Дитя забвения

Тьма в бамбуковой роще не была просто отсутствием света. Она была живой, маслянистой, пульсирующей в такт бешеному ритму сердца Вэй Усяня. Шепот, доносившийся из зарослей, теперь не просто звучал в ушах — он вибрировал в самих костях, вытягивая наружу всё то, что Вэй Ин так отчаянно пытался оставить на дне кровавой пропасти Безночного Города. «Ты — пустое место... Ты — ошибка... Посмотри на свои руки, они всё еще в крови его сестры...» Вэй Усянь задохнулся. Горло словно сдавила невидимая петля. Он видел, как бамбуковые стебли превращаются в искаженные конечности мертвецов, как земля под ногами разверзается, обнажая кости тех, кого он не смог спасти. Его пальцы, сжимавшие Чэньцин, онемели. Флейта казалась непосильно тяжелой, словно она была выкована из самого греха. — Вэй Ин! Слушай мой голос! Крик Лань Ванцзи прорезал морок, как молния. Но для Вэй Усяня, застрявшего в кошмаре своего прошлого, этот голос был лишь еще одним инструментом пытки. Ясным инструментом, который он слышал, но с которым не мог совладать. — Уходи... — прохрипел он, роняя флейту на пожухлую листву. — Лань Чжань, уходи, пока я не убил и тебя... Я не контролирую это... я никогда ничего не контролировал! Черная дымка окутала его полностью, отрезая от мира. Он перестал чувствовать землю, перестал чувствовать холод. Осталась только агония и голоса. Но вдруг сквозь этот гул пробился звук струны. Резкий, чистый, вибрирующий мощью духовной энергии. Динь! Звук «Расспроса». Но не того мягкого и вопрошающего, к которому привыкли духи. Это был приказ. Приказ реальности вернуться на свое место. Лань Ванцзи сидел на коленях прямо в грязи, перед ним лежал Ванцзи. Его пальцы летали по струнам, извлекая мелодию, которая буквально разрывала черную завесу. Каждая нота была ударом молота по стеклянному куполу безумия, в котором заперся Вэй Ин. — Смотри на меня! — снова приказал Лань Ванцзи. Его голос сорвался, в нем прозвучала такая неприкрытая, первобытная боль, что Вэй Усянь невольно вскинул голову. Дымка на мгновение расступилась. Вэй Ин увидел Лань Ванцзи. Его лобная лента съехала, лицо было бледным, как у покойника, а из кончиков пальцев, которыми он так яростно бил по струнам, сочилась кровь. Он отдавал всю свою энергию, до последней капли, чтобы удержать Вэй Усяня в этом мире. Вэй Ин судорожно вдохнул воздух — настоящий, холодный воздух Гусу, а не смрад разложения. Мир качнулся и начал обретать четкость. — Лань Чжань... — выдохнул он. С последним, оглушительным аккордом черная дымка лопнула, разлетевшись клочьями тумана, который тут же растаял под первыми лучами солнца, пробившимися сквозь кроны. Тишина, наступившая после, была почти болезненной. Вэй Усянь рухнул на колени, содрогаясь всем телом. Его лоб коснулся влажной земли. Он чувствовал себя так, будто его пропустили через жернова. — Это... это было... — он не мог подобрать слов. Лань Ванцзи тяжело дышал. Он не сразу убрал руки со струн, его пальцы всё еще мелко дрожали. Он медленно поднялся, подошел к Вэй Усяню и опустился рядом. Он не пытался его обнять — он знал, что сейчас любое прикосновение будет воспринято как нападение. Он просто сел рядом, закрывая его своей тенью. — Это было Эхо, — тихо сказал Лань Ванцзи. — Оно питается тем, что ты хочешь забыть. Вэй Усянь медленно поднял голову. Его взгляд упал на окровавленные пальцы Лань Чжаня. В груди что-то болезненно кольнуло. Это было чувство, которое он не испытывал очень давно — чистая, ничем не замутненная благодарность. Этот человек, которого он считал своим врагом, своим вечным судьей, только что буквально вытащил его из пасти безумия, не щадя себя. — Спасибо, — прошептал Вэй Ин. Слово далось ему с трудом, оно казалось чужим на его языке. — Ты... ты действительно спас меня, Лань Чжань. Лань Ванцзи прикрыл глаза, и на мгновение его лицо осветилось чем-то, похожим на облегчение. — Однажды ты сказал:Между нами не должно быть " спасибо и прости". Тебе не за что меня благодарить. Вэй