Цветы, которые утонули

Война закончилась не сразу. Победы почему-то всегда представляли иначе. Должен был быть день, когда всё станет легче. Когда последние знамёна Вэнь упадут, когда уцелевшие ордена выдохнут, когда мёртвым наконец дадут имена, таблички и покой, а живым — право спать без меча под рукой. Но после смерти Вэнь Жоханя легче не стало. Просто страх сменил форму. Сначала люди боялись Вэней. Потом начали бояться того, что осталось после них. Цзян Чэнь видел, как быстро менялись взгляды. Те же заклинатели, которые вчера молились, чтобы флейта Вэй Усяня зазвучала на их фланге, сегодня морщились, когда он проходил мимо. Те же люди, которые шептали «если бы не он, мы бы не выстояли», теперь говорили тише: «он слишком далеко зашёл». Те, кто благодарил, начали считать. Сколько мёртвых поднялось. Сколько живых испугалось. Сколько правил было нарушено. Сколько ещё можно терпеть человека, который победил слишком неправильным способом. Цзян Чэнь понимал их. И ненавидел за это. Потому что сам думал почти то же самое. Потому что каждое утро, видя Вэй Усяня с Чэньцин у пояса, он хотел спросить, сколько ещё тот собирается держаться на краю. А потом вспоминал северную дорогу, спасённых детей, запах горящих деревень и понимал, что спрашивать легко тем, кто сам не нашёл способа остановить Вэней быстрее. Мир редко давал чистые ответы. Цзян Чэнь начал презирать его за это ещё сильнее. Юньмэн Цзян возвращался к жизни медленно, словно человек после тяжёлой раны. Пристань Лотоса лежала в пепле. То, что уцелело, было искривлено огнём, обуглено, разграблено или осквернено чужими руками. Первые дни после возвращения Цзян Чэнь почти не спал. Он ходил по разрушенным дворам, считал стены, людей, оружие, лодки, таблички, пустые комнаты, треснувшие балки, всё, что можно было посчитать, потому что непосчитанное становилось горем. Шицзе приехала позже. Она вышла из лодки в светлой одежде, слишком тонкая, слишком бледная, но живая. И только тогда Цзян Чэнь впервые почти сломался. Не в голос. Не при людях. Он просто стоял на причале, смотрел, как она идёт к нему, и не мог сделать шаг навстречу. Будто если двинется, всё исчезнет: лодка, вода, её руки, её лицо, тихое «А-Чэн». Яньли сама подошла и обняла его. Он замер. Потом осторожно, почти неловко, положил руки ей на спину. От неё пахло дорогой, лекарственными травами и чем-то домашним, что уцелело вопреки всему. — Ты живой, — сказала она. Голос дрогнул. Цзян Чэнь закрыл глаза. — Конечно. — Не говори так, будто это было легко. Он не ответил. Потому что если бы ответил, сказал бы что-нибудь злое. Не потому что хотел. Потому что иначе слова вышли бы совсем другими. Я не знаю, как быть живым после этого. Но такое не говорили. Не наследники. Не главы орденов. Не сыновья госпожи Юй. Яньли отстранилась и посмотрела ему в лицо. — Ты опять похудел. — Шицзе. — И не спишь. — У меня много дел. — У тебя всегда много дел. Она сказала это тихо, без упрёка. От этого стало хуже. Цзян Чэнь отвернулся к воде. — Вэй Усянь скоро вернётся? Яньли помолчала. — Ты спрашиваешь меня? Он сжал пальцы. Разумеется, нет. Вэй Усянь появлялся и исчезал, как дым после пожара. Иногда возвращался в Пристань Лотоса на несколько дней, ел суп Яньли, улыбался младшим ученикам, спорил с Цзян Чэнем из-за всякой ерунды — и почти напоминал прежнего себя. Потом уходил. Куда, зачем, с кем — объяснял не