Насквозь

— Сообщение, сообщение! Тебе пришло сообщение! Топот маленьких ножек раздается из коридора буквально за секунду до того, как в спальню на всех парах врывается белокурый ураган. Со сверкающими голубыми глазами и двумя симметрично расположенными заколочками-единорогами в серебристых прядях, семилетка запрыгивает на кровать и тонкими руками протягивает телефон, нетерпеливо хлопая в ладоши. Ее мягкие, как пух, волосы, наэлектризовались от атласной диванной подушки и теперь похожи на белый одуванчик, который вот-вот разлетится по ветру. Грейс поспешно продевает руку в рукав худи, едва успев тот натянуть, и судорожно одергивает ткань на животе. Когда ты научишься запирать дверь, Эшкрофт? В твоей квартире уже семь месяцев живет ребенок, который только учится жить в социуме, а ты даже простые правила не можешь усвоить? А если бы ты голая стояла? Нервно выдохнув, Грейс берет из рук Эмили телефон, и тот, оказавшись в ее руке, снова дважды вибрирует. — Я забыла его на кухне, да? — Нет, в ванной. Посмотри! Посмотри, прошу, Грейс! Это от?.. Грейс щелкает по экрану, жуя губы. Это от него. Три сообщения. Она откладывает телефон, игнорируя то, как сердце внезапно подскочило к горлу, а живот скрутило в тугой жгут. — Эмили, зайка, — она присаживается рядом и нежно проводит пальцами по светлым прядкам. — О чем мы договорились по поводу наших комнат? — Ч-что мы… стучим друг к другу? — виновато тянет девочка, водя пальцем круги по покрывалу. — Ага, — улыбается Грейс. — Прости. — Ничего страшного, — говорит она и чмокает Эмили в макушку; это правило почему-то дается Эмили тяжелее остальных, но за последние несколько месяцев она достигла больших успехов в социальной адаптации — да и ты, Эшкрофт, частенько думаешь задницей и только усложняешь девочке задачу. — Ты просто разволновалась, да? — Ага. Я просто… очень, очень, о-очень соскучилась по Леону! — выпаливает она и заползает Грейс подмышку, заключая в теплые, весьма крепкие как для семилетнего ребенка объятия. — Ну, сильно-пресильно! — Я т-тоже, крошка, — сбивчиво говорит Грейс, обнимая девочку, и раздраженно подкатывает глаза от того, как порывисто это прозвучало. Миссия сохранять ровный и спокойный голос провалена. Как и миссия не краснеть: Грейс чувствует, как от произнесенного вслух мужского имени щеки стремительно заливает краска. Нащупывает рукой телефон и заходит в мессенджер, быстро пробегается взглядом по трем сообщениям от «Леона С. Кеннеди». Грейс записала его так еще тогда, в октябре, и так до сих пор и не поменяла имя контакта. «Я в городе. Как ты?» «Заскочу домой и буду часа через два» «Все нормально?» Сообщения отправлены с разницей в полчаса, последнее три минуты назад. Полтора часа. Он будет через полтора часа. У Грейс в горле вдруг становится сухо, как в пустыне. Очень сухо и горячо, а пульс бьется в виске — вот в этой венке, ее даже легко нащупать. — Что там? Что он говорит?! Грейс растирает по кругу височную вену кончиком пальца и пытается искренне, спокойно улыбнуться. Держи себя в руках, Эшкрофт, хотя бы при ребенке. — Что скоро будет. — Ура-а-а! — Эмили вскакивает и начинает радостно прыгать на кровати, а Грейс замечает, что на ней одно из ее пышных нарядных платьиц с изображением Эльзы и Олафа из «Холодного сердца». Зная, что Леон приедет сегодня вечером, она дала девочке три платья на выбор, и Эмили остановилась на этом, надев его сама. Вот только молния сзади не застегнута, а один из рукавчиков-фонариков загнулся вовнутрь. — А как долго еще ждать? — Полтора часа, крошка. Иди сюда, застегну