Дитя забвения

Ночь после первого дня собрания была удушливой. Несмотря на прохладу горного воздуха, Вэй Усянь чувствовал, как стены Цзинши давят на него, словно крышка гроба. Он не мог забыть те взгляды, которые ловил на себе в зале: ненависть, страх, любопытство — и самое невыносимое — жалость. Но больше всего его тревожило собственное состояние. Тот «локватный» инцидент с Лань Чжанем выбил его из колеи. Впервые за две недели его настороженность дала трещину, пропустив внутрь странное, пугающее тепло. Утром, когда солнце еще не успело разогнать туман над Облачными Глубинами, в Цзинши вошел человек, которого Вэй Усянь помнил как самого большого бездельника в мире. Не Хуайсан выглядел так, будто тринадцать лет прошли мимо него, не оставив ни единой морщины. Те же расшитые шелком одежды цвета спелой пшеницы, тот же веер с изящным рисунком, то же выражение лица, говорящее: «Я ничего не знаю, я просто здесь мимо проходил». Но глаза... в глубине его зрачков Вэй Усянь заметил что-то новое. Острый, холодный блеск, который Хуайсан тут же спрятал за веером. — Вэй-сюн! — воскликнул Не Хуайсан, и его голос дрогнул от искреннего (или очень хорошо сыгранного) волнения. — О, небо, это действительно ты! Я не верил слухам, пока не увидел тебя вчера в зале. Ты... ты так изменился, но всё же это ты! Вэй Усянь сидел на топчане, скрестив ноги. Его рука привычно лежала на Чэньцин. — Не-сюн, — протянул он, прищурившись. — Помнишь, как ты прятал порнографические картинки в рукаве во время уроков Лань Цижэня? Хуайсан замер, его веер затрепетал. Он бросил быстрый взгляд на Лань Ванцзи, который стоял у окна, неподвижный и суровый. — Вэй-сюн, ну зачем же так сразу... — пробормотал он, краснея. — Столько лет прошло, а ты всё о том же. Но это хороший знак! Значит, что-то ты всё-таки помнишь. Лань Сичэнь, стоявший рядом с братом, сделал шаг вперед. — Глава Ордена Не, мы позвали вас, потому что традиционные методы нашего ордена не помогли. Проклятие «Эха Забвения» слишком глубоко укоренилось. Ванцзи и я... мы в тупике. Не Хуайсан сложил веер и стал необычайно серьезным. Он подошел к Вэй Усяню, осторожно, словно к раненому тигру, и начал обходить его кругом. — Эхо Забвения — коварная штука, — пробормотал он. — Оно питается логикой и дисциплиной. Чем сильнее вы пытаетесь его «вылечить» с помощью правильных ритуалов, тем сильнее оно сопротивляется. Оно как узел: если тянуть за концы, он затянется намертво. Чтобы его развязать, нужно действовать иррационально. — И что ты предлагаешь? — буркнул Вэй Усянь. — Еще один сеанс пыток под названием «вспомни всё»? — Нет-нет, — Хуайсан замахал руками. — У меня есть пара идей. Видите ли, память — это не только картинки в голове. Это чувства. Запахи. Звуки, которые не связаны с боем или медитацией. У меня есть кое-что, что может сработать. Идея первая: Рисунок юности Хуайсан вытащил из рукава старый, потрепанный свиток. Он разложил его на столе перед Вэй Усянем. Это был рисунок тушью — быстрые, живые штрихи. На нем были изображены трое юношей на берегу озера. Один ловил рыбу, другой пытался поджечь чей-то подол, а третий — явно Лань Ванцзи — стоял поодаль с выражением глубочайшего неодобрения. — Помнишь этот день, Вэй-сюн? — мягко спросил Хуайсан. — Это был наш первый побег с занятий. Ты тогда украл лодку у адептов ордена Цзян. Вэй Усянь наклонился над рисунком. На мгновение в его глазах что-то вспыхнуло. Его пальцы коснулись изображения юного Лань Чжаня. Теплая волна прошла по его телу, золотое ядро в груди отозвалось тихой вибрацией. — Я... я помню