всегда. Цзян Чэнь злился. Но ещё сильнее злился на то, что каждый раз ждал его возвращения. — Он придёт, — сказала Яньли. Как будто верила. Как будто одной её веры могло хватить на всех. Цзян Чэнь кивнул. В горле першило. Он списал это на пепел. В Пристани Лотоса пепел был везде. *** Лань Ванцзи приехал с делегацией Гусу через месяц после окончания Солнечной кампании. Формально — обсудить восстановление связей между орденами, обмен списками погибших, очищение оставшихся очагов тёмной энергии. На деле все знали: мир собирался заново, и каждый хотел занять в нём место до того, как кто-то другой назовёт это место своим. Лань Сичэнь говорил с Цзян Чэнем долго. Вежливо. Спокойно. Без тени снисхождения к тому, что Юньмэн Цзян ещё стоял в копоти и строительной пыли. Он не говорил: «вам тяжело». Не говорил: «вы так молоды». Не смотрел на разрушенную Пристань Лотоса так, будто видел только трагедию. За это Цзян Чэнь был почти благодарен. Почти. Лань Ванцзи стоял рядом, молчал и смотрел на восстановленные стены. Не оценивающе. Внимательно. Цзян Чэнь слишком хорошо знал этот взгляд. Внимание Лань Ванцзи всегда было опаснее чужих слов. Он не суетился. Не задавал лишнего. Но если замечал — то замечал глубоко. — Восточный причал уже восстановлен, — сказал Лань Сичэнь. — Быстро. — Недостаточно, — ответил Цзян Чэнь. — Для таких повреждений — быстро. — Для людей, которым негде жить, — недостаточно. Лань Сичэнь чуть склонил голову. — Вы правы. Цзян Чэнь на мгновение сбился. Лань Ванцзи посмотрел на него. Снова это. Не Вэй Усянь. Не чужая рана. Не опасность. На него. — Молодой глава Цзян многое восстановил, — сказал Лань Ванцзи. Простая фраза. Сухая. Почти официальная. И всё равно Цзян Чэнь почувствовал, как что-то внутри опасно дрогнуло. Он резко отвернулся к ученикам, таскавшим доски для нового настила. — Если хотите сделать комплимент, скажите тем, кто таскает балки с рассвета. — Скажу, — спокойно ответил Лань Ванцзи. Цзян Чэнь хотел разозлиться. Не вышло. Вместо этого стало тесно в груди. Не больно. Пока нет. Просто как будто внутри, где он пытался держать всё строго, ровно, под замком, кто-то осторожно коснулся стены. Потом с дальнего двора донёсся знакомый голос: — Шицзе! Я же говорил, что могу сам! Цзян Чэнь закрыл глаза. Вэй Усянь. Разумеется. Он появился в воротах внутреннего двора, неся на плече слишком тяжёлую балку, которую точно не должен был таскать один. Яньли шла рядом и говорила что-то с мягкой тревогой. Вэй Усянь улыбался, отвечал, что всё в порядке, и выглядел так, будто слово «порядок» в его устах было личным оскорблением мирозданию. Лань Ванцзи повернулся сразу. Не резко. Но сразу. Цзян Чэнь увидел, как его внимание переместилось. Только что Лань Ванцзи смотрел на восстановленную Пристань Лотоса. На работу Цзян Чэня. На то, что Цзян Чэнь держал из последних сил. А теперь — на Вэй Усяня. Вэй Усянь тоже заметил. — Лань Чжань? — он поставил балку на землю и улыбнулся шире. — Вот уж кого не ожидал увидеть среди нашей пыли. Лань Ванцзи сделал шаг вперёд. — Вэй Ин. Всего два имени. Снова. Яньли посмотрела на них, потом на Цзян Чэня. Цзян Чэнь сделал вид, что не заметил. Лань Сичэнь мягко сказал: — Молодой господин Вэй. — Цзэу-цзюнь, — Вэй Усянь поклонился небрежнее, чем следовало, но всё же поклонился. Потом снова посмотрел на Лань Ванцзи. — Ты тоже приехал проверять, не нарушаем ли мы правила