Встреча с прошлым
19 мая 2026 г., 19:58
Вэй Ин не мог сказать, что его детство было идеальным. Он потерял родителей и попал в орден Юньмэн Цзян совсем ещё мальчишкой. Его приняли, но долгое время он чувствовал себя чужим. Его слишком неугомонный нрав и любовь к проделкам часто ставили его названного брата в неловкое положение. Маленький Вэй Ин был полон жизни, любопытства и неуемного количества энергии. Ребенок нравился многим, но на расстоянии, ведь слишком тесный контакт означал попадание в неприятности вместе с ним. Однако, несмотря на все свои шалости и проделки, Вэй Ин обладал удивительной способностью притягивать к себе людей. Его искренность, смех, который мог развеять любую тучу, и доброта постепенно пробивали стену отчуждения. Особенно это касалось Цзян Чэна, который, несмотря на постоянные усталые вздохи и упреки, всегда заботился о приемном брате. Именно эта забота, скрытая за ворчанием и раздражением, так грела сердце маленького мальчика. Цзян Чэн принимал его таким, какой он есть; да, часто одергивал, но не пытался исправить его характер, несмотря на то, сколько проблем он приносил. Цзян Чэн всегда ворчал, но вытаскивал брата из очередной передряги. И когда Вэй Ин, с голодными, полными надежды глазами, смотрел на последний кусок любимого пирога, Цзян Чэн, с обреченным вздохом, отдавал его брату. Это был его способ показать, что, несмотря на все шалости, несмотря на все неудобства, Вэй Ин стал частью его семьи.
Однажды, когда Вэй Ин был ещё совсем маленьким, он увидел в книге, которую им читала Мадам Юй, картинку с яркими огнями. Он уже умел немного читать и смог узнать название этого явления: «фейерверк». Его глаза загорелись новой идеей — он бы так хотел увидеть эти яркие огоньки вживую, но он всё ещё, как назло, был наказан за прошлую шалость — ему не разрешали покидать порог комнаты без разрешения.
Вэй Ин сидел на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу окна. За окном простирался вечерний двор ордена Юньмэн Цзян, освещенный тусклым светом фонарей. Его сердце сжималось от тоски. Он представлял себе, как эти разноцветные искры взлетают в ночное небо, расцветая тысячами огней. Ему так сильно хотелось увидеть эти огоньки…
Его любопытство никогда не приводило ни к чему хорошему. Вэй Ин стаскал в одно место бумагу и все остальные вещи, которые могут хорошо гореть. Он знал, что это неправильно, но желание увидеть волшебство было сильнее страха перед наказанием. Он собрал всё в укромном уголке своей комнаты, подальше от посторонних глаз. В его маленькой головке уже зрела дерзкая мысль: если он не может увидеть фейерверк снаружи, он устроит его прямо здесь.
С трепетом в сердце, Вэй Ин поднес к кучке бумаги тлеющий уголек, который он каким-то чудом умудрился достать из очага. Сначала появился тонкий дымок, затем маленький язычок пламени. Вэй Ин затаил дыхание, наблюдая, как огонь жадно пожирает бумагу. Он ожидал увидеть яркие разноцветные искры, которые он видел на картинке. Но вместо этого, пламя лишь росло, опасно приближаясь к деревянным стенам комнаты.
Вэй Ин едва ли не подпрыгнул, когда дверь с грохотом распахнулась и на пороге комнаты появился злющий Цзян Чэн, с подозрением воззирающий на представленную ему картину. Ему хватило ровно пары минут, чтобы оценить обстановку.
— Вэй Ин! — голос Цзян Чэна был полон такой ярости, что мальчик невольно сглотнул. Вэй Ин начал судорожно пытаться потушить эпицентр огня голыми руками, что, разумеется, не помогало. Цзян Чэн бросился к брату, схватил его шиворот пижамы и потащил к выходу. Огонь уже дошел до занавесок на окнах, а дым начинал щипать глаза. — Какой же ты идиот! Да я тебе сейчас ноги переломаю! Или руки, чтобы нечем было подобное творить!
— Лучше голову тогда… — обиженно буркнул Вэй Ин, шмыгая носом. Цзян Чэн остановился, сильнее ухватывая пальцами одежды брата. В его взгляде кроме раздражения угадывалось и что-то ещё — страх, который он тщательно пытался скрыть. Он видел, как по щекам Вэй Ина катятся слезы, как дрожат его плечи. Вэй Ин, в очередной раз всхлипнув, опустился на колени.
— Ты совсем не понимаешь, что мог сжечь весь дом? — прорычал наследник, но уже без прежней ярости. Сейчас его ворчание было полно усталости и волнения. Он обреченно вздохнул, опустился перед братом на корточки и начал мягкими движениями, так констатирующими с его голосом, оттирать с лица Вэй Ина сажу. Вэй Ин поднял на брата заплаканные глаза. Он ожидал криков, упреков, но совсем не этого. Не этой тихой, но такой явной заботы. Цзян Чэн, несмотря на весь свой гнев, продолжал заботиться о нем.
