Сфера

Найл ждал, когда Гуэрде распрощается с кормчим. Стоя чуть в стороне, он слышал обрывки фраз: что-то об оружии и обмундировании, которые кормчий передавал Гуэрде; оба говорили вполголоса, склонившись над планшетом так, что их головы почти соприкасались. — Столько на одну дружину?.. У меня и людей не хватило бы… Даже простак заподозрит, что дело нечисто… — расслышал Найл, изо всех сил прислушиваясь и при этом делая вид, что занят собственным планшетом. И голос кормчего с этим его невыносимо напыщенным магистральным выговором: — …Ах, зануда! — и потом конец предложения: — …не на самом верху пищевой цепочки, знаешь ли, — и ответ Гуэрде: — Уверен, с твоими способностями скоро будешь. — Смех кормчего, и затем: — Твоими молитвами, брат, твоими молитвами! Не отрываясь от планшета, Найл скосил на них глаза: они снова крепко обнялись — кормчий прижался лицом к плечу Гуэрде, до которого только и доставал, — и сказал, долго не отпуская: — Постарайся не пасть в бою, обещаешь? — Говорил он будто шутливо, но Найлу в его голосе послышалась скрытая боль. — Нас осталось всего ничего. Найл задумался, кого он имел в виду под «нами». Братьев, воевавших еще за старую Сферу? Возможно, чистокровных тивитов? Найл не хотел думать о третьем значении: ему казалось, что оскорбляет своего командира подобными подозрениями. Но как не думать? Разве не ясно как днем? Найл убеждал себя, что рад за Гуэрде: долгожданный сан, награда от верховного капитула, встреча с давно потерянным другом — разве Найл считает, что Гуэрде не заслужил перемены к лучшему? Найл должен — обязан! — испытывать гордость, потому что с возвышением Гуэрде возвышается и он сам. И если та пуговица и та фляжка были подарками кормчего — что с того? Почему Найл хочет, чтобы у Гуэрде не было ничего, кроме призраков прошлого? Не хочет же он, чтобы все вокруг тоже были осиротевшими, неприкаянными… сломленными? Найл нагнал Гуэрде, когда тот наконец высвободился из объятий. — Почтительно приношу мои извинения, отец воевода, — Найл почувствовал, что ему нравится называть Гуэрде воеводой, это ему шло куда больше, чем какой-то убогий ратибор, — за то, что допустил драку вчера на дромоне. Мне следовало вмешаться прежде, чем ссора переросла… — Что? — рассеянно отозвался Гуэрде. — А, ваша стычка с крысятами. Не за что извиняться. Протостат не может — и не должен — утихомиривать ратиборов. Я взыщу с них сам. — Гуэрде щурился от яркого солнца, сияющего высоко над их новым местом назначения, и находился, по-видимому, в прекрасном расположении духа. Найл оглянулся на аэродромон, который медленно, величаво погружался в небесный водоворот, распространяя волны горячего воздуха и низкого, почти за гранью слышимости, гула. — Отец кормчий вернется? — не удержался Найл. — Поддержка с воздуха? Гуэрде скривил губы. — Размечтался. Поддержка с воздуха! Капитул не станет расходовать на нас эссенцию с десятка-другого ресурсных поселений, которой и так не хватает. Катастрофически. Освобожденные миряне не рвутся истощать себя ради нашей победы над их освободителями, видишь ли. — Гуэрде взглянул на Найла с прищуром. — Так что не тревожься, мой протостат: больше Рудзё меня у вас не отнимет. Найл испытал горячий прилив стыда, словно его поймали с поличным. — Готов ручаться, он достойный воин, — пробормотал он, как бы оправдывая свой вопрос, — один шрам чего стоит… Какой страшной должна быть рана, если даже после биорегенерации… Гуэрде неожиданно расхохотался. — Господь милосердный, — проговорил он, все еще посмеиваясь, — иногда я забываю, что вы, ребята, не застали цвет сферского воинства — со всеми их сумасбродными «традициями». Эх! — Он потрепал Найла по волосам. — Чувствую себя стариком. В помощь им прислали ударную рать — хоть и не поддержка с воздуха, а все-таки заметная разница с теми несчастными днями, когда они прозябали в траншее. Марц подозревал, что это Рудзё расстарался. Ударники, что ни говори, были не чета его замухрышкам: рослые и подтянутые, широкоплечие, длинноногие, все тивиты — или, во всяком случае, как было принято говорить в старой Сфере, приближенные к тивитам туземцы из старых провинций — все молодые, не старше двадцати пяти — любо-дорого смотреть. Один из них, которого Марц наметил как возможно годного, имел обыкновение по собственному почину добивать раненых врагов после боя. Занятное времяпрепровождение. Марца оно отталкивало — эта его нескрываемая, прямолинейная, какая-то низменная кровожадность. Но не настолько, чтобы отказаться от своего шанса — вполне реального, судя по тому, как ударник с ним держался. Хотя, конечно, Марц не мог быть полностью уверен. Возможно, ударник просто нахальничает, а не заигрывает, и Марц заранее испытывал ядовитую ненависть, как будто бойкий парнишка нарочно держит его в неведении, желая унизить. Они бродили по полю сражения, выжженному и омертвелому, как всё вокруг — заметно, что сюда уже давно и часто, слишком часто, пробивали воздушные коридоры. Ударник поддевал безбожников носком сапога и ловким движением пронзал их своим гиперкопьем, радуясь как ребенок всякий раз, когда находил недобитков. Марц, естественно, не опускался до того, чтобы присоединиться к нему, но время от времени указывал ему на полуживых безбожников, чтобы тот позабавился. — Папаша мой воевал в Девятой Молниеносной, — рассказывал ударник, — под полководцем Эрриедой. Ты знал его, отец воевода? Марц скрыл раздражение. Он сам расспрашивал ударника о его семье, и родных местах, и когда тот присоединился к реконструкторам, и где тот побывал с тех пор; но, по правде сказать, история его жизни нисколько Марца не занимала. Ударник, похоже, верил, что все старые сферцы лично знали друг друга, и это его наивное преклонение перед всем сферским будило в Марце презрительную жалость — хотя, конечно, преклонение ему было только на руку. — Партар Эрриеда был благородным воином, — произнес Марц со значительностью. Этот ответ совершенно удовлетворил ударника. — Папаша так и не оправился после разрушения Сферы, — продолжил он. — Я его трезвым-то и не помню. Мамаша говаривала, он был совсем другим раньше, до того, как безбожники всё испоганили. Помнится, я голоштанным еще мальчонкой слушал его разговоры с однополчанами — они собирались у нас дома, папашины приятели, всё планировали что-то — ну, ни до чего у них дело так и не дошло, — но мне страсть как интересно было — слушать про старые времена, славные времена, когда нам не втирали, что быть тивитами позорно… Я всё думал тогда, представлял тех знаменитых сферцев, под началом которых папаша геройствовал — вот были люди! А теперь мне и мечтать не надо, с настоящим старым сферцем бок о бок сражаюсь, значит, как в папашиных историях. — Ударник бросил на Марца взгляд полный мальчишеского восхищения. — Охуеть прямо! Знал бы папаша, что я буду ударным бойцом! Что буду я воевать под началом настоящего тивитского полководца! Ты ведь полководцем был при Сфере, да, отец? Марц величественно наклонил голову. — Ага, знал бы папаша, вот бы порадывался. — Ударник так и сказал, «порадЫвался». Он и прежде коверкал слова, но в Марце еще теплилась надежда, что ослышался; однако это «порадЫвался» ударник произнес так явственно, что Марцу пришлось отвернуться, чтобы тот не заметил его гримасы. — Папаша-то