восстановления пристани? — Нет. — Жаль. У нас тут нарушений на целый свиток. Лань Ванцзи молчал. Но смотрел. Цзян Чэнь почувствовал, как горло начинает саднить. Совсем слабо. Он повернулся к Лань Сичэню. — Если с документами закончено, ученики проводят вас к гостевым покоям. — Благодарю, молодой глава Цзян. Лань Сичэнь что-то понял. Не всё. Но достаточно, чтобы не задерживаться. Лань Ванцзи, однако, ещё мгновение смотрел на Вэй Усяня. И этого мгновения хватило. Цзян Чэнь резко пошёл прочь. Он успел дойти до склада с досками, свернуть за стену, закрыть рот рукавом. Кашель был коротким. Почти незаметным. На ткани остался один белый лепесток. Цзян Чэнь посмотрел на него с такой усталостью, будто встретил старого врага. — Не сейчас, — сказал он тихо. Лепесток, разумеется, не ответил. Он смял его и бросил между досок. Потом вернулся к работе. Потому что Пристань Лотоса нужно было восстанавливать быстрее, чем он разрушался изнутри. *** Потом были Яньли и Цзинь Цзысюань. И это тоже оказалось сложнее, чем должно было быть. Цзян Чэнь не любил Цзинь Цзысюаня. Сначала — за его глупую гордость, за прежние обиды, за то, что он когда-то заставил шицзе плакать. Потом — из привычки. Потом — потому что признать, что Цзинь Цзысюань изменился, было почти так же неприятно, как признать, что Вэй Усянь умеет бывать правым. Но Яньли смотрела на Цзинь Цзысюаня так, как никто не мог подделать. Тихо. Без ослепления. Без той беспомощной привязанности, которую Цзян Чэнь слишком хорошо научился узнавать в себе. С любовью, которая не требовала от неё стать меньше. Цзян Чэнь долго не мог решить, облегчает это ему жизнь или делает хуже. Вэй Усянь сначала ворчал громче всех. — Павлин всё равно павлин, даже если научился складывать хвост. — Вэй Усянь, — сказала Яньли с мягким укором. — Шицзе, я же не говорю, что он плохой павлин. Цзян Чэнь фыркнул. — Удивительно, но ты сейчас почти прав. Вэй Усянь посмотрел на него с притворным ужасом. — Ты согласился со мной? Надо записать. Это исторический день. — Запишу на твоей могиле, если не заткнёшься. Яньли засмеялась. И на мгновение всё стало почти прежним. Почти. Трое за столом. Суп. Голос шицзе. Вэй Усянь, который крадёт лишний кусок и делает вид, что это само случилось. Цзян Чэнь, который замечает, но не всегда останавливает. Если не смотреть на то, что Пристань Лотоса всё ещё пахла новой древесиной и старым пеплом. Если не смотреть на Чэньцин у пояса Вэй Усяня. Если не вспоминать, что Лань Ванцзи недавно стоял в этом дворе и смотрел на него так, будто в мире снова появился один человек, которого нужно удержать. Если не кашлять по ночам. Яньли вышла замуж весной. В день свадьбы Цзян Чэнь держался так ровно, что у него к вечеру болело всё тело. Он проверял подарки, встречал представителей орденов, следил, чтобы ученики Юньмэн не перепились слишком рано, чтобы Вэй Усянь не сцепился с кем-нибудь из Ланьлина, чтобы никто не сказал шицзе ничего лишнего о прошлом, о войне, о том, сколько мёртвых не дожили до этого дня. Лань Ванцзи тоже был там. Конечно. Рядом с Лань Сичэнем, в белом, прямой, спокойный, почти невозможный среди золота Ланьлина и праздничного шума. Вэй Усянь увидел его издалека. И улыбнулся. Не так, как всем. Цзян Чэнь отвёл взгляд первым. Во время церемонии он смотрел только на Яньли. Шицзе была прекрасна. Не потому, что её украсили. Не из-за золота, не из-за красного