— Я хотел увидеть фейерверк, — тихо прошептал Вэй Ин, голос предательски дрожал. — Как тот, из книжки..
Цзян Чэн вздохнул. Он посмотрел на тлеющие остатки детской мечты, на обгоревшие занавески, на испуганного брата.
— Фейерверк, значит, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала нотка усталой нежности. — Ты мог пострадать. В следующий раз просто скажи мне и я что-нибудь придумаю.
— Мы пойдем смотреть фейерверк? — глаза Вэй Ина загорелись, словно ничего не произошло. Цзян Чэн, завидев знакомый блеск в глазах, лишь закатил глаза. Он хотел было буркнуть что-то в ответ, но оба мальчишки замерли, когда заслышали знакомые приближающиеся шаги. Вэй Ин прикусил губу, поднимая глаза на подошедшую к ним Мадам Юй. Хозяйка Пристани Лотоса скрестив руки на груди, осмотрела коротким взглядом комнату, где еще недавно бушевал огонь. Ее лицо было непроницаемым, но в глазах читалось явное недовольство. Вэй Ин, чувствуя, как холодеет внутри, прижался к Цзян Чэну, словно ища у него защиты.
— И кто всё это устроил? — её голос был ровным, но Вэй Ин знал, что это обманчивое впечатление. Чем спокойнее её голос, тем больше в ней клокочет ярость.
— Матушка, это моя вина, — Цзян Чэн выпрямившись встал между ней и Вэй Ином. Последний шмыгнул носом, выглядывая из-за Цзян Чэна. Это было так похоже на его брата — ворчливого, кидающего угрозы сломать ноги, но при этом сразу же бросившегося защищать.
Мадам Юй прищурилась, внимательно изучая обоих мальчиков. Она, без сомнения, сразу же поняла, кто именно виновен в происходящем. Она неожиданно подошла ближе, притягивая Вэй Ина к себе за плечо.
— Иди за мной, — она бросила это своим стальным голосом, развернулась на каблуках и пошла по коридорам семейного крыла. Вэй Ин бросил обреченный взгляд на Цзян Чэна и поплелся позади неё. Наследник лишь мотнул головой, смотря приемному брату в след. Он уже догадывался, что за подобную выходку Вэй Ина ждет новое наказание. Домашний арест явно продлят.
Но когда они оказались вдали от посторонних глаз, Мадам Юй остановилась. Она посмотрела на Вэй Ина, на его испачканное сажей лицо, на испуганные глаза. И вдруг, к удивлению мальчика, она тихо вздохнула.
— Фейерверк, значит, — повторила она слова Цзян Чэна, но в её голосе не было ни злости, ни упрека. Вэй Ин кивнул, втянув голову в плечи. Иногда ему становилось не по себе, насколько, сам того не подозревая, Цзян Чэн похож на свою мать.
— Ты хотел увидеть фейерверк, — её голос смягчился, став почти ласковым. — И ты устроил пожар. Вэй Ин, ты мог сгореть.
Она осторожно провела пальцем по его щеке, стирая сажу. Вэй Ин замер, не зная, чего ожидать. Он привык к строгости Мадам Юй, привык к её нравоучениям и наказанием. Но сейчас в глазах этой женщины он впервые видел беспокойство. Неподдельную, искреннюю тревогу. Ровно такую же, как и в глазах её сына несколько минут назад. А затем её взгляд упал на обожжённую руку ребенка и Вэй Ин услышал усталый вздох.
— В следующий раз, если тебе что-то нужно, попроси у тех, кто находится рядом с тобой. Ты часть нашего ордена, и мы за тебя в ответе, — Мадам Юй, вызывая лекаря, хмыкает. А Вэй Ин в этот день впервые понимает, что у него действительно есть семья, которая за него беспокоится. Вэй Ина в этот день, как и ожидалось, вновь наказали. Перед этим Мадам Юй лично постаралась вдолбить ему в дурную голову, насколько может быть опасен огонь.
Мальчик лишь закусывал губу на все её слова, прижимая к себе перебинтованную руку. Шалить он после этого дня не перестал, но урок уяснил — огнем он больше никогда не играл.
