Тишина в эфире

Чонгук нервно перебирал пальцами провод наушников, чувствуя, как под ладонями скапливается липкий пот. В радиорубке стояла такая тишина, что он слышал собственное сердцебиение — частое, бьющееся в унисон с помехами в эфире. Чтобы хоть как-то унять дрожь, он вытащил из нагрудного кармана старый, сточенный почти до основания карандаш. Тот самый, которым он записывал свои первые учебные радиограммы. На деревянном корпусе карандаша остались следы его зубов — привычка грызть его в моменты крайнего волнения никуда не делась даже здесь, на войне. Чонгук прикрыл глаза, представляя, как где-то там, в темноте чужого города, «ветер» сейчас так же сжимает в руках свою рацию. Они были связаны этим тонким, невидимым электрическим шнуром, и Чонгук до боли в челюсти боялся, что эта нить оборвётся, оставив его в абсолютном, беспросветном вакууме. Ожидание рассвета было мучительным. Противник затих, и эта тишина пугала сильнее обстрела. Чтобы не провалиться в сон и не сойти с ума от близости смерти, Ветер снова нажал на тангенту. — Спутник... ты здесь? — тихо позвал он. — На связи, Ветер, — мгновенно отозвался Спутник. — Почему не спишь? Тебе нужно беречь силы. — В таком месте не спят. Расскажи мне что-нибудь. О доме. О Тэгу или Сеуле... о чём угодно, где нет этого запаха пороха. Спутник замолчал на мгновение, и Ветер услышал, как тот глубоко вздохнул. — У меня в Пусане сейчас, наверное, море совсем синее. Мама всегда пекла рисовые пирожки с фасолью по выходным. Знаешь, такой запах... сладкий, до головокружения. Я мечтал, что после учебы пойду работать в газету, буду писать о культуре. А теперь пишу только цифры в журнал радиограмм. А ты? Что ты будешь делать, когда наступит тишина? — Я художник, Спутник, — Ветер горько усмехнулся, глядя на свои грязные пальцы. — Я напишу картину. Огромную. На ней будет только небо. Чистое, без единого следа от снаряда. И, может быть, я нарисую тебя, если когда-нибудь увижу. — Обещаю, Ветер. Мы обязательно встретимся в Пусане и съедим эти пирожки. Просто... просто вернись. Этот короткий момент нежности прервался резким звуком — где-то внизу захлопнулась дверца машины. Ветер мгновенно подобрался, его взгляд стал жестким. — Спутник, движение. Квадрат девять-двенадцать. Тяжёлые орудия. Записывай... — Ветер, повторите последнюю цифру, — голос Спутника снова стал официально-напряженным. — Девять-двенадцать — это жилой массив. Там не может быть батарей. Вы ошиблись, проверьте ориентиры! — Да что ты понимаешь из своего бункер — прошипел Ветер, чувствуя, как страх снова превращается в ярость. — Я их глазами вижу! Они выкатывают пушки прямо к домам! Пиши, что говорят, и не спорь, махотка! — Сам ты... — Спутник запнулся, но тут же перешёл на деловой тон. — Принял девять-двенадцать. Передаю. Но если ты ошибся, последствия будут на тебе. Спустя минуты воздух разорвало. Снаряды своих гаубиц летели с визгом. — Попадание! Прямое! — выкрикнул Ветер. Но радость была короткой. В наушниках нарастал свист пеленгатора. — Ветер! — Спутник вдруг вскрикнул, отбросив позывные. — Бросай рацию! Они тебя засекли! Уходи, пожалуйста, уходи сейчас же! Я больше не буду спорить, только живи! Снизу донёсся топот сапог. Ветер посмотрел на тяжёлую рацию. — Спутник, они здесь. Я подорву её. Иначе они найдут штаб. — Нет! Ты не успеешь! — Спутник в штабе зарыдал. Ветер выдернул чеку. — Извини, Спутник. Сегодня в эфире слишком много шума. Взрыв. Темнота. И тишина.