свадебного покрывала, не из-за тонких заколок в волосах. Просто она улыбалась так, будто всё пережитое не исчезло, но всё же не смогло отнять у неё способность идти навстречу счастью. Цзян Чэнь стоял и думал: пусть. Пусть хотя бы она. Пусть хотя бы у неё. Пусть этот золотой павлин, если ему дороги собственные кости, сделает её счастливой. Когда церемония закончилась, Яньли нашла его среди шума. — А-Чэн. — Что? Она протянула руку и поправила складку на его воротнике. Совсем как в детстве. — Ты сегодня ни разу не улыбнулся. — Это свадьба, а не представление для идиотов. — А-Сянь улыбался. — Вот именно. Она мягко улыбнулась. — Я счастлива. Цзян Чэнь посмотрел на неё. Сказать «я знаю» было бы мало. Сказать «я рад» — слишком открыто. Сказать «если он тебя обидит, я его убью» — неуместно, хотя правдиво. Он сказал: — Он должен быть. Яньли поняла. Она всегда понимала его лучше, чем он заслуживал. — Ты тоже, — сказала она. Цзян Чэнь нахмурился. — Что? — Должен быть счастлив. Он почти рассмеялся. — Шицзе, не говори глупостей в день собственной свадьбы. Она не улыбнулась. — Я серьёзно. И от этого стало трудно дышать. Не из-за болезни. Пока нет. Просто потому, что никто не должен был говорить с ним так в комнате, полной людей, где через несколько шагов стояли Вэй Усянь и Лань Ванцзи, разговаривающие слишком тихо для обычных знакомых и слишком сдержанно для людей, которым нечего скрывать. Яньли проследила за его взглядом. Ничего не сказала. Только снова коснулась его воротника. — А-Чэн. — Не надо. — Я ещё ничего не сказала. — Вот и не говори. Она опустила руку. — Хорошо. Это было хуже. Он хотел, чтобы она настояла. Чтобы спросила. Чтобы заставила его солгать прямо. Тогда можно было бы разозлиться, уйти, сказать что-нибудь резкое. Но Яньли не стала. Она просто стояла рядом и позволяла ему сохранить лицо. Из-за этого он едва не сорвался. — Я рад за тебя, — сказал он наконец. Голос вышел грубоватым. Яньли улыбнулась. — Я знаю. Позже, когда все уже разошлись, Цзян Чэнь кашлял в пустом коридоре Ланьлина, согнувшись над чашей для воды. Белые лепестки падали в золотую расписную керамику. Один. Второй. Третий. На свадьбе сестры они казались особенно мерзкими. *** Цзинь Лин родился маленьким, красным и злым на весь мир. Цзян Чэнь посмотрел на него впервые и не сразу понял, что чувствует. Ребёнок был слишком крошечным. Слишком живым. Слишком громким. Яньли лежала бледная, уставшая, но улыбалась так, будто держала в руках не орущее существо, а всё будущее, которое у них ещё могло быть. — А-Чэн, — сказала она. — Хочешь подержать? — Нет. Ответ вылетел сразу. Слишком быстро. Вэй Усянь, стоявший у стены, рассмеялся. — Он боится. — Я не боюсь. — Боишься. У тебя такое лицо, будто шицзе предложила тебе взять в руки взрывной талисман. — Взрывной талисман хотя бы предсказуемее. Яньли улыбнулась. — Он не сломается. — Ты не знаешь Вэй Усяня. — А при чём тут я? — возмутился тот. — Если ребёнок упал бы у тебя, ты бы сказал, что проверял его боевые способности. — Неправда. Я бы сказал, что он сам начал. Яньли тихо засмеялась и всё-таки протянула младенца Цзян Чэню. Он отступил на полшага. Потом увидел её взгляд. Сдался. Ребёнок оказался тёплым. Непривычно тяжёлым для такого маленького тела. Цзян Чэнь держал его слишком напряжённо, под локтями и спиной, как объяснила шицзе. Цзинь Лин сморщился, открыл рот и завопил. Вэй Усянь согнулся