***
Его приемная семья никогда не была идеальной. Но почему-то очнувшись после потери сознания по щекам Вэй Усяня текли ручьем слезы. Первое, что он почувствовал после пробуждения — это боль. Всепоглощающая, сводящая с ума. Она пульсировала в каждой клеточке его тела, словно тысячи крошечных игл впивались в кожу. После пробуждения тело ломило, голова гудела, словно в ней был пчелиный улей. Каждый звук, даже самый тихий шорох, отдавался в висках невыносимым эхом. Вэй Ин попытался сесть, опираясь на руки, но мышцы протестующе заныли. Через несколько мучительных попыток Вэй Ин сдался и опустился обратно на жесткий матрас. Перед глазами плясали разноцветные пятна. Через туман боли в голове он помнил лишь обрывки: удары о стену головой — резкие, глухие, сопровождающиеся болью в висках; кровь — горячая, липкая, стекающая по лицу, застилая глаза; Лань Чжань и холодный пол при падении. Вэй Усянь с трудом сделал вздох — грудная клетка отказывалась работать, казалось, сами легкие протестовали. Каждый вдох был мучением, каждый выдох — облегчением, которое тут же сменялось новой волной страданий. Вэй Ин с трудом дотронулся до пульсирующей раны на голове — прикосновение отдалось болью, но рана была заботливо обработана. И лишь после этого Усянь наконец заметил обеспокоенного Лань Сычжуя, держащего его за руку. — Ты очнулся, — в голосе прослеживалась волна облегчения. Вэй Ин попытался кивнуть, но голоса не было. Кажется, у него были порваны связки. Сычжуй сжал его руку чуть крепче, в его больших глазах плескалась тревога. Он осторожно погладил Вэй Усяня по лбу, незаметно проверяя температуру. — Папа, не двигайся, — прошептал Юань, его голос был тихим, но твердым. — Ты сильно ударился при падении. Я нашел тебя на полу, обработал рану. Усянь через силу обратил своё внимание на молодого юношу, который в его глазах до сих пор являлся ребенком. Вэй Ин постарался сфокусировать взгляд на юноше хотя бы на короткое время. Юань выглядел так же, как и всегда: чистая опрятная одежда, аккуратно причесанные волосы, но сейчас в его глазах угадывалось нечто непривычное — волнение. Вэй Ин начал задыхаться: последнее, чего бы он хотел, это чтобы его любимый сын волновался. Он пытался хоть что-то сказать, но из горла вырывался лишь хрип. Лань Сычжуй, видя его несчастные попытки, крепче сжал его руку, стараясь успокоить. Жизнь Юаня в последние несколько лет больше напоминала минное поле. Он был одним из тех, кто считал, что у его папы с Ханьгуань-Цзюнем доверительные, нежные отношения. И он же первым осознал, что всё было совершенно не так. Их отношения начинали напоминать клетку. Вэй Усянь, с радостью сопровождавший их на охоту, неожиданно перестал это делать. На вопросы не отвечал — каждый раз отмахивался: «Нет времени», «Вам, молодым, надо дать побыть одним»; «Нехорошо себя чувствую». У него словно на каждый день были отговорки. И они постепенно начали настораживать. Тогда Лань Юань стал внимательнее. Стал замечать изменения в поведении Вэй Усяня, то, как затравленно он начал смотреть на Лань Ванцзи, как старательно уходил от прикосновений Второго Нефрита. Человек, раньше не умеющий обходиться без контакта, неожиданно начал сторониться касаний. — А-Юань, — наконец с трудом выдавил Вэй Ин. Его голос был похож на шелест весенних листьев: слабый, надломленный, треснутый. Усянь пытался улыбнуться, пытался сделать вид, что все в порядке. Вышла, правда, вместо улыбки лишь болезненная гримаса. — Со мной всё хорошо. Лань Сычжуй знал, что всё отнюдь не хорошо. Раны на висках, кровь на стене и синяки на шее, вероятнее всего от удушения, говорили сами за себя. Синяки на руках от лобной ленты стали бледно-синими. Они не сходили, а лишь становились всё больше и больше. И его папа каждый раз говорил, что всё хорошо. Вот только именно Юань отмывал стену от крови. Именно он стирал одежду Вэй Усяня, красную от крови. Он видел, как его папа сжимался от каждого резкого движения Лань Ванцзи, как его взгляд становился пустым, когда тот проходил мимо. Он видел, как Вэй Ин прятал руки, когда Лань Ванцзи пытался взять его за запястье. Он видел красные от слез глаза Вэй Усяня на завтраке. Он видел в этих глазах страх. Юань смотрел на своего отца и в его сердце смешивались разные чувства: боль, страх и гнев. Он видел, как Вэй Ин пытается скрыть истинное положение вещей; как пытается улыбаться сквозь как моральную, так и физическую боль. Вэй Усянь лгал ему каждый раз, словно Юань не видит, что на самом деле происходит у него под носом. Юань помнил, как однажды ночью он услышал тихие всхлипывания из комнаты отца и увидел, как