Тишина в эфире

В радиорубке штаба Спутник сидел, не шевелясь, уже три часа. Он всё ещё прижимал наушники к голове, хотя от давления кожа над ушами горела, а в самих ушах стоял издевательский шум пустоты. В голове прокручивались последние минуты. «Что ты понимаешь из своего бункера!» — слова Ветра жалили больнее пуль. Спутник до боли сжал кулаки. Он спорил с ним. Учил его, называл «ошибкой», когда тот рисковал жизнью. — Спутник, сдай смену, — тяжёлая рука старшего связиста легла на плечо. — Ты на ключе четырнадцать часов. Иди поспи. — Я спорил с ним, хён... — прошептал Спутник. — Он там умирал, а я читал ему устав. Спутник вышел из блиндажа. Снаружи было ослепительно яркое утро, но свет резал глаза, казался чужим. Он дошёл до края лагеря, опустился на землю и закрыл лицо руками. Пальцы дрожали. В ушах всё ещё стоял треск помех и собственный голос, холодный, официальный. «Что ты понимаешь из своего бункера!» — эти слова жгли изнутри. Он спорил с ним. Учил его. Называл «ошибкой», когда тот рисковал жизнью. Ветер был прав — он сидел в «бункере» и ничего не понимал А ведь Ветер был там. Один. В этом аду из огня и бетона. Спутник представил, как тот лежит под завалами, придавленный балкой, как пытается дышать в этой пыли. Сердце пропустило удар. Жив ли он? Или сейчас он слышит лишь тишину? В это же время, в сотнях метров от него, из-под горы битого кирпича высунулась рука. Пальцы были в крови и пыли. Ветер закашлялся, выплёвывая кровь и известь. Плечо разрывало от боли, но он не чувствовал ничего, кроме звенящей пустоты в эфире. Он посмотрел на расплавленный остов рации — всё, что осталось от его связи с миром. — Махотка... — прохрипел он, вспоминая голос, который так смешно сердился на него. Голос, который сейчас, возможно, проклинал его за безрассудство. — Слышишь? Я живой... Только не молчи там.