от смеха. — Он тебя сразу понял. — Заткнись. — А-Лин, это твой дядя. Он всегда так выглядит, но иногда бывает полезен. — Вэй Усянь, я сейчас уроню ребёнка и убью тебя свободной рукой. — Видишь, шицзе? Заботливый. Яньли смотрела на них обоих. И в её глазах было столько мягкого, невозможного счастья, что Цзян Чэнь на мгновение забыл обо всём. О войне. О Вэнях. О Лань Ванцзи. О белых лепестках. О том, что Вэй Усянь всё реже оставался там, где его ждали. О том, что мир снова начал собирать над ними тучи. Цзинь Лин кричал. Цзян Чэнь держал его и вдруг подумал с каким-то тупым удивлением: вот он, человек, который ещё ничего не потерял. Эта мысль оказалась страшной. Потому что вокруг них все уже слишком хорошо умели терять. — Он громкий, — сказал Цзян Чэнь. Яньли улыбнулась. — Значит, здоровый. — Или весь в Вэй Усяня. — Эй. — Тогда соболезную. Вэй Усянь фыркнул, но подошёл ближе и осторожно коснулся маленькой ладони Цзинь Лина пальцем. Ребёнок на мгновение перестал кричать. Схватил палец. Вэй Усянь замер. Цзян Чэнь увидел это. Увидел, как у Вэй Усяня изменилось лицо. Как будто вся его бравада, тьма, усталость, страх и дерзость вдруг не выдержали перед этой маленькой рукой. — А-Лин, — тихо сказал Вэй Усянь. Не шутя. Не улыбаясь. Просто имя. Цзян Чэнь отвернулся. В горле снова стало тесно. Но в этот раз не от Лань Ванцзи. От того, что жизнь всё-таки продолжалась. И от этого было почти больнее. *** Потом всё пошло неправильно слишком быстро. Так всегда бывает с катастрофами: оглядываешься — и оказывается, что признаки были везде. Вэй Усянь всё сильнее отдалялся. Ланьлин смотрел на него с растущим страхом. Гусу молчал, но в этом молчании становилось всё больше тревоги. Цинхэ считал потери. Мелкие ордена повторяли то, что выгоднее было повторять. Цзян Чэнь пытался удержать хоть что-то. Юньмэн. Шицзе. Имя ордена. Вэй Усяня. Себя. Не получалось. Сначала была дорога Цюнци. Смерть Цзинь Цзысюаня. Слова донесли до него так осторожно, что Цзян Чэнь понял всё раньше, чем услышал до конца. Цзинь Цзысюань мёртв. Вэй Усянь виноват. Не сам? Не хотел? Потерял контроль? Был подставлен? Слова стали бесполезны. Яньли не кричала. Вот что Цзян Чэнь запомнил. Она сидела с Цзинь Лином на руках, слушала и не кричала. Лицо стало белым, как бумага. Ребёнок спал, не понимая, что мир уже отнял у него отца. Цзян Чэнь стоял рядом и чувствовал, что если сейчас кто-нибудь произнесёт имя Вэй Усяня слишком громко, он убьёт этого человека. Или сам произнесёт. Яньли сказала: — А-Сянь не хотел. Голос был едва слышен. Цзян Чэнь закрыл глаза. — Шицзе. — Он не хотел. — Это ничего не меняет. Она подняла на него глаза. В них не было отрицания. Только такая боль, что Цзян Чэнь отступил бы, если бы мог. — Я знаю, — сказала она. Цзинь Лин проснулся и заплакал. Яньли прижала его к себе. И вот тогда Цзян Чэнь понял, что ненавидит Вэй Усяня. На одно дыхание. По-настоящему. За то, что шицзе сейчас должна держать ребёнка без отца. За то, что даже если Вэй Усянь не хотел, даже если всё сложнее, даже если мир загнал его, даже если вина не такая прямая, как хотят чужие языки, — Цзинь Цзысюань всё равно мёртв. А Цзинь Лин всё равно будет расти без отца. Потом это дыхание прошло. И осталась любовь. Такая же страшная. Такая же бесполезная. *** Безночный город встретил их криками. Цзян Чэнь потом думал: если бы он успел раньше, если бы удержал