Сфера

Десять черных фигур выпрыгнули на землю из блестящих перигеев (Индивидуализированная аэродинамическая единица резонансно-векторного боя ИАЕ-РВБ-Σ/27 серии «Перигей») — машин одновременно элегантных и устрашающих. В клубах выхлопов они двинулись навстречу Марцу III Гуэрде, и сами элегантные и устрашающие в черных летных комбинезонах с пламенными полосами красного, оранжевого и желтого. Тот, что шел чуть впереди, снял шлем, чтобы поприветствовать командира — да снял не просто так, а каким-то необычайно залихватским движением, от которого Найлу стало неловко. Он сразу же обратил внимание, что предводитель аэристов явно из Тысячи Рук; верно, правду говорят, что в аэрах подняться легче, чем в других корпусах. «Потому что мрут они как мухи», — добавил про себя Найл с непонятной ему самому мстительностью. — Брат декадарх, — кивнул аэристу Марц Гуэрде. — Лгать не стану, вы отрада для усталых глаз. Аэрист улыбнулся ему ослепительной улыбкой — тем ослепительнее, что его белые зубы оттеняла темная, намного темнее, чем у Найла, кожа. — Только не слишком привыкай к виду, брат факельщик, — сказал он, с веселостью глядя на Гуэрде снизу вверх — аэрист был на голову ниже высокого ратибора, — мы одной ногой здесь, другой там. Без продыху спасаем ваши пылеглотские задницы по всей великой Сфере. Совершенно внезапно, как будто кто-то одним глотком осушил чашу, погода переменилась. Каждый день солнце поднималось на ясное, по-весеннему светло-голубое небо — только тут Найл осознал, как давно не видел солнца, с самой базы под Перенгой (Перенгой Благоденственной, не Вознесенной). Его соратники, прежде замерзавшие в промокшем насквозь, неимоверно тяжелом от влаги зимнем облачении, теперь потели, когда им приходилось-таки надевать шлемы с подшлемниками. Осточертевшая траншея осталась позади. Они продвигались — спасибо Господи, они продвигались вперед, вопя и улюлюкая как дурни, когда над ними с остервенелым свистом проносились перигеи, великолепные в своей хищной красоте. Перигеи фасонили, поворачивались в воздухе, отчего их черные гладкие бока переливались на солнце фиолетовым, формировали то клин, то пеленг, то диагональ, а то вдруг падали до того низко, что в первые разы Найловы соратники пугались, что их задавит, и разбегались как зайцы. — Куда припустили, лопушки? — обругал их тогда ратибор. — Аэры хохочут там над вами, простофилями, — но и сам смешливо щурился, ничуть не сердясь на выходки аэристов. Всей дружиной теперь командовал Гуэрде. Найл испытывал гордость — пусть, конечно, их командир всего лишь временно исполняющий обязанности, а все равно, думалось Найлу, этот пост был куда больше к лицу человеку его достоинств. Благодаря своему происхождению Марц Гуэрде и принял командование над дружиной: из всех братьев он единственный мог похвастаться тивитской кровью. Найл чувствовал себя так, будто и сам возвысился, — уже не просто вшивый протостат, а… Найл тщился подобрать подходящее слово. Поверенный? Приближенный? Конечно, эти слова заходят слишком далеко, он даже в мыслях не осмелился бы назваться кем-то подобным. Заставь его объяснять вслух, Найл не сумел бы; но все же он угадывал — по тону голоса, по взгляду, по выбору фраз — что он наконец заслужил доверие Марца Гуэрде. Пусть Найл и не мог доказать, что его догадка верна, он мог в точности назвать момент, когда все для него переменилось. Гуэрде был тогда с ними особенно суров — разумеется, справедливо; но хоть Найл умом и понимал, что заслужил эту суровость, ему было тяжко сносить резкие, а порой и унизительные, слова командира. Они уже отчаялись дождаться подмоги; устали, оголодали, промерзли, и