тот сидит на полу, обхватив колени руками, с лицом, скрытым в ладонях. Когда Вэй Ин заметил его, он быстро вытер слезы и попытался улыбнуться. Сказал, что ему просто приснился плохой сон. Но Юань знал, что это не так. Он лишь делал вид, что верит. И продолжает это делать и теперь. А его отец всё врет и врет, едва выживая. Лань Сычжуй пытался как-то скрасить его пребывание в Гусу. Вэй Усянь никогда не говорил о том, куда именно мечтает вернуться, но Юань прекрасно видел, как приемный отец искоса смотрел на клан Юньмэн Цзян на собраниях, когда ещё мог туда ходить; как тепло он каждый раз вспоминает о Цзинь Лине; как тайком от своего же мужа рисует символ ордена Цзян на пергаментах и прячет их под подушкой, в надежде, что никто не найдет. Юань каждый раз находил, будучи тем, кто отмывает кровь от постельного белья. Оставался лишь один вопрос… Почему же, если душа Вэй Ина так лежала к Юньмэну, выбрал он Гусу? — Я кое-что для тебя принес, — несмотря на хаос мыслей в голове, на звенящие в сознании вопросы, Лань Сычжуй постарался придать своему голосу привычный спокойный, мягкий тон. Вэй Ин находился в слишком уязвимом психическом состоянии: за несколько лет Лань Юань уже научился разговаривать с ним так, чтобы не вызывать очередных приступов. Вэй Ин склонил голову, его глаза стали напоминать две большие монеты. — А когда ты пришел?.. — вопрос был задан с удивленной, непонимающей интонацией. Лань Сычжуй прикусил губу, сжимая кулаки. Он уже должен был к этому привыкнуть. Проблемы с психикой ухудшались и порой Вэй Усянь забывал даже то, что происходило несколько минут назад. А осознавая провал в памяти, начинал лишь сильнее беспокоиться, что ухудшало его психическое состояние ещё больше. «Он не помнит, что я был здесь ещё несколько минут назад…» — в голове Юаня пронеслась неутешительная мысль. Это было больно. Больно видеть, как человек, когда-то искрящийся жизнью и заразительным смехом, медленно угасает, теряя свою личность кусочек за кусочком. И самое страшное — Лань Сычжуй ничего не мог с этим поделать. Лишь быть рядом, поддерживать, пытаясь собрать осколки памяти и души близкого человека. Юань протянул отцу небольшой, искусно вырезанный из дерева цветок лотоса. Он знал, что Вэй Ин любил эти цветы, они напоминали ему о родном Юньмэне, о безмятежных днях, которые теперь казались лишь призрачными воспоминаниями. Вэй Ин взял подарок, его пальцы дрожали, когда он осторожно провел по гладким лепесткам. На его лице мелькнула тень улыбки, но она была такой хрупкой, такой мимолетной, что Юань едва успел ее заметить. — Красивый… — прошептал Вэй Ин хриплым голосом. Голос был тихим, едва слышным, как осенние листья на ветру. — Где ты его взял? Юань почувствовал, как внутри все сжалось. Он хотел крикнуть, сказать правду, рассказать о том, как сам вырезал этот цветок, потратив долгие часы, чтобы повторить каждый элемент с эмблемы чужого ордена. Но слова застряли в горле. Он лишь покачал головой. — Это не важно, пап. Главное, что тебе понравилось, — Лань Сычжуй медленно ответил, стараясь, чтобы его голос был ровным. Вэй Ин на его слова кивнул, не пытаясь больше выпытать информацию. Раньше он бы пристал, из любопытства стараясь вычленить, как можно больше деталей, но сейчас он лишь прижал цветок к груди. Глаза его медленно блуждали по комнате, ни на чем конкретно не останавливаясь, а затем застыли, становясь стеклянными и неживыми. Лань Юань с болью в сердце осознал, что тот ушел в свои мысли и в ближайшее время бесполезно ему что-то говорить — он не ответит и просто не услышит. Юань стиснул зубы, чтобы не закричать. В глазах приемного отца он не находил сейчас ничего, кроме кромешной, беспросветной пустоты. Не просто отсутствие каких-то эмоций, а словно перед ним сейчас сидел живой мертвец — оболочка от прежнего человека. Лань Юань встал медленно, чтобы ненароком не напугать резким движением — никогда не знаешь, как глубоко Вэй Усянь ушел вглубь себя. — Я пойду. Если вдруг что-то понадобится, ты всегда можешь меня позвать, — тихо молвил Лань Юань, садясь перед Вэй Ином на колени. Тот продолжал смотреть сквозь него и лишь подрагивающие на деревянном лотосе пальцы подсказывали, что внутри тела ещё теплится душа. Юань глубоко вздохнул и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Юань сжал кулак, сдерживая слёзы. Он понимал, что даже эти редкие моменты — проблески прежнего человека, который когда-то был его отцом. Однажды и они исчезнут, оставив после себя лишь осколки. Разобьются, как десятки неудачных деревянных фигурок лотосов.***