Усянь тяжело дыша ухмыльнулся. — Я кажется уже слышал эти слова, но не помню от кого, — он сел на колени и выпрямил спину, стараясь вдохнуть как можно больше свежего воздуха. Но как только это мгновение слабости прошло, Вэй Усянь почувствовал, как внутри него снова воздвигаются стены. Благодарность — это долг. А долг — это зависимость. Он посмотрел на Лань Ванцзи уже не с нежностью, а с новой, еще более глубокой настороженностью. «Зачем он это делает? — билась в голове холодная мысль. — Никто не жертвует собой ради Старейшины Илина просто так. Может, я нужен ему для какой-то цели? Может, я — его способ искупить какую-то свою вину, о которой я не знаю? Или он просто хочет, чтобы я чувствовал себя обязанным ему до конца дней?» Он рывком поднялся, отряхивая одежду. Его движения были резкими, нервными. — Ладно, Ханьгуан-цзюнь. Ты победил. Твоя магия сильнее моих кошмаров. Можем возвращаться в твою стерильную обитель. Лань Ванцзи встал следом. Он видел эту перемену — как теплый свет в глазах Вэй Ина сменился колючим льдом подозрения. Это ранило его сильнее, чем дисциплинарный кнут, но он лишь молча подобрал Чэньцин и протянул её Вэй Усяню. — Идем, — коротко бросил Лань Ванцзи. Путь назад в Цзинши прошел в молчании. Вэй Усянь шел на шаг позади, внимательно следя за каждым движением Лань Ванцзи. Он анализировал его походку, положение его рук, то, как он поворачивал голову. Он искал фальшь. Он искал тот самый момент, когда маска «доброго спасителя» спадет. Когда они вошли в жилую часть ордена, им навстречу снова вышли адепты. Вэй Усянь инстинктивно сжал Чэньцин. Он видел Лань Сычжуя, который смотрел на него с такой надеждой и тревогой, что Вэй Ину захотелось закричать. «Не смотри на меня так! — думал он. — Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Я — чудовище, которое едва не убило вас всех пять минут назад в своей голове!» — Ханьгуан-цзюнь! Учитель Вэй! — Сычжуй подбежал к ним, его лицо было бледным. — Мы слышали звуки гуциня... что-то случилось? Лань Ванцзи едва заметно покачал заголовком. — Всё в порядке. Вэй Ину нужно отдохнуть. Принеси горячей воды и целебный отвар. — Слушаюсь! — юноша поклонился и умчался, едва не столкнувшись с Цзинь Лином, который стоял поодаль, скрестив руки на груди. Вэй Усянь посмотрел на Цзинь Лина. Сын Шицзе. Тот, кто должен был ненавидеть его до конца дней. Но мальчик лишь отвел взгляд, в котором читалось странное сочетание обиды и облегчения. — Глупые дети, — пробормотал Вэй Усянь так, чтобы его слышал только Лань Ванцзи. — Они не понимают, с кем играют. Ты прикармливаешь волка, Лань Чжань. Однажды он укусит. — Это не волк, — ответил Лань Ванцзи, глядя ему прямо в глаза. — Это человек, который был потерян и нашелся. В Цзинши Вэй Усянь сразу же забился в самый дальний угол, на широкий топчан. Он чувствовал себя выжатым лимоном, но сон не шел. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел окровавленную спину Лань Ванцзи и его израненные пальцы. «Это не может быть правдой, — убеждал он себя. — Это слишком идеально. Слишком... благородно. Возможно, я нахожусь под воздействием какого-то мощного заклинания иллюзии, которое длится уже несколько дней. Может, я всё еще на горе Луаньцзан, умираю в бреду, и мой мозг рисует мне то, чего я всегда втайне хотел — понимания и прощения от Лань Чжаня?» Эта мысль показалась ему самой логичной. Если это предсмертное видение, то всё встает на свои места. Поэтому Лань Чжань такой добрый. Поэтому дети такие ласковые. Это просто его личный рай перед вечным адом. Он начал осматривать свое новое тело. Мо Сюаньюй. Оно было молодым, гибким, но удивительно чистым. Вэй Ин ожидал увидеть шрамы — следы войны, следы падения на горе Луаньцзан, следы того ужаса, который он помнил. Но кожа была безупречной. Ни одного пореза, ни одного старого шрама от тренировок в Пристани Лотоса. Даже его руки — пальцы были тонкими и мягкими, а не мозолистыми от тетивы лука и меча. — Это тело... оно как