каждое движение, каждая задача, даже каждая мысль давалась с трудом. В то утро Гуэрде отчитал Найла за неверно выставленные заграждения: «Только вчера закончили обучение — молоко на губах не обсохло — а уже базовые знания позабыли?! Позор, а не рать!» Вернее, отчитывал ратибор их всех, но вперил свои серо-стальные пронизывающие глаза в Найла, и тот чувствовал, что ратибор разочарован прежде всего в нем, протостате, не сумевшем организовать и направить своих полубратьев. Он хотел было возразить, что он, Найл, не проходил никакого обучения: с бойни в Хальдьобарресе — сразу протостатом в свежесформированную рать; но прикусил язык: Марц Гуэрде ждал от него результатов, а не оправданий. И все-таки как обидно ему тогда стало, как горько. Не хотел думать, что получил ни за что, а все же думал, когда с навернувшимися на глаза слезами переставлял заграждения, — и полубратья, как нарочно, делали все вкривь и вкось. Под конец еще и руку занозил. Побрел, как побитая собака, к дружинному лекарю, только чтобы выслушать от него шквал насмешек и брани: станет он еще на такую пустяковину антисептик тратить. Пошел назад. Стоявшие целыми днями сумерки перетекли в унылую бурую ночь, темноту которой не рассеивали редкие фонари. Смотря больше себе под ноги, чем по сторонам, Найл едва не натолкнулся на Гуэрде. У Найла душа ушла в пятки, а Гуэрде только рассмеялся. — Да что же ты постоянно мне в объятия бросаешься, мой протостат? — Он взглянул на пораненную руку Найла. — Что, зажилил лекарь антисептик? — Ничего, отец мой, пустяк, — пробормотал Найл. Гуэрде вытащил фляжку — не уродливую, с вмятинами, стандартную алюминиевую флягу, а плоскую посеребренную фляжку с золотым вензелем и искусно выгравированной фразой — Найл не успел разглядеть, что там написано. Осторожно взяв руку Найла своею рукой, Гуэрде плеснул ему на ладонь из фляжки. Найл дернулся — не столько от обжигающей боли, сколько от прикосновения. — Держи, держи так, — сказал Гуэрде; убрал фляжку и, вытащив баллончик защитного спрея, покрыл ранку мягкой и тягучей массой. — Что, не знал такой трюк? — усмехнулся он, не выпуская руки Найла из своей. — Не красней, сын мой. Получше любого пластыря будет, пусть только высохнет как следует. Жертвую своим личным достоянием, можно сказать. Что, думаешь, легко нашей братии раздобыть дельный защитный спрей? А и бес с ним, — добавил Гуэрде с этой своей односторонней улыбкой, — все одно мне пока не использовать его по назначению. И придется ли когда-нибудь? Вот прибьет меня в траншее безбожничьим снарядом, дурня бережливого, так и помру с нерастраченным спреем. Он наконец отпустил руку Найла, и Найл зачем-то обнял свою руку левой рукой. — Благодарю, отец командир. Кивнув ему, Марц Гуэрде повернулся было, чтобы уйти, но раздумал и приблизился, чтобы сказать тише — его магистральное произношение совершенно исчезло: — Ты на меня обиду не держи. Знаю, что распекаю тебя круче, чем твоих соратников, — но ты ведь им и не чета. Ты брат, принесший обеты, — с тебя и спрос велик. Ты мне здесь единственная опора. Понимаю, что жребий тебе выпал не из легких, — из приюта в хальдьобарресскую мясорубку, — но потому ты как никто другой знаешь, каково мне сейчас, после смерти моего однополчанина. И можешь мне поверить, воевода Тегреч — далеко не первый, кого я потерял. И теперь, шагая в полшаге от командира, глядя, как радостное весеннее солнце касается его светло-пепельных волос и обветренной кожи, Найл думал о том ночном разговоре, о фляге с гравировкой и серебряной пуговице, которую Марц Гуэрде хранил на груди, — и обо всех, кого они потеряли.