Цветы, которые утонули

Вэй Усянь начал пугать людей ещё до того, как они стали говорить об этом вслух. Сначала — только чужие взгляды. Когда он проходил через лагерь, разговоры не обрывались сразу, но становились тише. Ученики мелких орденов отворачивались слишком быстро. Старшие заклинатели переглядывались у костров. Даже те, кто вчера радовался, что его флейта спасла им жизни, сегодня держались чуть дальше, если он останавливался рядом. Цзян Чэнь видел всё. Он вообще слишком многое видел в последнее время. Вэй Усянь делал вид, что не замечает. Шутил с учениками Юньмэн Цзян, спорил с лекарями, ел на ходу, иногда засыпал прямо над картой, а проснувшись, улыбался так, будто просто устал после обычной ночной охоты. На поле боя он был страшен. В лагере — почти прежний, если смотреть невнимательно. Цзян Чэнь невнимательно не умел. Вэй Усянь похудел. Лицо стало острее. Тени под глазами глубже. Иногда он поднимал руку к флейте раньше, чем успевал подумать, будто теперь она была не оружием, а продолжением дыхания. После боёв от его одежды пахло не только дымом и кровью, но чем-то ещё — сырой землёй, старым деревом, закрытыми могилами. Цзян Чэнь ненавидел этот запах. И ненавидел ещё сильнее то, что Лань Ванцзи замечал его тоже. После того боя на южном фланге Гусу и Юньмэн несколько дней держали общий участок. Это было разумно: местность сложная, дороги разбиты, у Вэней там оставались мелкие отряды, а Вэй Усянь почему-то считал каждую опасную тропу личным приглашением. Лань Ванцзи появлялся рядом часто. Слишком часто. Формально — по делу: дозоры, отчёты, чистка тёмной энергии, проверка сигнальных талисманов, обмен сведениями о передвижениях Вэнь. Он говорил мало, уходил сразу после разговора, не задерживался без причины. Причина всё равно была. Цзян Чэнь видел, как его взгляд каждый раз находил Вэй Усяня. Не сразу. Не открыто. Не так, чтобы кто-то мог ткнуть пальцем и сказать: вот, смотрите. Но находил. Вэй Усянь сидит у костра, лениво вертит Чэньцин в пальцах — Лань Ванцзи замечает. Вэй Усянь кашляет после долгого использования тёмной энергии — Лань Ванцзи чуть поворачивает голову. Вэй Усянь смеётся слишком громко, отмахиваясь от чужих вопросов, — Лань Ванцзи смотрит дольше, чем нужно. И каждый раз в этом взгляде было не только осуждение. Лучше бы было только оно. С осуждением Цзян Чэнь мог бы справиться. Осуждение было прямым, понятным, почти удобным. Лань Ванцзи мог бы считать Вэй Усяня опасным, неправильным, нарушающим все возможные законы Гусу и мира. Тогда Цзян Чэнь, пожалуй, даже встал бы между ними и сказал бы что-нибудь достаточно резкое, чтобы оба заткнулись. Но Лань Ванцзи смотрел на Вэй Усяня как на человека, который стоит у края и ещё может быть удержан. Вот это было невыносимо. Потому что Цзян Чэнь тоже стоял рядом с этим краем. Только его, кажется, давно считали достаточно упрямым, чтобы не упасть. *** Утро началось с дурных новостей. Разведчики принесли сведения: на северной дороге Вэни перегоняли пленных. Не заклинателей — обычных людей из деревень, через которые проходили их отряды. Женщины, старики, несколько детей, раненые мужчины. Их вели к старому укреплению, где Вэни собирались поставить временный заслон. — Зачем им пленные? — спросил один из старших учеников Цинхэ. Никто не ответил сразу. Все знали. Живой щит. Приманка. Материал для давления. Способ заставить мелкие ордена подчиниться. У Вэней хватало фантазии на жестокость, когда речь шла о чужих жизнях. Цзян Чэнь стоял над картой, сжав пальцы на краю стола. — Сколько охраны? — Около тридцати, — ответил разведчик. — Но