Вэй Ин всегда, ещё с прошлой жизни удивлялся, насколько Ланьлин Цзинь устраивает помпезные праздники. Казалось, каждое их собрание, будь то хоть день рождение главы, хоть очередной фестиваль, превращалось в грандиозное представление, где каждый элемент от вышивки на одежде до украшений главного зала кричали о казне с золотом и власти. Даже слуги, казалось, были одеты так, будто готовились к выходу на сцену, а не к выполнению своих обязанностей. У Вэй Ина, привыкшего ко всему белому и невзрачному, зарябило в глазах от ярких красных. Перед глазами сверкали разноцветные пятна и зрение медленно поплыло, переставая фокусироваться. Вэй Ин едва не завалился на бок, если бы не поддержка Лань Сычжуя, идущего по правую руку от него. Тот не отходил от него ни на шаг даже в карете (потому что отправляться на чужом мече Вэй Ин был просто не в состоянии) Сам же Лань Сычжуй, напротив, казался совершенно непринужденным в этом буйстве красок и блеска. Его спокойствие на удивление удерживало Вэй Ина от полного погружения в головокружение. Он с легкой улыбкой, почти незаметной, направлял их сквозь толпу, вежливо отвечая на приветствия и кивки, которые сыпались на них со всех сторон. Вэй Ин же, стараясь не отставать, лишь думал о том, что находится в каком-то странном дурмане, словно его напоили успокоительными травами. Помнится, в прошлой жизни его подобным опаивала Вэнь Цин, чтобы заглушить шепот темных духов, когда от Темного Пути и постоянного стресса у темного заклинателя неожиданно начались откаты и темная энергия вознамерилась долбить его собственное сознание. Тогда после чая девы Вэнь у него были примерно схожие ощущения: легкость во всем теле и небольшая затуманенность сознания. Он поймал себя на мысли, что даже звуки — смех, разговоры, звон бокалов — кажутся приглушёнными, словно доносятся издалека. Вэй Ин не видел племянника, кажется, три года. Или всё же четыре? Вэй Ин почему-то не мог точно ответить. Юноша за эти несколько лет заметно вырос, превратившись из несуразного мальчишки в статного юношу. У Вэй Усяня кольнуло сердце, когда из дверей башни Кои, чеканя шаг, выплыл Цзинь Жулань. Цзинь Лин двигался с той же прямолинейной уверенностью, что и прежде, но теперь в его взгляде читалась не только юношеская дерзость, но и нечто более зрелое — бремя ответственности, которое он нес на своих плечах. Имениннику принято было лично встречать прибывших гостей. Он отстраненно приветствовал глав мелких кланов, которых требовала позвать вежливость к традициям, вежливо поздоровался с главами кланов Гусу Лань и Цинхэ Не и, словно вновь становясь мальчишкой, стушевался при появлении на лестнице главы Юньмэн Цзян. Взгляд племянника, до этого холодный и отстраненный, мгновенно потеплел, а на губах появилась та самая, редкая и искренняя улыбка. Юноша сделал шаг навстречу, словно забыв о церемониале и присутствующих, и протянул руку. Вэй Ин, наблюдавший за этой сценой издалека, почувствовал укол чего-то похожего на зависть, смешанную с нежностью. Цзян Чэн всегда относился к племяннику с показной строгостью, но в его глазах всегда сверкала забота об этом мальчишке. Вэй Усянь невольно задержал свой взгляд на главе ордена Цзян, судорожно сглотнув. В этот момент, когда взгляд Вэй Усяня встретился с глазами Цзян Чэна, мир вокруг словно замер. Яркие краски Ланьлин Цзинь на мгновение потускнели, а шум толпы стих. Вэй Ин почувствовал, как его собственное дыхание стало прерывистым, а ладони вспотели. Сердце часто забилось, а в голове вновь засвистел нарастающий шум. Он попытался отвести взгляд, но глаза Цзян Чэна приковали его к себе, словно невидимые нити. Стало трудно дышать, голова от накопившихся чувств закружилась, и он лишь чудом не упал в обморок прямо посреди лестницы, ведущей в главный зал. Цзян Чэн почувствовал взгляд, направленный на себя и в его глазах, резко обращенных на бывшего брата, мелькнуло удивление, но быстро сменилось привычной отстраненностью к его персоне. Вэй Ин сделал глубокий вдох и всё же набрался смелости отвернуться — незачем бередить старые незажившие раны. Потому что он чувствовал — стоило ему задержаться на этих грозовых, излучающих молнии глазах ещё несколько минут, и он точно пропадет в их омутах. Праздник был в самом разгаре. Вэй Ин спешил спрятаться от шума и гама праздничного зала, где смех и звук бокалов сливались в нестройных хор. Весь этот шум давил Вэй Ину на уши, а голова начинала болеть лишь сильнее. Он понимал, что его эмоциональное состояние не позволит насладиться праздником в полной мере, голова раскалывалась так, что хотелось побиться ею об стену, но он решил в своё время, что выдержит шумное скопление людей. Он шел по длинному, слабо освещенному коридору, не имея и малейшего понятия, куда его приведет эта дорога и разрешено ли в целом в этой части башни бывать гостям. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках и Вэй Ин с трудом подавлял мучительный стон. Ему хотелось тишины, абсолютной всепоглощающей тишины, чтобы наконец унять нарастающий гул в ушах. Но тишина не приходила. Вместо неё лишь усиливался шум в ушах, а сам воздух словно стал гуще и тяжелее, затрудняя дыхание, не позволяя сделать очередной вздох. В груди появилось неприятное давящее чувство, будто кто-то сдавливает его сердце в кулаке. Вэй Ин остановился, покачнувшись на месте, и ища равновесие прислонился к ближайшей стене. Ладони вспотели, перед глазами заплясали непонятные яркие пятна. Вкус во рту резко стал металлическим, Вэй Ин с трудом сглотнул, чувствуя, как горлу подбирается тошнота. Усяня зазнобило, в то время как он приложил все усилия, чтобы его не стошнило прямо здесь, посреди золота и богатства. Вряд ли его любимый племянник обрадуется подобному. Их отношения и так были натянутыми, Усянь не желал ухудшать их ещё больше. Или привлекать внимание к своему состоянию. Он мало верил, что Цзинь Лин начнет беспокоиться, но маленький шанс на это был. И Вэй Ину очень не нравился второй вариант развития событий. Он всеми фибрами души желал, чтобы его племянник никогда не узнал обо всей ужасной ситуации, происходящей с ним. Вэй Ин уперся спиной в стену, пытаясь выровнять прерывистое дыхание. Каждый вздох приносил новую волну тошноты и боли. Вэй Ин начал тяжело дышать, воздуха в коридоре резко перестало хватать, хотя в Ланьлине сегодня была знойная жара и все окна были открыты. Состояние было такое, словно ещё немного, и он хлопнется в обморок. Перед глазами всё потемнело, и Вэй Ин с трудом удерживал равновесие, чтобы не рухнуть на пол. В ушах продолжало звенеть так громко, что Вэй Ин не мог расслышать в сознании даже собственных мыслей. Он сжал зубы до боли, пытаясь заглушить нарастающий гул, но звук в голове лишь усиливался, словно играли неудачную и фальшивую мелодию на флейте, звук которой разрывал его череп изнутри. Недосып, недоедание давали о себе знать. Да и удары головой об стену не могли пройти бесследно, хотя минуло уже пару дней. Место ударов всё ещё саднило и болело, хотя Лань Юань заботливо обработал рану и наложил повязку. Вэй Ин судорожно сжал пальцами ткань своих белых одежд, пытаясь хотя бы с помощью них найти какую-то точку опоры и оставаться в реальности. Холодный пот стекал по вискам. От нервов Вэй Ин размотал аккуратно перебинтованное Юанем одно из запястий, начиная с остервенением терзать поврежденную кожу, надеясь заглушить душевную боль физической. Каждый нерв в его теле кричал от боли и напряжения. Воздуха в легких стало катастрофически мало, было сложно сделать очередной вздох. Вэй Ин зажмурил глаза, закрыв их ладонью, надеясь, что темнота поможет ему прийти в себя, и осторожно направился вдоль стены. Шел маленькими шагами, ориентируясь на направление стены. Неожиданно его рука наткнулась на что-то гладкое и прохладное. Вэй Ин открыл красные от напряжения глаза и осмотрел оказавшуюся перед ним деревянную дверь, украшенную тонкой и искусной резьбой. Из-за стены доносилась непривычная приглушенная тишина, сопровождаемая лишь тихим журчанием воды. Вэй Ин судорожно сглотнул, а затем посмотрел на узор, высеченный на двери — фиолетовый лотос. Сердце Вэй Ина пропустило удар. Этот символ был ему знаком. Слишком хорошо знаком. Знаком до боли в сердце, до подкосившихся ног. Усянь всхлипнул, проводя ладонью по искусной резьбе и очерчивая символ своего детства. Символ воспоминаний. Символ утраченного прошлого. Вэй Ин несколько долгих минут просто стоял, не зная, что ему делать — зайти или развернуться и никогда не возвращаться. Не бередить старые раны. Но что-то внутри него подстегивало отворить эту дверь: «Открой! Посмотри! Вспомни в последний раз!». Он прекрасно понимал, что это заведомо ужасная идея. Это было не гостевое крыло, а сам Вэй Ин не имел хоть какого-то права вторгаться в комнаты чужого ордена без позволения. И он понимал, что какого-либо шанса просить Цзинь Лина у него нет: Усянь был для него чужим человеком. Вэй Ин глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Страх смешивался с каким-то странным, почти болезненным любопытством. Он знал, что должен уйти, что это неправильно, но ноги словно приросли к полу. Фиолетовый лотос… Сколько лет прошло с тех пор, как он видел этот символ в последний раз? Сколько лет он пытался забыть, вычеркнуть из памяти всё, что с ним