал, и слишком медленно для того, кто хотел бы забыть. Гарри больше не писал Драко. Не потому что перестал хотеть, а потому что исчерпал слова. Всё, что можно было сказать, было сказано. Всё, что можно было спросить, было спрошено. Оставалось только ждать. Катарина уехала, оставив ему адрес - маггловский, написанный корявым почерком на клочке бумаги. «Напиши, если захочешь, — сказала она. — Я не очень люблю сов, но почтовые ящики - это терпимо». Гарри сунул записку в карман и не знал, напишет ли. Что-то в нём отогрелось после их встречи - не сильно, но достаточно, чтобы он перестал просыпаться по ночам с мыслью о Драко. Теперь он просыпался просто так. И это уже было прогрессом. В последний вечер августа Гарри стоял на берегу моря один. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Волны лизали песок у его ног, оставляя пену и мелкие ракушки. В кармане лежало последнее письмо от Драко - то самое, июльское, которое он перечитывал столько раз, что бумага истёрлась на сгибах. «Не пиши мне больше. Мне жаль». Гарри достал его и развернул. Почерк Драко - острый, летящий, родной - расплывался перед глазами. Он перечитал эти четыре строчки - четыре коротких предложения, которые перечеркнули всё, - и вдруг, сам не зная зачем, разжал пальцы. Ветер подхватил письмо и понёс к воде. Оно закружилось в воздухе, как раненая птица, коснулось волны, на мгновение задержалось на поверхности, а потом намокло и пошло ко дну. Гарри смотрел, как оно исчезает в серой воде, и чувствовал странную, почти болезненную пустоту. Вот и всё. Вот и всё, что осталось от той весны. От поцелуев на седьмом этаже. От разговоров до рассвета. От слов, которые они так и не сказали. Он стоял на берегу, пока солнце не скрылось за горизонтом, и думал о том, что завтра - первое сентября. Завтра он вернётся в Хогвартс. Завтра он увидит Драко - впервые за три месяца. И он не знал, что будет делать, когда это случится. Не знал, что скажет. Не знал, захочет ли Драко с ним говорить. Знал только, что старые чувства никуда не делись. Они просто спали. Как вулкан, который притворяется горой. Когда Гарри вернулся в дом, Сириус и Римус уже ждали его с ужином. На столе стояли свечи - настоящие, восковые, а не магические, - и Римус раскладывал по тарелкам рыбу, которую они купили утром у местного рыбака. Сириус поднял голову, увидел лицо Гарри и ничего не сказал - только подвинул ему тарелку и налил чаю. — Завтра в Хогвартс, — сказал Римус. — Ты готов? — Готов, — ответил Гарри. И это было почти правдой.