это, — прошептал он. — Вода была такой синей. И Лань Чжань... он тогда действительно выглядел так, будто хотел меня придушить. Лань Ванцзи сделал непроизвольный шаг к нему, его дыхание перехватило. Казалось, морок вот-вот падет. Но в ту же секунду черная дымка, невидимая для остальных, но осязаемая для Вэй Ина, окутала рисунок. Картинка начала искажаться. Лица друзей превратились в черепа, синяя вода — в кровь. Вэй Усянь вскрикнул и отшатнулся, опрокидывая стул. — Нет! Уберите это! — Он закрыл лицо руками. — Это ложь! Всё это ложь! Хуайсан быстро свернул свиток, его лицо было бледным. — Проклятие защищается, — констатировал он. — Оно искажает положительные образы. Значит, визуальные триггеры не подходят. Идея вторая: Вкус дома — Хорошо, — Хуайсан не сдавался. — Если глаза обманывают, попробуем вкус. Вэй-сюн, ты всегда говорил, что еда в Гусу — это наказание небес. Я привез с собой кое-что из Юньмэна. Он достал небольшую коробочку. Внутри были семена лотоса и сушеное мясо с невероятным количеством красного перца. Запах специй мгновенно заполнил комнату, перебивая аромат сандала. Вэй Усянь, всё еще дрожа после первой попытки, недоверчиво посмотрел на угощение. — Из Юньмэна? — он взял один кусочек мяса и осторожно положил в рот. Острота была обжигающей. Она ударила по рецепторам, заставляя глаза слезиться. На мгновение он действительно почувствовал себя дома. Пристань Лотоса. Смех Шицзе. Жаркое солнце над озером. — Шицзе... — выдохнул он. Но стоило ему произнести это имя, как вкус во рту изменился. Острота превратилась в горечь гнили. Он почувствовал вкус пепла и железа. Его стошнило прямо на пол. — Хватит! — закричал Лань Ванцзи, подбегая к нему и прижимая его голову к своей груди. — Довольно! Хуайсан, прекрати это! Ему больно! Хуайсан стоял, опустив веер, его руки мелко дрожали. — Я... я не знал, что проклятие настолько агрессивно. Оно блокирует любые пути к радости. Оно буквально выжигает память, оставляя только боль. Лань Сичэнь тяжело опустился в кресло. — Значит, и твои идеи не сработали. — Я... мне нужно подумать, — пробормотал Хуайсан, пятясь к двери. — Я посмотрю свои записи еще раз. Но, боюсь, Вэй-сюн прав. Он сам не дает себе вспомнить. Его душа выбрала это забытье как единственный способ выжить. Весь остаток дня Вэй Усянь пролежал на кровати, отвернувшись к стене. Он не реагировал ни на слова Ванцзи, ни на попытки Сычжуя зайти и принести чай. Внутри него бушевала буря. Он злился на Хуайсана за то, что тот пытался «взломать» его. Он злился на Ланей за их вечное спасательство. Но больше всего он злился на себя за то, что в те редкие секунды, когда память возвращалась, он чувствовал себя по-настоящему счастливым — и эта потеря счастья ранила сильнее, чем сама тьма. Наступил вечер. Лань Ванцзи не уходил из Цзинши. Он сидел в углу, занимаясь каллиграфией, но Вэй Усянь видел, что его рука не движется. — Почему ты не бросишь это, Лань Чжань? — тихо спросил Вэй Ин, не оборачиваясь. — Что именно? — отозвался Ванцзи. — Пытаться вернуть меня. Ты ведь видишь: ничего не помогает. Ритуалы, свитки, даже твой друг Не... всё бесполезно. Может, тот Вэй Усянь, которого ты знал, просто решил окончательно уйти? Может, это — его подарок мне? Чистое тело, чистый разум... ну, почти чистый. Лань Ванцзи отложил кисть. Он подошел к кровати и сел на край. — Ты думаешь, я ищу того, прежнего Вэй Ина? — Его голос был тихим, но в нем слышалась странная, пугающая глубина. Вэй Усянь повернулся и посмотрел на него. — А кого же еще? Ради кого ты терпишь мои выходки? Ради кого ты получал кнутом по