чистый лист, — пробормотал он, разглядывая ладони. — Лань Чжань, ты уверен, что это не морок? У меня не может быть такого тела. Я был весь в шрамах. — Мо Сюаньюй отдал тебе свое тело через ритуал пожертвования, — ответил Лань Ванцзи, присаживаясь к столу, чтобы обработать свои раненые пальцы. — Твое прежнее тело... было уничтожено. Вэй Усянь усмехнулся, но в смехе не было веселья. — Уничтожено. Да, я помню. Я сам об этом позаботился. Значит, этот Мо Сюаньюй был либо святым, либо безумцем, раз решил вытащить меня из ада. И где же его «цена»? Обычно такие ритуалы оставляют метки. Порезы на руках, печати на душе... Он начал задирать рукава, осматривать шею, живот. Ничего. Кожа была ровной и бледной. — Где шрамы, Лань Чжань? Где доказательства того, что я ему что-то должен? Лань Ванцзи отложил бинт.Его лицо стало серьезным. — Ритуал пожертвования телом был завершен уже давно. Он требовал... завершения и ты выполнил его условия. — Завершения чего? — Вэй Ин прищурился. — Завершение жизни его родных, — тихо сказал Лань Ванцзи. — Он отдал тело условием убийства. Вероятно, его собственная воля была слишком слаба, чтобы удерживать шрамы от порезов. Но... — Лань Ванцзи помедлил. — Есть кое-что другое. Вэй Усянь замер. Настороженность вспыхнула в нем с новой силой. — Что? Говори. — Сосредоточься на своем золотом ядре, — произнес Лань Ванцзи. Вэй Усянь замер. Золотое ядро? Эта тема была для него самой болезненной раной. Он помнил пустоту в своей груди. Помнил тот ледяной холод, который поселился там после того, как он отдал свое ядро Цзян Чэну. Он жил без него годами, заменяя светлую энергию темной обидой и флейтой. — У меня нет ядра, — отрезал он, его голос стал жестким. — Ты теперь это прекрасно знаешь. Мы из-за этого и ругались всё время. Ты называл мой путь «порчей», потому что я не мог больше следовать твоему. — Проверь, — настаивал Лань Ванцзи. Вэй Усянь, фыркнув, закрыл глаза. Он ожидал почувствовать привычную черную дыру, холодный сквозняк в духовных каналах. Но как только он направил сознание внутрь, он застыл на месте. В центре его нижнего даньтяня что-то было. Это не был мощный, ревущий океан энергии, какой был у него в юности. Это был крошечный, едва заметный огонек. Тонкая, мерцающая золотая нить, которая пульсировала в такт его сердцу. Она была слабой, почти призрачной, но она была теплой. Вэй Усянь распахнул глаза. Его лицо побледнело. — Чье это? — выдохнул он, хватаясь за грудь. — Чье ядро ты в меня засунул, Лань Чжань?! Он отшатнулся к стене, глядя на Лань Ванцзи с ужасом. — Это какая-то ваша новая техника? Пересадка ядер? Ты нашел свитки Вэнь Цин? Ты убил кого-то, чтобы я снова стал «правильным» заклинателем? Чтобы я перестал использовать тьму?! — Нет! — голос Лань Ванцзи был подобен удару гонга. Он встал, его глаза горели праведным гневом, смешанным с болью. — Вэй Ин, как ты можешь так думать? — А как мне еще думать?! — закричал Вэй Усянь. — Я знаю, что ядро не может появиться из ниоткуда! Я отдал свое! Оно ушло! И теперь я просыпаюсь в чужом теле, и в нем есть золото! Это не мое! Я не хочу чужого! Я не хочу быть обязанным тебе еще и этим! Лань Ванцзи сделал шаг к нему, и в этот раз Вэй Усянь не смог убежать — он уперся спиной в книжную полку. Лань Чжань взял его за плечи, и его руки были горячими, почти обжигающими. — Послушай меня. Это ядро Мо Сюаньюя. Оно было ничтожно малым, почти разрушенным от издевательств и застоя. Но когда твоя душа вошла в это тело, она начала его питать. То, что ты чувствуешь — это не чужой дар. Это твоя собственная воля к жизни, принявшая форму через остатки его сил. Оно твое, Вэй Ин. Оно растет вместе с тобой. Вэй Усянь тяжело дышал, глядя в золотистые глаза напротив. В них было столько искренности, что она пугала его больше, чем любая ложь. — Твое... — повторил он. — Мое? — Да. Ты больше не пуст. Вэй Ин медленно опустил руки. Тепло внутри него продолжало пульсировать. Это не было похоже на захват или контроль. Это было