Яньли, если бы нашёл Вэй Усяня до того, как толпа окончательно превратилась в зверя, если бы Лань Ванцзи… Если бы. Самое бесполезное слово на свете. Скала была заполнена людьми. Ордена, знамена, факелы, оружие, лица, искажённые страхом и праведностью. Слишком много голосов. Слишком много обвинений. Слишком много тех, кто хотел крови, но называл это справедливостью. Вэй Усянь стоял один. Нет. Не совсем один. Мёртвая энергия клубилась вокруг него. Чэньцин была в руке. В глазах — что-то такое, от чего даже Цзян Чэнь на мгновение не смог двинуться. Это всё ещё был Вэй Усянь. И уже не тот. Лань Ванцзи стоял ближе остальных. Конечно. Где ещё ему быть. — Вэй Ин, — сказал он. Цзян Чэнь услышал даже среди шума. Как всегда услышал. Вэй Усянь повернул голову. — Не подходи. — Остановись. — Они пришли убить меня. — Я знаю. — Тогда отойди. — Нет. Цзян Чэнь пробирался через толпу, расталкивая людей плечом. Кто-то узнал его, кто-то попытался что-то сказать, но он не слушал. Он видел только шицзе. Яньли была впереди, слишком близко к центру, в светлой одежде, с лицом человека, который уже потерял слишком много, чтобы бояться за себя. — Шицзе! — крикнул Цзян Чэнь. Она обернулась. Всего на миг. И улыбнулась ему. Так, будто они стояли не среди разъярённой толпы, не перед Вэй Усянем, окружённым тёмной энергией, не на краю новой катастрофы. Так, будто она всё ещё могла сказать: «А-Чэн, всё будет хорошо». Она пошла к Вэй Усяню. Цзян Чэнь рванулся следом. — Шицзе, нет! Вэй Усянь увидел её. И весь мир на мгновение изменился. Его лицо сломалось. Не от злости. Не от страха. От такой детской, отчаянной боли, что Цзян Чэнь почти не смог смотреть. — Шицзе, — сказал Вэй Усянь. Яньли подошла ближе. — А-Сянь. Толпа шумела. Кто-то кричал, чтобы она отошла. Кто-то ругался. Кто-то готовил заклинание. Лань Ванцзи сделал шаг вперёд, но остановился. Потому что Яньли подняла руку. Не ему. Всем. — А-Сянь, — сказала она мягко. — Посмотри на меня. Вэй Усянь смотрел. Как будто только её голос ещё держал его среди живых. Цзян Чэнь был уже близко. Слишком далеко. Всегда слишком далеко. Он увидел блеск оружия сбоку раньше, чем успел понять. Кто-то из толпы — молодой заклинатель, лицо перекошено ненавистью или страхом — рванулся вперёд, целясь не в Яньли, нет, в Вэй Усяня. Шицзе обернулась. Встала между. Время стало медленным. Цзян Чэнь крикнул. Не слово. Просто звук. Лань Ванцзи бросился вперёд. Вэй Усянь тоже. Все трое не успели. Клинок вошёл в тело Яньли. Она дёрнулась. Белая ткань на груди стала красной. На мгновение стало тихо. По-настоящему тихо. Будто даже Безночный город не понял, что только что случилось. Потом Вэй Усянь закричал. Цзян Чэнь подхватил Яньли, прежде чем она упала. И мир исчез. Не полностью. Но всё важное сузилось до её веса на руках. Слишком лёгкого. Слишком неправильного. — Шицзе, — сказал он. Голос не был похож на его. Яньли посмотрела на него. Её губы дрогнули. — А-Чэн… — Молчи. Не говори. Сейчас лекаря. Сейчас… Он сам понимал. Конечно, понимал. Крови было слишком много. Она коснулась его руки. Слабо. — А-Лин… — Я знаю. — Береги… — Знаю. — И А-Сянь… Цзян Чэнь замер. Где-то рядом Вэй Усянь продолжал кричать. Тёмная энергия взвилась вокруг, люди отшатнулись, кто-то упал. Лань Ванцзи пытался пробиться к нему, удержать, остановить, спасти — опять, снова, всегда. А Яньли умирала у Цзян Чэня на руках и всё ещё просила за