спине? — Ради тебя, — ответил Лань Ванцзи, глядя ему прямо в глаза. — Того, кто здесь сейчас. Того, кто кормит кроликов. Того, кто рассказывает сказки детям. Того, кто бросил меня в воду несколько дней назад. Твоя память — это лишь часть тебя. Я ждал тринадцать лет не воспоминания. Я ждал живого человека. И ты здесь. Вэй Усянь замолчал. Его настороженность, которая две недели была его единственной опорой, вдруг показалась ему нелепой и тяжелой броней. Он чувствовал себя бесконечно разбитым. — Я боюсь, Лань Чжань, — прошептал он, и это было самое честное признание за всё время. — Я боюсь, что если я вспомню всё, я не смогу смотреть тебе в глаза. Цзян Чэн сказал... он сказал ужасные вещи. — Тебе не нужно помнить это сейчас, — Ванцзи осторожно коснулся его руки. — Просто будь здесь. Вэй Ин не отдернул руку. Он позволил пальцам Лань Чжаня сжаться на своих. Это было не соглашение, не мир, но это было начало чего-то, что не могло разрушить никакое «Эхо». Утро второго дня собрания началось с еще большего напряжения. Прибыли главы самых отдаленных кланов, и зал Облачных Глубин был набит битком. Воздух казался наэлектризованным — все ждали, когда Старейшина Илина снова что-то выкинет. Вэй Усянь вошел в зал, чувствуя себя так, будто он идет на плаху. Он был бледен, под глазами залегли тени от бессонной ночи, но его взгляд снова стал колючим. Он надел свою маску дерзости, чтобы никто не увидел, как он разбит внутри. — Смотри-ка, — прошептал кто-то в толпе. — Ханьгуан-цзюнь ведет его под локоть, словно невесту. — Так они вроде правда в месте, — вторил ему другой голос. Вэй Усянь скрипнул зубами и хотел было ответить что-то едкое, но рука Ванцзи на его предплечье сжалась чуть сильнее, предупреждая. Они заняли свои места. Собрание открыл Лань Сичэнь, пытаясь перевести обсуждение на вопросы обороны границ, но Главы Орденов не унимались. — Мы не можем обсуждать оборону, когда в центре нашего ордена находится угроза! — выкрикнул Глава Ордена Чжоу. — Посмотрите на него! Он даже не скрывает своего презрения! Почему он до сих пор не ответил за убийства в Безночном Городе? Лань Сичень встал, обращая на себя все внимание, поднимая руки в примирительно жесте и постарался вразумить этого старого человека. — Глава Ордена Чжоу, это уже пережиток прошлых лет.... Вэй Усянь не выдержал. Он вскочил, опрокидывая чашку с чаем. — А почему ВЫ не ответили за то, как подливали масла в огонь?! — крикнул он, указывая на Главу Чжоу. — Я помню твое лицо, Чжоу Юй! Ты стоял во втором ряду и подзуживал остальных! Тебе всегда не хватало таланта, так ты решил выделиться ненавистью? В зале поднялся невообразимый шум. Цзян Чэн сжал Саньду, Цзинь Лин вскочил, не зная, чью сторону принять. Глава Чжоу побагровел. — Ты смеешь обвинять меня?! Ты, убийца собственной сестры?! Мир перед глазами Вэй Усяня качнулся. «Убийца собственной сестры»... Эти слова ударили его под дых. Он потянулся к Чэньцин, его пальцы уже нащупали холодное дерево флейты... И тут он почувствовал, как кто-то мягко, но настойчиво потянул его за рукав, заставляя сесть обратно. Лань Ванцзи, сохранив выражение лица, достойное ледяной статуи, поставил перед Вэй Усянем тарелку с нежными, золотистыми пирожками из лепестков лотоса. — Вэй Ин. Попробуй это. Они еще теплые. — Лань Чжань, ты что, издеваешься?! — прошипел Вэй Усянь, пытаясь вырваться. — Он оскорбил меня! Он оскорбил Шицзе! — Ешь, — повторил Ванцзи. — Твой гнев — это то, чего он хочет. Не давай ему этой радости. Он взял один пирожок и буквально вложил его в руку Вэй Усяня. Зал снова замер