Сфера

Марц вышел из душа, поеживаясь от здешней искусственной прохлады, и обнаружил Рудзё сидящим на рундуке в изножье койки. Марц рассмеялся лающим смехом, скрывая испуг. — Твою же мать, Рудзё! Когда-нибудь тебя пристрелят из-за твоих сюрпризов. — Пристрелят? — Рудзё окинул тело Марца многозначительным взглядом. — И чем ты в меня собрался стрелять? Не удостоив его ответом, Марц пошел одеваться, зная, что Рудзё следит за каждым его движением — как наказанная собака, готовая вскочить виляя хвостом на первое же ласковое слово хозяина. Наконец Рудзё не выдержал и позвал: — Ты все еще на меня сердишься? — У тебя водный душ в каюте! — сказал Марц вместо ответа. — Мне говорят, что у капитула не хватает средств моим парням на сраные сапоги — а в твоей каюте водный душ! Рудзё прижал руку к груди с видом оскорбленной невинности. — О, нижайше прошу прощения, что эгоистично не хочу лишаться слоев кожи в дезинфекционном паре! Марц ничего не ответил — он придирчиво разглядывал свое облачение, которое достал из очистителя. — А, ебаный в рот, — пробормотал он, трогая ногтем неотстиравшееся пятно. Рудзё неслышно подошел к нему сзади и положил подбородок ему на плечо. — Что это? Дельта-два-топливо? — Если бы. Туземская кровь или что там у них. Мне как всегда везет: умудрился же безбожник подорваться прямо передо мной. — Уверен, деконтамин и трехчасовой цикл его возьмет. — Рудзё деликатно забрал облачение из рук Марца и принялся накладывать деконтаминный пластырь, как заботливая хозяйка. — Доблестный воин, вышел из жестокого сражения победителем, покрытый кровью своих врагов… Не надевая нижнее белье, Марц опустился на койку — такую широкую и мягкую, что назвать ее койкой язык не повернется — и, пошарив в настенном шкафчике, отыскал Рудзин портсигар, зажигалку и мундштук с золотым ободком. Мундштук он бросил обратно, а портсигар раскрыл, выудил душистую тонкую сигарку — тоже с золотым ободком — и с наслаждением закурил, наблюдая за Рудзё из-под полуприкрытых век. Внутреннее время на дромоне клонилось к ночи, и подсветка стала приглушенной, мягкой, приятной для глаз. — Тебе известно, из-за чего мои полезли в драку? — сказал Рудзё, не оборачиваясь. — Твои комедианты решили позабавить их шуткой про «Правда ли, что корабельный корпус делает из мальчишек мужчин?» — Рудзё фыркнул. — Это что же, дисциплина, включенная в ваш трехдневный курс подготовки? «Как оскорблять корабельщиков шутками, которым было сто лет в обед еще в прадедовы времена»? — Это называется классический юмор, — сказал Марц. — Надо заметить, не лишенный зерна истины. Рудзё закончил со стиркой и повернулся лицом к Марцу, склонив голову к плечу. — Ты больше на меня не сердишься, — произнес он тоном не вопроса, а осторожного утверждения. Марц улыбнулся ему сквозь завитки табачного дыма. Медленно, словно все еще боялся, что Марц его прогонит, Рудзё подошел и сел на пол у него между ног, глядя снизу вверх в ожидании приказа. В мягком свете его гладкая кожа казалась еще свежее, бархатные тени красиво очерчивали скулы, два бугорка под полной нижней губой и ямочку на подбородке. Марц сделал затяжку, выпустил дым из уголка рта. Он положил левую руку на затылок Рудзё — тот с готовностью подался вперед, взял в рот еще вялый член, и Марц почувствовал на своем паху теплое прерывистое дыхание. Марц откинулся на локти. Сигарки у Рудзё были как всегда отменны, и сосал он как всегда отменно — в этот раз особенно стараясь из чувства вины. Член Марца затвердел, но ему не хотелось двигаться, он просто курил полулежа, глядя на клаустрофобически низкий потолок каюты, позволяя Рудзё делать все самому. Он оставил ладонь у него на затылке, но не направлял, и ладонь покачивалась вверх-вниз вместе с движениями головы — было в этом что-то убаюкивающее, как опустить руку в теплую воду, лежа животом на разогретых солнцем мостках. Теперь, когда разгоряченная кожа Рудзё была так близко, явственно чувствовался запах его духов и мази от мигрени. Духи были новые, незнакомые, но мазь — неизменная: сильный, острый запах эфирных масел, который сопровождал Рудзё сколько Марц его знал; и в этом запахе тоже было что-то приятно-успокаивающее, как запах дома. Марц сместил руку с затылка и провел ногтями по узким бакенбардам, от которых фарфоровая кожа Рудзё казалась еще белее. — Ты всегда носил бакенбарды? — задумчиво спросил Марц. Рудзё выпустил изо рта член. — О, это… Нет. — Смутившись, он пригладил бакенбарды и заодно две тонкие прядки, которые отделились от напомаженных волос, пока он отсасывал, и лезли ему в глаза. — Немного… ностальгического флера. — Рудзё опять смотрел выжидающе — его подбородок и припухшие губы блестели от слюны — и Марц наконец вымолвил великодушно: — Тебе весьма к лицу. Лицо Рудзё осветилось улыбкой. У него были довольно большие передние зубы и щель между ними — семейная черта Дезен-Цессинов, оттого и не тронутая магистральными лекарями. Марцу эта щель всегда казалась вызывающе непристойной — возможно, именно