мой, слышь, окочурился, когда я еще сопляком был. Захлебнулся в собственной блевотине. Заснул, видно… Это я его нашел. Мамаша сказала: «Отмучились мы с тобой, наконец-то». А я думаю, папаша тоже — отмучился. После конца Сферы жизни ему все одно не было. Марц оглядел ударника с головы до ног, напоминая себе, ради чего выслушивает рассказы о блевотине. Ударник носил горжет со знаком Пустой Могилы — тивитов из старых провинций — так что, очевидно, мог похвастать достаточно высоким процентом тивитской крови, если не был вообще чистокровным: с полукровками из старых провинций не поймешь, потому как тамошние туземцы тоже светлокожие и светловолосые. У него было открытое, широкое лицо с правильными чертами, с темным румянцем во всю щеку, какой бывает у рыжих, хотя рыжим он не был — его мягкие волнистые волосы, длиннее чем положено, были скорее светло-каштановыми, красиво отливающими червонным золотом на здешнем палящем солнце. Шея у него тоже покраснела от жары; Марц даже мог разглядеть капельки пота, блестевшие на золотистом пухе у него на загривке. Шея была толстая, мускулистая, но пропорционально длинная, и красиво переходила в широкие плечи, которые казались еще шире из-за брони — и из-за этого талия и зад казались еще у́же. Ростом он был ниже Марца, но ненамного, и заметно упитанней — той здоровой молодой упитанностью, какая бывает у только вошедших в силу самцов; и как от молодого самца, от него исходила дерзкая, живая, самонадеянная уверенность. Ударник заметил на себе взгляд Марца и безо всякой утайки ответил на него этой своей вызывающей ухмылкой. «Знает, сучонок», — понял Марц. Он еще раздумывал над подходящими словами — ударнику не годятся полунамеки, это тебе не Рудзё — когда тот сам заговорил, играя гиперкопьем: — У нас весь вечер впереди, так? Что скажешь, если мы закатим малехонькое празднование? Обмыть победу, а? Я знаю парней, которые были б не прочь. Марц насторожился. Он не ожидал, что ударник возьмется сводничать. Если есть сводник, значит есть и цена, а Марц черта с два станет раскошеливаться на кучку деревенщин, которые еще и считают наверняка, что ничего ему не должны кроме как выпростать хуи из штанов — знавал Марц таких. Видимо заметив Марцеву кислую мину, ударник заверил: — Они страсть как хороши! Молодые совсем. Блондины. Если отец воевода выделит нам немного из лекарских запасов, чтобы отпраздновать как следует… А вот и цена. Марц выпрямился, посмотрел на ударника отстраненно, как на любого из его дружины. — Я не имею права запускать руку в болеутоляющие препараты. Я бы порекомендовал сыну моему могильщику обратиться к дружинному лекарю. Ударник, казалось, был поражен до глубины души неожиданной холодностью Марца. — Да ладно тебе, отец, ты ведь можешь повлиять, — принялся уговаривать он, и Марцу стало еще гадливей от его развязности. — Неужто жалко поделиться чутка с ударными бойцами? Завтра мы грудью попрем на врага ради вас. Своей шкуры не пожалеем… — Разве ваша броня вам не инъецирует перед сражением? — возразил Марц все так же бесстрастно. — Пф! — Ударник махнул рукой. — Сраные десять миллиграмм. После дюжины-другой боев это уже нихрена не дает. Все равно что сироп от кашля пить. — Боюсь, здесь я бессилен, — невозмутимо произнес Марц. — Растрата лекарских препаратов — тяжкий грех и карается смертью. Чертыхаясь про себя, он оставил ударника вымещать разочарование на недобитых безбожниках. Должно быть, тот крепко его проклял, потому что через два дня Марца накрыло термоволной из вражеского орудия. Лежа щекой на потрескавшейся, обезжизненной земле, он варился в агонии добрых семь минут, пока не лишился сознания.