к вечеру могут подойти ещё. Лань Сичэнь, стоявший рядом, нахмурился. — Если ударить открыто, пленные пострадают. — Если не ударить, они всё равно пострадают, — сказал кто-то из Цинхэ. Вэй Усянь, сидевший на перевёрнутом ящике чуть в стороне, вдруг поднял голову. — Открыто не надо. Цзян Чэнь посмотрел на него. — Нет. Вэй Усянь моргнул. — Я ещё ничего не сказал. — Уже поэтому нет. Несколько человек неловко замолчали. Вэй Усянь улыбнулся. — А-Чэн, ты стал предсказывать мои планы? Я польщён. — Твои планы обычно начинаются с «я один» и заканчиваются тем, что кто-то вытаскивает тебя из кучи трупов. — В этот раз трупы будут на нашей стороне. Тишина стала совсем другой. Цзян Чэнь почувствовал, как у него похолодели пальцы. Лань Ванцзи поднял взгляд. — Вэй Ин. Всего два слога. Но в них сразу оказалось слишком много. Предупреждение. Тревога. Запрет. Просьба, которой Лань Ванцзи не умел дать мягкую форму. Вэй Усянь повернулся к нему, всё ещё улыбаясь. — Что? — Нельзя. — Очень подробное возражение. — Использовать мёртвых против живых недопустимо. — А использовать живых как щиты допустимо? — голос Вэй Усяня остался лёгким, но глаза стали темнее. — Вэни ведут людей на убой. Если я смогу остановить их без потерь среди пленных, чем тебе не нравится способ? — Цена. — Цена? — Вэй Усянь тихо рассмеялся. — Лань Чжань, цена уже есть. Просто обычно её платят те, у кого не спрашивают согласия. Лань Ванцзи сделал шаг вперёд. — Этот путь повредит тебе. — Мне или твоим правилам? — Тебе. Цзян Чэнь резко посмотрел на карту. Не на них. Только на карту. Северная дорога была отмечена тонкой чёрной линией. Рядом — лес, старое кладбище, овраг. Всё действительно складывалось слишком удобно для Вэй Усяня. Слишком много мёртвой земли. Слишком мало времени. Слишком много людей, которых можно спасти, если не задавать лишних вопросов о способе. — Тебе откуда знать, что мне повредит? — спросил Вэй Усянь. Лань Ванцзи молчал. И это молчание было другим. Не тем, которым он отказывался назвать свои чувства в библиотеке Гусу. Не тем, что отрезало Цзян Чэня фразой: это не касается молодого господина Цзян. Здесь Лань Ванцзи молчал потому, что слов не хватало, а сказать нужно было слишком много. — Я вижу, — произнёс он наконец. Вэй Усянь не улыбался. — Что именно? Пауза. — Ты меняешься. Это было сказано так тихо, что Цзян Чэнь почти хотел не услышать. Но услышал. Конечно, услышал. Вэй Усянь отвёл взгляд первым. Не резко. Не обиженно. Просто на миг — как человек, которому попали туда, где защиту он ещё не успел выставить. Потом снова улыбнулся. — Все меняются. Война, знаешь ли. — Не так. — А как мне нужно меняться? — голос Вэй Усяня стал острее. — Правильно? Чисто? Подходящим способом? Чтобы кровь на руках была аккуратной, одобренной старшими и записанной в отчётах? Лань Ванцзи не отступил. — Я хочу, чтобы ты остановился. Слова ударили по шатру, хотя произнесены были тихо. Цзян Чэнь поднял глаза. Вэй Усянь тоже замер. На одно мгновение всё вокруг исчезло: карта, люди, война, пленные, северная дорога. Остались только они двое — Лань Ванцзи, слишком прямой в своём страхе, и Вэй Усянь, который вдруг перестал улыбаться совсем. Цзян Чэнь понял. Опять. Понял так ясно, что стало почти больно физически. Лань Ванцзи не просто осуждал. Не просто боялся тёмной энергии. Не просто защищал правила Гусу. Он хотел спасти Вэй Усяня. Не победить спор. Не доказать правоту. Не поставить на место. Спасти. Цзян Чэнь почувствовал знакомый укол под рёбрами. Он тоже хотел. Он хотел схватить Вэй Усяня за ворот, встряхнуть, запереть в шатре, сломать Чэньцин, если