потому, что это был откровенный и неприкрытый изъян, и Марца возмущало, что Рудзё волен жить как ни в чем не бывало со своей щелью, со своими иссиня-черными волосами, с недостаточным для полноправного брата ростом, с жалкой четверочной чувствительностью — и остальные тивиты с охотой закрывали на это глаза, потому что он был Дезен-Цессин, рожденный в орден (в бог знает каком поколении рожденный в орден!), сын стратега и зять протономофилакса; потому что он был — один из них. Марц рывком поднял Рудзё за грудки и бросил на кровать. Большим пальцем разжал ему челюсти, протолкнул язык во влажный рот, не столько целуя, сколько сдавливая ему дыхание. Мысль о том, что Рудзё только что держал во рту его член, прошивала Марца режущим, злобным, злорадным возбуждением. Сдирая с Рудзё его облачение, тонкое шерстяное нижнее белье, осаночный пояс — Рудзё с самоистязательным упорством всегда носил осаночный пояс — Марц думал о Рудзиной идеальной тивитке-жене, об идеальной тивитке-любовнице, об идеальном тивите Гёргерихе, и его переполняло мрачное торжество: знал бы Рудзё, кому он отсасывал! Знал бы рожденный в орден брат Перста Указующего, чистокровный тивит Рутгерейд Дезен-Цессин из лагарнских Дезен-Цессинов, что стоял на коленях и заглатывал член у туземца из новой провинции — у дикаря, недочеловека, полуживотного, как доказывали тивитские ученые на основе своей неоспоримой научной базы. Неоспоримой — и при этом ни один из них, ни один, гордый своей тивитской цивилизованностью, своей возвышенностью, благородством, обусловленным исключительной тивитской кровью высокоразвитым умом, не видел в упор, кто есть Марц на самом деле. И в этом Марц торжествовал свою тайную — но истинную, единственно истинную — победу. — О, Марц, Марц, я так по тебе скучал, мне так тебя не хватало, — простонал Рудзё, выворачиваясь из своих подштанников, весь трепещущий и податливый под руками Марца, как влюбленная девственница. Его лицо, по-прежнему бледное — Марц никогда не видел, чтобы Рудзё краснел — приняло страдальчески-ранимое выражение, и на густых ресницах вновь блеснули слезы. Марц заподозрил, что Рудзё собрался произнести какую-нибудь нелепицу о любви, и в нем уже заранее поднималось презрительное отторжение. Но Рудзё знал Марца — знал, как его не гневить, и ничего не сказал; только обвил руками его шею, захватил губами его губы, широко раздвигая ноги, с тихим вздохом впуская Марца в себя. Ебать его всегда было легко: Рудзё готовился сам и насаживался сам, сам заботился о том, чтобы под рукой были и защитный спрей, и полотенца; приятное разнообразие по сравнению с ничего не желающими молодчиками, с которыми Марц обычно имел дело. Марц не заметил, когда Рудзё успел подложить себе под ягодицы подушку — упругую тяжелую подушку с выемкой посередине, Марц, верно, больше не мучился бы болями в шее, если бы спал на такой — и Марцу оставалось только неторопливо вбиваться в его хорошо растянутый анус, со вкусом докуривая сигарку. — Признайся, что у тебя с Гёргерихом? — спросил он, затушив окурок об изголовье. — Снюхался с ним, пока меня не было? Рудзё, который до этого кусал губы, чтобы не стонать — знал, что Марц этого не любит — от неожиданности ахнул. — Что… Что ты говоришь? С Гёргерихом? Фу! — Он так смешно забрезговал — как ребенок, которого уговаривают поцеловать старую тетушку — что Марц уже беззлобно, от души, рассмеялся. Он вытащил свой член из Рудзё, скатал защитный слой, запустил в угол и приказал, шлепнув Рудзё по бледной худой ягодице: — Хватит бездельничать, теперь ты меня. Лицо Рудзё приняло разочарованное выражение, но он подчинился. Марц лег пахом на подушку и прикрыл глаза, ощущая, как руки Рудзё провели по его бедрам, расположили его удобнее, раздвинули ягодицы, и одним умелым неспешным движением вдавили в него член. Он теперь вспомнил, как чувствуется член Рудзё, — в этом тоже было умиротворение давно знакомого. Рудзё двигался именно так, как хотелось Марцу, именно с той скоростью, в которой ему было и не тяжело, и не скучно — Марц почти не шевелился, только иногда толкался в подушку. Член Рудзё был достаточно длинный, но не толстый, и Марц всегда принимал его без особого труда. Было упоительно приятно просто лежать покачиваясь в волнах полумрака, вдыхая аромат табака, свежего пота и эфирных масел, чувствуя на себе жар и тяжесть чужого тела, чувствуя в себе чужое удовольствие, чувствуя себя желанным, незаменимым. Марц кончил первым. Он скинул измазанную спермой подушку на пол и, улегшись на спину, смотрел, как Рудзё лихорадочно трет свой член, стоя над Марцем на коленях, глядя ему в лицо. С двумя отрывистыми вымученными стонами он выплеснул себе в ладонь и тут же тщательно вытер член и руки. Марца всегда забавляла его чистоплотность. Устроившись на боку на краю кровати, Рудзё погладил Марца по костистой безволосой груди, явно желая — но не решаясь — обнять. — Не исчезай больше, прошу, — прошептал он. — Я не вынесу хоронить тебя во второй раз.