связано? Усянь закрыл глаза и прямо перед ним открылись картины, которые были счастливыми, но которые ему хотелось поскорее позабыть: как он впервые надел одежды с этим символом, как он пытался повторить этот символ, выводя неумелые каракули. Это был символ его семьи, его дома. Дома, которого у него больше не было. Семьи, для которой он теперь был чужим. — Нельзя, — прошептал Вэй Ин сам себе. Схватил себя за руку — до боли, до побелевших костяшек, до искр в глазах. — Нельзя сюда заходить… Но внутренний голос был настойчивее здравого смысла. Он шептал о том, что никто не узнает. Он шептал о том, что он сможет попрощаться со своим прошлым. Тогда, возможно, ему станет легче и не так больно. Вэй Ин снова прислонился к стене, собираясь с беснующимися мыслями. Тело ныло, голова раскалывалась, а образ предательского фиолетового лотоса всё не давал ему покоя. Он знал, что не должен входить, что это вторжение в частную собственность, что если его застанет здесь Цзинь Лин или Цзян Чэн, то будут в ярости. Но что-то внутри тянуло его к этой двери, будто магнитом. — Я просто одним глазком посмотрю, — пообещал Усянь сам себе, хотя прекрасно знал, что это ложь. В последнее время из притворства и вранья состояла вся его жизнь. Он хотел не просто посмотреть, а почувствовать, вспомнить, хотя бы на мгновение вернуться во время, когда у него был дом. Когда он был частью этой семьи. Когда его любили. Вэй Ин заставил себя сделать глубокий вдох, пытаясь успокоить бушующие внутри эмоции. Он знал, что делает что-то неправильное, что нарушает все мыслимые и немыслимые правила. Но тяга к прошлому, к тому, что когда-то было его домом, оказалась сильнее страха и здравого смысла. Собрав последние силы, Вэй Ин потянул за резную ручку. Дверь с тихим скрипом поддалась. Усянь осторожно приоткрыл её, просовывая голову внутрь. Его взору открылась маленькая, уютная комната, освещенная мягким светом. Шум воды стал громче и Вэй Ин понял, что стоит у источника. В центре комнаты располагался небольшой, но изящный фонтан. Вэй Ин подошел к фонтану. Вода в нем была кристально чистой. Вэй Ин опустил ладонь в воду. Она была прохладной и освежающей, словно смывала с него всю усталость и боль. Он закрыл глаза, позволяя звуку журчащей воды унести его далеко-далеко, в те времена, когда он был еще мальчишкой, когда у него был свой дом, а этот символ — символом его семьи. По краям чаши фонтана плавали изящные лотосы, слегка покачиваясь на поверхности воды. Их лепестки были бархатистыми, некоторые были раскрыты, другие — полузакрыты, будто застигнутые в момент цветения. Цветы были нежно-розовыми, с легким перламутровым отливом, который мерцал в мягком свете. Воздух был наполнен тонким ароматом лотоса и чего-то неуловимо знакомого, что заставило его сердце сжаться еще сильнее. Это был запах его счастливого беззаботного детства. Вокруг фонтана стояли низкие подушки и несколько небольших деревянных столиков. Головокружение немного отступило и дышать неожиданно стало легче. В ушах всё ещё звенело, но уже не так оглушительно. Вэй Ин опустился на одну из подушек, чувствуя, как усталость медленно отступает, уступая место странному спокойствию. Вода в фонтане тихо плескалась, создавая ритмичный, почти гипнотический звук, действующий на Вэй Усяня впервые успокаивающе. Вэй Ин опустил руку в воду, осторожно провел пальцами по её поверхности, ощущая прохладу. Он поднял руку и завороженно смотрел, как капли стекали по его пальцам возвращаясь обратно в воду, создавая круги на её поверхности. Внезапно легкое прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть. Обернувшись, он увидел склонившегося к нему Цзинь Лина. В сознании Вэй Усяня промелькнула паника: он вышел за пределы комнаты для гостей. Брови юноши были нахмурены, а сам он смотрел на Вэй Усяня не то с осуждением, не то с удивлением. Вэй Ин больше склонялся к первому, учитывая, что в этой части дворца нельзя быть никому, кроме членов семьи. А для Цзинь Лина он был чужим человеком. Надо было всё же послушать здравый смысл и не переступать порог этой комнаты… Его сердце забилось быстрее, предчувствуя неловкий разговор или, что еще хуже, неприятности. Цзинь Лин, казалось, собирался что-то сказать, но слова застряли у него в горле, когда он заметил, как Вэй Усянь судорожно пытается покинуть помещение. Он ещё не успел ничего сказать, но Вэй Ин уже выглядел так, словно ожидает неминуемой казни. — Что-то случилось? — Цзинь Жулань одним плавным движением преграждает беглецу путь. Прежде, конечно, Вэй Ин был бы быстрее, но от паники в ушах Вэй Усяня начался протяжный, сводящий с ума