потребуется, вытащить из него всё чёрное, чужое, мёртвое, что теперь жило в его глазах. Но он не сказал бы: я хочу, чтобы ты остановился. У него это вышло бы иначе. Резко. Зло. С упрёком. Так, чтобы Вэй Усянь защищался, огрызался, смеялся, уходил. Лань Ванцзи сказал это почти беззащитно. И Вэй Усянь это услышал. Вот что было хуже всего. — Поздно, Лань Чжань, — сказал Вэй Усянь. Тихо. Без шутки. Лань Ванцзи смотрел на него. — Нет. Вэй Усянь усмехнулся. — Ты всегда так уверен. — Нет. — Тогда что? — Я надеюсь. Цзян Чэнь опустил взгляд на карту так резко, будто это могло что-то изменить. Горло сжало. Не сейчас. Только не сейчас, среди людей, среди совета, среди чужих взглядов. — Довольно, — сказал он. Голос прозвучал жёстко. Оба повернулись к нему. И это почему-то стало ещё хуже. — Мы обсуждаем пленных, — продолжил Цзян Чэнь. — Не личные представления Второго молодого господина Лань о правильном спасении Вэй Усяня. Лань Ванцзи побледнел едва заметно. Вэй Усянь нахмурился. — Цзян Чэнь. — Что? — Цзян Чэнь посмотрел на него. — Я не прав? Ты предложил использовать мёртвых. Он сказал, что ты меняешься. Прекрасно. Очень трогательно. Но люди на северной дороге не подождут, пока вы решите, кто из вас больше боится. Тишина стала острой. Лань Сичэнь тихо сказал: — Молодой глава Цзян прав в одном: решение нужно принять быстро. Цзян Чэнь не поблагодарил. Не смог. Вэй Усянь смотрел на него странно. Не зло. Скорее так, будто пытался понять, кого именно Цзян Чэнь сейчас ударил — его, Лань Ванцзи или самого себя. — Я пойду, — сказал Вэй Усянь. — Нет, — сказал Цзян Чэнь. — А-Чэн… — Ты не пойдёшь один. — Со мной будут… — Мёртвые не считаются. Вэй Усянь сжал губы. Хорошо. Пусть злится. Злость лучше этой пустой улыбки. — Я возьму отряд, — сказал Цзян Чэнь. — Малый. Быстрый. Подойдём с юга. Гусу перекроет северную тропу. Если твой способ сработает, пленные уйдут через овраг. — А если не сработает? — спросил кто-то. Цзян Чэнь посмотрел на карту. — Тогда мы будем делать то, что обычно делают на войне. Драться. Вэй Усянь коротко выдохнул. — Хорошо. Лань Ванцзи не сказал ничего. Но его взгляд всё ещё был на Вэй Усяне. Цзян Чэнь больше не мог на это смотреть. *** Спасение пленных прошло почти успешно. Почти — слово, которое на войне обычно означало, что живые потом долго спорят о цене. Вэй Усянь действительно справился. Когда отряд Вэнь вошёл в узкую часть северной дороги, из старого кладбища за деревьями поднялся холодный ветер. Потом — шорох. Потом голоса, которых не должно было быть. Мёртвые не вышли толпой, как в страшных историях для детей. Всё было хуже: они двигались обрывками, тенями, отдельными руками, лицами под землёй, звуками под корнями. Люди Вэнь испугались не сразу. Потом закричал первый. Пленные бросились к оврагу. Ученики Гусу встретили их у северной тропы, выводя под защитные талисманы. Цзян Чэнь с южным отрядом ударил сбоку, отрезая Вэням путь к детям и старикам. Всё было быстро. Грязно. Страшно. Эффективно. Слишком эффективно. Вэй Усянь стоял у края кладбища, Чэньцин у губ. На лице у него не было улыбки. Глаза тёмные, неподвижные. Ветер трепал его волосы и рукава, мёртвая энергия струилась вокруг, как чёрная вода. Цзян Чэнь увидел его в перерыве между двумя ударами. И на миг не узнал. Не потому, что Вэй Усянь стал чудовищем. Нет. Потому что он был всё ещё Вэй Усянем. Тем самым. Живым. Упрямым. Невозможным. Человеком, который бросался первым, смеялся перед наказанием, приносил свечи, когда Цзян Чэнь портил глаза над записями. И теперь весь этот живой человек стоял среди мёртвого, будто только