в шоке. Глава Чжоу застыл с открытым ртом, не зная, как продолжать свою пафосную речь, когда его оппонента демонстративно кормят сладостями. Вэй Усянь посмотрел на пирожок, потом на застывшее лицо Ванцзи. В глазах Ханьгуан-цзюня он увидел то, что не видели остальные — мольбу. «Пожалуйста, не разрушай себя. Не давай тьме победить». Вэй Ин со злостью откусил кусок пирожка. — Вкусно, — буркнул он так громко, что его услышали в первых рядах. — Намного лучше, чем слушать ваши бредни, Глава Чжоу, Чжоу Юй. Продолжайте, не стесняйтесь, а я пока займусь едой. Лань Ванцзи, не меняясь в лице, подлил ему вина в чашу. — Еще? — Давай, — Вэй Усянь уже вошел в роль. Он развалился на подушках, демонстративно игнорируя взгляды старейшин. — А есть что-нибудь мясное? А то ваши Лани совсем меня голодом заморили. Лань Ванцзи тут же пододвинул к нему тарелку с вяленым мясом, которое он, очевидно, раздобыл специально для этого случая. Весь остаток заседания превратился в сюрреалистическое зрелище: главы орденов спорили о политике, а в центре зала Ханьгуан-цзюнь методично и заботливо откармливал Старейшину Илина, затыкая ему рот едой всякий раз, когда тот собирался вставить какое-нибудь едкое замечание. Цзян Чэн смотрел на это с выражением лица, будто он съел лимон. Его бесило это спокойствие Ланей. Его бесило, что Вэй Усянь, кажется, действительно нашел защиту там, где меньше всего ожидал. Не Хуайсан, сидевший поодаль, прикрывал лицо веером, но его глаза смеялись. Он видел, как Лань Ванцзи, ломая все правила приличия, создает вокруг Вэй Усяня кокон из простых, земных радостей, не давая проклятию зацепиться за гнев. Однако, когда собрание закончилось и залы опустели, Вэй Усянь почувствовал, как усталость накрывает его с головой. Эта игра в «нормальность» стоила ему огромных сил. — Ты долго сможешь это делать, Лань Чжань? — спросил он, когда они шли к Цзинши. — Затыкать мне рот едой перед всем миром? — Столько, сколько потребуется, — ответил Ванцзи. — Они завтра придут снова. И они будут злее. Сегодня ты их просто ошарашил, но завтра они подготовятся. — Я тоже подготовлюсь, — Лань Ванцзи остановился и посмотрел на него. — Вэй Ин, завтра последний день собрания. И Хуайсан сказал, что у него есть последняя идея. Самая рискованная. Вэй Усянь вздохнул, глядя на свои руки. — Хуайсан... Если он снова заставит меня есть острые семена или смотреть на картинки, я его сам придушу. — Он сказал, что это связано не с прошлым, а с будущим, — тихо добавил Ванцзи. — Он хочет, чтобы ты сыграл на Чэньцин. Не для тьмы, а для... — Для чего? — Для меня. Вэй Усянь замер. Чэньцин. Его флейта, голос его боли. Сыграть для Лань Чжаня? — Я не умею играть ничего, кроме марша мертвецов, ты же знаешь, — прошептал он. — Ты умеешь, — Лань Ванцзи коснулся его плеча. — Ты просто забыл мелодию. Но она внутри тебя. И Хуайсан считает, что если ты сыграешь её сам, без принуждения, проклятие не сможет её исказить. Вэй Усянь посмотрел на заходящее солнце. Завтра всё должно было решиться. Либо он вспомнит, кто он такой, либо навсегда останется этой странной тенью самого себя, которую Лань Ванцзи так отчаянно пытается удержать. — Ладно, — сказал он. — Пусть Хуайсан готовит свой веер. Завтра я сыграю. Но если у меня из ушей пойдет кровь, Лань Чжань... ты будешь обязан кормить меня локватами до конца моих дней. — Обещаю, — серьезно ответил Лань Ванцзи. Вэй Усянь впервые за всё время улыбнулся — не дерзко, не зло, а просто... как Вэй Ин. И на мгновение «Дитя Забвения» в его голове умолкло, отступив перед этой тихой, хрупкой надеждой.