Вэй Усяня. Цзян Чэнь почувствовал, как внутри что-то рвётся. — Шицзе, — прошептал он. — Не надо. Она смотрела на него так мягко. Так виновато. Будто это она оставляла его. — Не ненавидь… себя. Он не понял сразу. Потом понял. Слишком поздно. Её рука ослабла. Голова чуть склонилась к его плечу. И всё. Не было красивого последнего вздоха. Не было света. Не было смысла. Просто человек был — и перестал. Цзян Чэнь сидел на камне, держа сестру, и не мог вдохнуть. Кто-то кричал. Кто-то звал. Кто-то сражался. Мёртвая энергия рвала пространство вокруг Вэй Усяня. Лань Ванцзи всё ещё пытался добраться до него. Цзян Чэнь поднял глаза. Увидел Вэй Усяня. Тот смотрел на Яньли. И в его лице уже не осталось ничего, что можно было спасти словами. Лань Ванцзи схватил его за руку. — Вэй Ин! Вэй Усянь не слышал. Или слышал слишком хорошо. На мгновение Цзян Чэнь увидел их обоих: Лань Ванцзи, вцепившийся в него так, будто если отпустит, мир окончательно рухнет, и Вэй Усянь, который уже падал туда, куда никакие руки не доставали. Цзян Чэнь должен был почувствовать ярость. Он чувствовал. Должен был почувствовать ненависть. Она тоже была. Но под всем этим, в самом грязном, невозможном месте, где ещё жила его болезнь, мелькнула мысль: Даже сейчас он держит его. Цзян Чэнь согнулся над телом сестры. И закашлялся. Кровь пошла сразу. На руки. На одежду Яньли. На красную ткань, которая уже была пропитана её кровью. Белый лепесток упал на рукав сестры. Цзян Чэнь уставился на него с ужасом. Нет. Не здесь. Не на ней. Он смахнул лепесток так резко, будто тот был насекомым. Потом второй. Третий. Горло рвало, но он зажимал рот, потому что не мог позволить этим цветам касаться Яньли. Не её. Только не её. — Прекрати, — прошептал он самому себе. Но болезнь не слушала. Как и всё остальное в его жизни. *** После Безночного города время стало неправильным. Вэй Усянь исчез. Потом пришла весть о Луаньцзан. О падении. О смерти. О том, что он сорвался в Бездну Погребальных Курганов, что тёмная энергия разорвала всё вокруг, что тела не нашли или нашли не тело, что никто не знает точно, но все уже решили. Цзян Чэнь не плакал. Он сидел в пустой комнате Ланьлина, где ещё стояла детская колыбель Цзинь Лина, и слушал, как кто-то за стеной говорит: Вэй Усянь мёртв. Мёртв. Как будто слово могло закрыть счёт. Шицзе мертва. Цзинь Цзысюань мёртв. Вэй Усянь мёртв. Мать мертва. Отец мёртв. Пристань Лотоса сожжена и только начала подниматься. Цзян Чэнь вдруг подумал, что мир очень последователен. Он отнимает не всё сразу. Он оставляет достаточно, чтобы человек успел понять каждую потерю отдельно. В дверь тихо постучали. Он не ответил. Дверь всё равно открылась. Лань Сичэнь стоял на пороге. Лицо у него было усталым. Настолько, что мягкость уже не скрывала боли. — Молодой глава Цзян. Цзян Чэнь не повернулся. — Если вы пришли говорить о Вэй Усяне, уходите. — Я пришёл не о нём. Пауза. — Тогда о ком? Лань Сичэнь помолчал. — О Ванцзи. Цзян Чэнь всё-таки поднял голову. — Что с ним? Вопрос вырвался слишком быстро. Лань Сичэнь заметил. Конечно, заметил. Но не показал. — Он ранен. Цзян Чэнь встал. Не подумав. Потом заставил себя снова сесть. — После Безночного города многие ранены. Лань Сичэнь тихо сказал: — Его накажут. Цзян Чэнь смотрел на него. Слова доходили медленно. — За что? — За то, что выступил против старших. За то, что защищал Вэй Усяня. За то, что