там его сила могла дышать свободно. Цзян Чэнь ударил Вэня рукоятью меча в висок, развернулся, перехватил меч у другого. — К оврагу! — крикнул он пленным. — Не останавливаться! Один ребёнок упал. Цзян Чэнь рванулся к нему, но белая фигура оказалась быстрее. Лань Ванцзи поднял ребёнка одной рукой, другой отбил удар, отступил к защитному кругу и передал мальчика ученику Гусу. Потом обернулся к Вэй Усяню. Цзян Чэнь увидел это даже сквозь бой. Лань Ванцзи смотрел на него так, будто хотел пройти через всё поле, через мёртвых, через войну, через чужую силу — и вытащить. Вэй Усянь не смотрел в ответ. Он играл. Ноты были низкими, почти без мелодии. Земля у кладбища шевелилась. Вэни падали один за другим — не всегда от мечей. Цзян Чэнь почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от ужаса. Он видел ужасы и раньше. От понимания. Лань Ванцзи прав. Это повреждает его. И всё равно без этого они, возможно, не спасли бы пленных. Вот так и ломался мир: не там, где зло было злом, а добро добром. А там, где правильное и страшное оказывались одним движением. Бой закончился быстро. Слишком быстро. Последний Вэнь упал у края дороги, схватившись за горло, хотя никто его не касался. Вэй Усянь опустил флейту. На несколько мгновений стало так тихо, что слышно было, как плачет ребёнок у защитного круга. Потом пленные начали говорить все разом. Кто-то благодарил. Кто-то звал пропавшего родственника. Кто-то падал на колени. Ученики Гусу и Юньмэн разводили людей по группам, проверяли раны, искали воду. Цзян Чэнь вытер меч. Руки были в крови. Чужой. Почти вся. Вэй Усянь стоял у кладбища, всё ещё не двигаясь. Лань Ванцзи подошёл к нему. Цзян Чэнь не собирался слушать. Но расстояние было небольшим, а тишина после боя — коварной. — Прекрати использовать этот путь, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь медленно повернул к нему голову. — Мы спасли людей. — Ты заплатил собой. — Красиво звучит. Запиши в правила. — Вэй Ин. — Не надо, Лань Чжань. — Ты не контролируешь это полностью. Вэй Усянь улыбнулся. Устало. Почти зло. — А кто сейчас контролирует хоть что-то полностью? — Я могу помочь. Эти слова были тише. Но Цзян Чэнь услышал. Конечно. Вэй Усянь тоже услышал. На его лице что-то дрогнуло. Не насмешка. Не злость. Что-то живое и больное, что он тут же спрятал. — Нет, — сказал он. — Не можешь. — Позволь попробовать. Цзян Чэнь закрыл глаза на одно мгновение. Вот оно. Не приказ. Не осуждение. Не «ты неправ». Позволь попробовать. Сколько людей говорили это Цзян Чэню? Никто. И он сам, наверное, ударил бы любого, кто попытался. Потому что помощь — это не всегда спасение. Иногда это взгляд, от которого становится понятно, насколько ты уже сломан. Вэй Усянь отвёл глаза. — Не лезь туда, куда я тебя не звал. Лань Ванцзи побледнел. Незаметно для тех, кто не смотрел. Цзян Чэнь смотрел. И ненавидел себя за то, что ему стало больно сразу за двоих. — Собираем людей, — сказал он громко, подходя. — Споры о нравственности оставьте до лагеря. Вэй Усянь повернулся к нему. — А-Чэн… — Что? — Цзян Чэнь посмотрел на него жёстко. — Хочешь, чтобы я тоже сказал, что этот путь тебя убьёт? Скажу. Убьёт. Только ты всё равно сделаешь вид, что лучше всех знаешь, где у тебя предел. Вэй Усянь сжал флейту. Лань Ванцзи смотрел на Цзян Чэня. — И вы, — Цзян Чэнь повернулся к нему, — перестаньте говорить так, будто он остановится от правильных слов. Он от них только быстрее побежит в противоположную сторону. — Цзян Чэнь, — голос Вэй Усяня стал ниже. — Что? Неприятно слышать? Хорошо. Значит, ещё слышишь. Вэй Усянь молчал. Лань Ванцзи