гул. Он замер, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Нет, ничего… Я просто заблудился. Искал выход в гостевой зал, — выдавил с трудом Вэй Усянь, стараясь придать голосу спокойствие, пока виски под заботливой перевязкой Юаня начало нестерпимо жечь. Вэй Ину захотелось схватиться за них и просто содрать с черепа кожу. Всё что угодно, лишь бы эта головная боль наконец прекратилась. Цзинь Лин склонил голову на бок, его взгляд словно считывал все эмоции стоящего перед ним человека. Вэй Ин видел самого Жуланя как расплывшееся пятно, но инстинктивно чувствовал направленное на себя подозрение. — У тебя голова болит? Ты весь какой-то бледный… — Цзинь Лин протянул было руку, намереваясь прикоснуться ко лбу Усяня, но Вэй Ин лихорадочно, словно в приступе задышал, закрываясь рукой от чужого прикосновения. Цзинь Лин на мгновение замер, пытаясь понять, что именно скрывается за этой неожиданной реакцией. Непривычной — он ведь часто слышал рассказы дяди о том, каким тактильным был Вэй Усянь. Это от его прикосновений стремились закрыться, а не наоборот. Жулань и на себе познал его тактильность — сколько раз при встрече Вэй Ин норовил дать ему подзатыльник, закинуть локоть на плечо или приобнять. Глаза юноши сузились, и в них мелькнуло что-то между тревогой и раздражением, когда он наконец заметил чужое оголенное запястье — Вэй Ин и сам забыл о том, какая картина может открыться. Он сам размотал запястье, пострадавшее от постоянных связываний налобной лентой. Первые годы после актов близости от них оставались неяркие, бледные синяки, но Лань Чжань затягивал ленту всё туже и туже. Она впивалась в кожу, прорезала краями до крови, а от постоянного трения и без должной и своевременной обработки раны на руках начали гноиться. В итоге вместо нежных, чистых запястий было гнойное месиво из крови и кожи. — Что это… — Цзинь Лин схватил его за руку, выше раны и впился в неё взглядом. Его глаза медленно начали расширяться от ужаса из-за увиденного. — Цзинь Лин это… это… ты не так всё понял… это вовсе не то, что ты подумал… — Вэй Усянь судорожно начал пытаться найти оправдание, но в испуганный, больной мозг просто не приходили идеи, как это можно объяснить. — Я просто неудачно упал… — Чего?! — голос Цзинь Лина прозвучал резко, с всё нарастающей тревогой. — Неудачно что сделал?! — Что неудачно сделал?.. — память услужливо решила стереть нелепое собственное оправдание, так что Вэй Ин напрочь забыл, что именно он придумал. Он лишь вытаращился на племянника, с всё нарастающей внутри паникой, тонкими щупальцами оплетающей его сердце. — Будь здесь! Никуда не уходи! Я сейчас кое-куда схожу и приду! — Жулань резко развернулся и стремглав вылетел из комнаты, оставив Вэй Ина одного в тишине, прерываемой лишь звуками фонтана с лотосами. Усянь решил, что не желает испытывать судьбу и новых вопросов о своём состоянии и осторожно вышел из помещения, плотно закрыв за собой дверь. Перед глазами всё ещё плясали разноцветные круги, но он упорно побежал, видя перед собой лишь размытые очертания коридоров. Руки лихорадочно дрожали, виски жгло, воздуха стало катастрофически не хватать — в таком состоянии он не заметил, как налетел на кого-то, грохнувшись пятой точкой на землю, которая отдалась болью. Удивительно, что самая поврежденная часть его тела, терзаемая каждый день ни по разу Лань Ванцзи, напомнила о себе лишь сейчас. — Вэй Усянь? — до боли знакомый голос прорезал воздух. Вэй Ин не видел Цзян Чэна, лишь фиолетовое яркое пятно расфокусированным взглядом. Штаны неожиданно начали промокать — кровь начала хлестать потоком из потревоженной раны. Вэй Ин сглотнул, с трудом сдерживаясь, чтобы не разреветься от сложившейся ситуации. Между ног раздирало, словно горячей кочергой. — П-Прости, — Усянь судорожно прошептал, чуть прополз по полу, подскочил и скрылся за ближайшим поворотом, сам не зная куда приведет его эта дорога. — Дядя! — Цзинь Лин вырулил из противоположного коридора, подлетая к Цзян Ваньиню и начиная без перебоя что-то вещать. Цзян Чэн, признаться честно, не понял ни слова. Или же не мог воспринимать информацию племянника — мысли были заняты странным поведением бывшего старшего брата. И лишь обещание самому себе не вторгаться в счастливую жизнь Вэй Усяня не позволило стремглав пуститься за бывшим братом. Цзинь Лин закончил свой длинный монолог, а потом часто-часто заморгал. — Дядя, а где твоя лента для волос? Цзян Ваньинь пару раз моргнул, а затем прикоснулся к своей высокой прическе. Фиолетовой ленты, которой всегда был перетянут путем, на привычном месте не было. — Вэй Усянь, будь он неладен!