похоже на робкое обещание. Но даже это открытие не принесло ему покоя. — Даже если так... — прошептал он, отворачиваясь. — Зачем ты мне это говоришь? Чтобы я стал послушным? Чтобы я пошел в библиотеку переписывать правила? Если ты думаешь, что наличие ядра сделает меня «твоим» Вэй Ином, тем мальчишкой из Пристани Лотоса, то ты ошибаешься. Тот мальчик умер на горе Луаньцзан. — Я знаю, — тихо ответил Лань Ванцзи, отпуская его плечи. — Тот мальчик не вернулся бы. Но человек, который стоит передо мной... он заслуживает шанса быть собой. Без боли. Без холода в груди. Вэй Усянь молчал. Он чувствовал себя так, будто его раздели догола и выставили на мороз. Вся его настороженность, вся его ненависть к миру — это были его доспехи. А Лань Ванцзи слой за слоем снимал их, не оставляя ничего взамен. — Я не верю тебе, Лань Чжань, — сказал он наконец, глядя в окно на заснеженные вершины гор. — Ты слишком добр. Это подозрительно. Люди не ждут тринадцать лет, чтобы просто «дать шанс». Чего ты хочешь на самом деле? Лань Ванцзи вернулся к столу. Он начал перевязывать свои пальцы, его движения были четкими и спокойными. — Чтобы ты поел. И отдохнул. — И всё? — Вэй Усянь недоверчиво хмыкнул. — Никаких клятв верности ордену Лань? Никаких обещаний никогда больше не касаться флейты? — Играй, — сказал Лань Ванцзи. — Но играй для меня. Это была странная фраза. Она звучала почти как приказ, но в ней не было давления. Скорее, просьба. Вэй Усянь посмотрел на Чэньцин, лежащую на кровати. Флейта, инструмент тьмы. И золотое ядро внутри него. Два полюса, которые не должны были сойтись. «Он хочет контролировать мою музыку, — подумал Вэй Ин. — Вот его цена. Он хочет быть тем, кто направляет мою силу». Эта мысль немного успокоила его. В ней была логика. Контроль — это то, что Лань Ванцзи понимал лучше всего. Если он хочет быть его куратором, его надсмотрщиком, то это Вэй Усянь мог понять. Это вписывалось в его картину мира. — Хорошо, Ханьгуан-цзюнь, — сказал он, усаживаясь на подоконник. — Я буду играть для тебя. Но не надейся, что я буду играть твои заунывные песни. *** Когда Сычжуй принес отвар, Вэй Усянь принял чашу, но не стал пить. Он дождался, пока юноша выйдет, и внимательно изучил жидкость. Запах трав был настоящим, но кто знает, какие секретные составы хранят Лани? — Пей, — сказал Лань Ванцзи, садясь за стол. — Это поможет восстановить силы. — После тебя, — Вэй Усянь протянул ему чашу с вызывающей улыбкой. — Ханьгуан-цзюнь, ты ведь не откажешь раненому другу в такой маленькой просьбе? Проверь, нет ли там... излишней горечи. Лань Ванцзи молча взял чашу, отпил глоток и вернул её. В его взгляде не было обиды, только бесконечное, глубокое терпение. Это терпение бесило Вэй Усяня больше всего. Он хотел, чтобы Лань Чжань сорвался. Чтобы он накричал на него, ударил, запер в кандалы — тогда бы всё стало на свои места. Тогда бы мир снова стал понятным и предсказуемым. Но Лань Ванцзи оставался незыблемым. Вечером к ним зашел Лань Сичэнь. Его присутствие всегда вносило в комнату атмосферу покоя, но для Вэй Усяня это было лишь еще одним слоем лжи. — Как вы себя чувствуете, молодой господин Вэй? — спросил Сичэнь, мягко улыбаясь. Вэй Усянь сидел, подтянув колени к подбородку. — Прекрасно, Цзэу-цзюнь. Ваша обитель — просто чудо. Тихо, мирно... правда, иногда нападают призраки прошлого, но ваш брат отлично с ними справляется. Скажите, — он прищурился, — сколько еще вы собираетесь разыгрывать этот спектакль? Улыбка Сичэня не дрогнула, но в глазах появилось сочувствие. — Это не спектакль. Я понимаю, что ваше доверие было подорвано многими событиями. Но здесь вам ничего не угрожает. — Ничего, кроме потери самого себя, — отрезал Вэй Усянь. — Вы все смотрите на меня так, будто я — хрупкая ваза, которую вы только что склеили. Но я — не ваза. Я — порох. И если вы будете держать меня слишком близко к огню вашего «милосердия», я взорвусь. — Мы не боимся огня, — тихо сказал Лань Сичэнь, бросая взгляд на