сказал: — Тогда что вы предлагаете? Цзян Чэнь хотел ответить сразу. Хотел сказать: связать его. Отобрать флейту. Запереть. Увезти к шицзе. Вернуть того Вэй Усяня, который смеялся у воды и падал со стен, пока кто-нибудь успевал схватить его за рукав. Но такого ответа не было. И в этом была вся мерзость. — Следить, — сказал он наконец. — Не давать уходить одному. Вытаскивать, когда зайдёт слишком далеко. И не делать вид, что он перестанет, если попросить достаточно благородно. Вэй Усянь тихо усмехнулся. — Какой заботливый план. Цзян Чэнь резко посмотрел на него. — А ты хотел красивый? Вэй Усянь не ответил. Среди деревьев за их спинами кто-то из пленных снова заплакал. Ребёнок звал мать. Один из учеников Гусу помогал старому мужчине подняться. Спасённые люди выглядели страшно: худые, грязные, испуганные. Живые. Благодаря Вэй Усяню. И, возможно, ценой Вэй Усяня. Лань Ванцзи тоже посмотрел на них. Потом снова на Вэй Усяня. — Я буду рядом, — сказал он. Вэй Усянь отвернулся. — Как хочешь. Сказал легко. Почти равнодушно. Но Цзян Чэнь увидел, как пальцы на Чэньцин сжались крепче. И понял ещё одну вещь, которую не хотел понимать. Вэй Усянь тоже слышит его. Лань Ванцзи. Даже когда делает вид, что нет. *** Обратная дорога тянулась слишком долго. Пленных вели медленно. Несколько детей пришлось нести на руках. Один старик всё время останавливался, пытаясь повернуть назад за женой, которая погибла ещё до их прихода. Ученики Гусу говорили с ним мягко, терпеливо, почти шёпотом. Ученики Юньмэн помогали тем, кто не мог идти, делились водой, рвали собственные нижние рукава на перевязки. Цзян Чэнь шёл в конце. Не потому, что хотел. Потому что если кто-то отстанет, он должен заметить. Вэй Усянь шёл чуть впереди, рядом с Лань Ванцзи. Нет, не рядом. На расстоянии нескольких шагов. Но между ними всё равно тянулась такая нить внимания, что Цзян Чэнь почти видел её в воздухе. Лань Ванцзи не навязывался. Не говорил. Не пытался снова остановить. Просто шёл так, чтобы в случае чего оказаться ближе. Вэй Усянь делал вид, что не замечает. Замечал. Цзян Чэнь стиснул зубы. К середине пути у него снова начало саднить горло. Он сначала решил, что это от пыли. Потом — от дыма сожжённых талисманов. Потом — от того, что слишком долго отдавал команды на холодном воздухе. К вечеру понял: нет. Болезнь ждала. Терпеливо. Как всё, что растёт корнями. У лагеря пленных встретили лекари. Началась новая суета: вода, еда, тёплые плащи, списки имён, сообщения соседним отрядам. Вэй Усянь сразу попытался исчезнуть, но Цзян Чэнь поймал его взглядом. — К лекарю. — А-Чэн… — Сейчас. — Я не ранен. — Мне плевать. — Это звучит противоречиво. — Вэй Усянь. Тот поднял руки. — Иду. Лань Ванцзи стоял в стороне. Не вмешивался. Но когда Вэй Усянь действительно пошёл к лечебному шатру, его плечи почти незаметно опустились. Облегчение. Цзян Чэнь отвернулся. Горло сжало сильнее. Он успел дойти до края лагеря. За шатрами, к старым ящикам с испорченными стрелами, где редко кто ходил. Согнулся, зажав рот рукавом, и кашель прорвал его целиком. На этот раз боль была острее. Не как лепестки. Не как маленький бутон. Будто в груди что-то раскрывалось, цепляясь за живое. Кровь пошла горячая. Он сжал ткань, пытаясь заглушить звук, но тело уже не слушалось. Кашель вырывал дыхание кусками. Когда приступ отпустил, Цзян Чэнь стоял, опираясь рукой о ящик. Перед глазами плавали тёмные пятна. На ладони лежал бутон. Больше прежних. Белый, плотный, с тонким зелёным основанием. Почти готовый раскрыться. Цзян Чэнь смотрел на него и вдруг подумал с тупым, холодным удивлением: внутри него есть корни. Не метафора. Не красивая страшная сказка. Корни. Что-то растёт в его теле, потому что он не умеет перестать смотреть. Потому что Лань Ванцзи говорит я надеюсь не ему. Потому что Вэй Усянь стоит у края, а Лань Ванцзи тянется его удержать. Потому что Цзян Чэнь знает всё это, понимает всё это, не может обвинить никого до конца — и всё равно болит. Он сжал бутон. На этот раз не бросил. Сил не было. Просто стоял, дышал рвано и смотрел, как кровь стекает по пальцам. — Молодой глава Цзян? Голос был тихим. Не Лань Ванцзи. Не Вэй Усянь. Цзян Чэнь медленно повернул голову. У края шатра стоял Не Хуайсан. В одной руке веер. В другой — пустая чаша, будто он шёл за водой и случайно свернул не туда. Слишком случайно. И слишком бледно для человека, который ничего не видел. Цзян Чэнь выпрямился. Рука с бутоном опустилась в складку рукава. — Что? Не Хуайсан моргнул. Его взгляд метнулся к рукаву. Потом к лицу Цзян Чэня. Потом в сторону, почти испуганно. — Я… простите. Я искал лекарский шатёр. — Он в другой стороне. — Да. Разумеется. Я всегда плохо ориентируюсь в лагерях. Всё выглядит одинаково, особенно когда вокруг столько… — он запнулся, — ящиков. Цзян Чэнь смотрел на него. Не Хуайсан раскрыл веер. Слишком быстро. — Молодой глава Цзян, вы ранены? — Нет. — Но… — Нет. Тишина. Не Хуайсан медленно кивнул. — Понимаю. Цзян Чэнь сделал шаг к нему. — Нет. Не понимаешь. Голос вышел хриплым. Не Хуайсан побледнел ещё сильнее, но не отступил. — Конечно, — сказал он быстро. — Я ничего не видел. — Именно. — Совсем ничего. Цзян Чэнь хотел сказать что-то ещё. Пригрозить. Потребовать молчания. Схватить его за ворот и объяснить, что если хоть слово, хоть намёк, хоть тень сплетни… Но сил не было. И во рту всё ещё стоял вкус крови. Не Хуайсан опустил веер чуть ниже. Теперь он не выглядел смешным. Только очень внимательным. — Молодой глава Цзян, — сказал он тихо, — иногда то, чего никто не видел, всё равно требует лекаря. Цзян Чэнь усмехнулся. Криво. — Начал говорить как Лань Ванцзи? Не Хуайсан вздрогнул едва заметно. И этого хватило. Цзян Чэнь увидел, как мысль прошла по его лицу. Не вся. Не до конца. Но достаточно. Белые цветы. Кашель. Имя Лань Ванцзи. Не Хуайсан был трусом только для тех, кто смотрел невнимательно. Цзян Чэнь вдруг понял это очень ясно. — Забудь, — сказал он. Не Хуайсан закрыл веер. Медленно. — Да, молодой глава Цзян. — Я серьёзно. — Я тоже. И ушёл. Не побежал. Не оглянулся. Просто ушёл обратно к свету лагеря, к голосам, к людям, которые ещё могли притворяться, что всё происходящее имеет понятные причины. Цзян Чэнь остался один. В рукаве лежал смятый бутон. Он достал его. Белые лепестки чуть раскрылись от давления пальцев. Почти цветок. Цзян Чэнь смотрел на него долго. Потом завернул в окровавленную ткань и спрятал во внутренний карман. Не потому, что хотел сохранить. Потому что выбросить уже не успевал. Слишком много людей вокруг. Слишком много глаз. Слишком много тех, кто мог увидеть — и понять раньше, чем он сам будет готов. Из лагеря донёсся голос Вэй Усяня: — А где Цзян Чэнь? Лань Ванцзи ответил что-то слишком тихо, чтобы разобрать. Цзян Чэнь закрыл глаза. Конечно. Даже сейчас. Даже после крови, цветов, почти раскрытого бутона в его ладони. Голос Лань Ванцзи он всё равно пытался услышать. Он вытер рот, проверил рукав, расправил плечи и пошёл обратно. Потому что люди ждали приказов. Потому что Вэй Усянь снова мог уйти куда-нибудь один. Потому что Лань Ванцзи снова мог попытаться его спасти. Потому что Цзян Чэнь не имел права развалиться от того, что внутри него рос белый цветок.