ранил людей своего ордена, когда пытался вывести его. На мгновение у Цзян Чэня перед глазами снова возникло: Лань Ванцзи, держащий Вэй Усяня. Белые рукава в тёмной энергии. Голос: Вэй Ин. — Он жив? — спросил Цзян Чэнь. Лань Сичэнь не сразу ответил. — Да. Цзян Чэнь кивнул. — Тогда ему повезло. Это было жестоко. Лань Сичэнь не упрекнул. — Возможно. Молчание стало тяжёлым. За стеной заплакал Цзинь Лин. Тонко. Надрывно. Цзян Чэнь вздрогнул так, будто его ударили. Лань Сичэнь посмотрел в сторону звука. — Мне жаль, — сказал он. Цзян Чэнь поднялся. — Не надо. — Молодой глава Цзян… — Я сказал, не надо. Лань Сичэнь склонил голову. — Простите. Он ушёл. Цзян Чэнь остался стоять посреди комнаты. Цзинь Лин плакал всё громче. Нянька, кажется, пыталась его укачать, но ребёнок не успокаивался. Маленький, несчастный, ничего не понимающий. У него больше не было матери. Не было отца. Не будет Вэй Усяня, если тот действительно мёртв. Мир уже сделал его сиротой, прежде чем он научился узнавать лица. Цзян Чэнь медленно пошёл на звук. В соседней комнате нянька вскочила, увидев его. — Молодой глава Цзян… — Дай. Она растерялась. — Что? — Ребёнка. — Он плачет, я сейчас… — Я сказал, дай. Она осторожно передала ему Цзинь Лина. Ребёнок оказался тёплым, злым, мокрым от слёз. Совсем крошечным. Невозможным. Он кричал так, будто требовал вернуть ему всё, что у него отняли, и был прав. Цзян Чэнь держал его неуклюже. Слишком крепко. — Тише, — сказал он. Цзинь Лин завопил громче. — Я сказал, тише. Нянька побледнела. Ребёнок, разумеется, не послушался. Цзян Чэнь смотрел на него и вдруг почувствовал, как что-то внутри окончательно проваливается. Не от горя. Горе уже было везде. От понимания. Этот ребёнок теперь был его. Не по праву. Не по желанию. Не потому, что он знал, как держать младенцев, как утешать, как быть мягким, как заменить хотя бы одного из тех, кого Цзинь Лин потерял. Просто потому, что больше некому. Яньли сказала: береги. Он слышал. Он помнил. Цзян Чэнь прижал Цзинь Лина к себе осторожнее. Ребёнок всё ещё плакал, но чуть тише. — Я не умею, — сказал Цзян Чэнь. Нянька застыла. Он говорил не ей. — Слышишь? Не умею. Цзинь Лин всхлипнул. — Но придётся. Горло снова сжало. Цзян Чэнь отвернулся, чтобы нянька не увидела его лица. Кашель поднялся внезапно. Он зажал рот рукавом, прижимая ребёнка другой рукой к груди. Нельзя. Нельзя сейчас. Нельзя напугать его. Нельзя выронить. Нельзя оставить на светлой ткани ещё один белый лепесток, ещё одно доказательство, что Цзян Чэнь разваливается там, где обязан держаться. Он проглотил кашель. Вкус крови разлился по языку. Глаза защипало. Цзинь Лин, кажется, почувствовал напряжение и снова заплакал. Цзян Чэнь покачнул его неловко. — Тише, — сказал он хрипло. — Я здесь. Слова вышли сами. Он замер. Потом повторил тише: — Я здесь. И понял, что это обещание. Не красивое. Не мягкое. Не такое, какое дала бы Яньли. Но единственное, которое он ещё мог дать. За стенами Ланьлина люди продолжали говорить о смерти Вэй Усяня, о вине, о наказании Лань Ванцзи, о будущем орденов, о мести, о справедливости. Цзян Чэнь стоял в комнате с плачущим ребёнком на руках и глотал кровь. Он не имел права умереть. Не от Вэней. Не от горя. Не от белых цветов, растущих из любви к человеку, который до конца пытался удержать другого. Цзинь Лин плакал. Цзян Чэнь держал его. Плохо. Неловко. Слишком крепко. Но держал.