брата. — Мы слишком долго жили в холоде. Когда Сичэнь ушел, Вэй Усянь долго смотрел на дверь. — Он всегда был таким краснобаем? — спросил он Лань Ванцзи. — Или это тоже часть твоего нового мира? — Брат всегда говорит то, что думает, — последовал ответ. Когда Лань Сычжуй принес ужин, Вэй Усянь внимательно следил за мальчиком. — Эй, малыш, — окликнул он его, когда тот уже собирался уходить. Сычжуй замер, почтительно поклонившись. — Да, учитель Вэй? — Ты ведь один из лучших учеников Лань Чжаня, верно? — Вэй Ин прищурился. — Скажи мне, он часто наказывает вас? Ну, там, за неправильное дыхание или лишнюю улыбку? Сычжуй улыбнулся — мягко, тепло, и в этой улыбке снова мелькнуло что-то такое знакомое, от чего у Вэй Усяня защемило в груди. — Ханьгуан-цзюнь строг, но справедлив. Он научил нас, что правила существуют для защиты, а не для угнетения. И он никогда не наказывает без причины. — А меня? — Вэй Усянь подался вперед. — Если я нарушу правило... скажем, принесу вино в Облачные Глубины. Он меня ударит кнутом? Так же, как его самого ударили? Сычжуй побледнел. Он быстро взглянул на Лань Ванцзи, который сидел за своим столом, не двигаясь. — Ханьгуан-цзюнь... он никогда больше не позволит кнуту коснуться вас, учитель Вэй. Никогда. Вэй Усянь откинулся назад. — Иди, мальчик. Ты слишком хорошо обучен. Твои ответы слишком идеальны. Когда Сычжуй ушел, Вэй Ин посмотрел на Лань Ванцзи. — Ты промыл им мозги, Лань Чжань. Они смотрят на тебя как на бога. И на меня — как на твоего любимого питомца. Лань Ванцзи отложил книгу. — Они смотрят на тебя как на человека, который спас их в Моцзячжуан. И в лесу. Они помнят твою доброту, даже если ты сам её забыл. — Мою доброту?! — Вэй Усянь расхохотался. — Я — Старейшина Илин! Я — воплощение тьмы! Какая к черту доброта? — Та, что заставила тебя защитить детей, когда на них напала нечисть, — спокойно ответил Лань Ванцзи. — Память может исчезнуть, Вэй Ин. Но сердце остается прежним. Вэй Усянь замолчал. Он взял палочки и начал ковыряться в еде, чувствуя себя ужасно неуютно. Ему хотелось сбежать. Ему хотелось найти Цзян Чэна и заставить его кричать на него, ненавидеть его — лишь бы не чувствовать этого удушающего принятия. Вечер прошел в тяжелом, напряженном молчании. Вэй Усянь то и дело прислушивался к шорохам за дверью. Ему казалось, что там стоят стражники. Ему казалось, что Лань Сичэнь за углом обсуждает, как лучше «использовать» возвращенного Старейшину Илина. Ночью, когда Облачные Глубины погрузились в глубокий сон, Вэй Усянь лежал на своей постели, уставившись во тьму. Золотая нить в его груди продолжала мерцать. Это было доказательство. Но доказательство чего? Его вины или его шанса? Он слышал ровное дыхание Лань Ванцзи на соседней кровати. Он знал, что тот не спит по-настоящему. Он всегда на страже. «Завтра я уйду, — решил Вэй Усянь. — Я найду способ выбраться из этого Гусу. Я должен увидеть Пристань Лотоса. Я должен увидеть правду своими глазами, а не через призму твоих шрамов и твоих добрых слов, Лань Чжань». Но где-то в глубине души, там, где теперь робко грелось новое золотое ядро, он знал, что уже не сможет просто уйти. Дитя Забвения всё еще шептало в углах комнаты, напоминая о том, что тьма никуда не делась. Она просто ждет своего часа. И, возможно, Лань Ванцзи — единственный, кто действительно стоит между ним и бездной. — Лань Чжань, — позвал он тихо, почти не надеясь на ответ. — Хм? — Ты ведь знаешь, что я тебе всё еще не верю? — Знаю. — И что я, скорее всего, всё испорчу? Как и в прошлый раз? — Не испортишь. — Почему ты так уверен? В темноте послышался шорох ткани — Лань Ванцзи повернулся на бок, лицом к нему. — Потому что в этот раз ты не один. Вэй Усянь закрыл глаза, чувствуя, как по щеке катится непрошеная слеза. — Ты невыносим, Ханьгуан-цзюнь. Просто невыносим. Он заснул под утро, и в его сне не было крови. Только бесконечный бамбуковый лес и тихая мелодия гуциня, которая звала его по имени, не давая потеряться в тумане.