тебе платье. Ты очень красивая. — Грейс расправляет фиолетовый «фонарик» и застегивает молнию. Ее пальцы холодные и дрожат, поэтому получается не сразу. — Полтора часа! Это очень долго, — грустно вздыхает Эмили, а потом с любопытством окидывает гору одежды, наваленную на другой стороне кровати, будто замечает ее впервые; Грейс чувствует, как лицо начинает постыдно гореть. — А что ты наденешь? Давай подберем тебе красивое платьице. Ты что-то уже присмотрела? Девочка начинает поднимать предметы одежды один за другим, крутя те в воздухе и рассматривая, как эксперт, а Грейс вдруг чувствует, что земля начинает уходить из-под ног. Будто ее тело в невесомости. Дыши, Эшкрофт, вдох и выдох. Вот так. Все ведь хорошо. Все нормально, ничего странного не происходит. Ничего необычного — кроме того, что полторы недели назад вы с Леоном впервые поцеловались и с тех пор не виделись, а сегодня… а сегодня может ничего не быть, сегодня ничего и не будет, потому что Леон наверняка вымотан, и ты проявишь уважение к его тяжелой работе и его потребности в отдыхе, накормишь ужином и понесешь свою озабоченную задницу спать. В одиночестве. Грейс набирает сообщение, буквально слыша, как ее сердце бьется о грудину: «Мы в порядке. Прости, была занята готовкой. Мы очень рады, что ты вернулся. Эмили сильно соскучилась». Стирает последнее предложение и пишет: «Соскучились. Ждем.». Добавляет целующий смайл. Потом стирает. Потом снова добавляет и отправляет. Беззвучно матерится. Черт, на кой ты отправила этот смайл? Тебе что, двенадцать? На прикроватном столике стоит стакан с водой, который Грейс одним махом осушает, и прохладная влага падает в пустой желудок. Ответ приходит тут же: один целующий смайл. — А как тебе эти? Эмили тем временем успела порыться в шкафу и уже разложила на кровати несколько «нарядов» — так само, как это сделала для нее сегодня Грейс. Два из них — платья, которые Эшкрофт купила в позапрошлом году, одно — на новогоднюю вечеринку в офисе, а другое — на свадьбу коллеги, присутствие на которой было обязательным, хотя Грейс безумно не хотела там присутствовать, поэтому незаметно улизнула домой после первых же тостов. Вряд ли кто-то заметил ее отсутствие. Ей становится немного смешно, когда она представляет, как встречает Леона в черном вечернем платье в пол, и она прыскает. — Что? — хмурится Эмили. — Думаю… это слишком нарядно, солнышко. Тебе не кажется? — Ну… может, немножко. Но это же Леон. Он всегда так красиво одет, как принц. Или президент, — девочка расплывается в мечтательной улыбке. — Тоже верно. — Грейс делает вдох, но тот получается рваным и нервическим, а ее прохладные ладони плавятся, коснувшись пылающих щек. Нужно будет нанести тоналку. Очень много тоналки. — Что скажешь про это? Поднявшись на ноги, Грейс прикладывает к себе кремовый трикотажный свитер с широкой горловиной. Тонкий, как паутинка, с вплетением серебристых ниток, но не прозрачный. Простой, но не домашний. Удобный и легко… легко поддается глажке. Эмили оценивающе прищуривается и кивает. — Тебе очень идет белый, Грейс. — И тянет к ней ручонки, ныряя в объятия. — Это же цвет ангелов. — Ты маленькая подлиза. — Грейс несколько раз чмокает ее в лоб, вдыхая аромат детского шампуня; она уже давно заметила, что этот запах странным образом действует на нее как успокоительное. — Пойдем, поставим лазанью в духовку? Леон наверняка голоден. — Можно, я сделаю его любимые канапе? Те, с оливками и сыром? Я проверила, у нас все есть. — Конечно. Идя на кухню, Эмили щебечет и крепко сжимает ее руку, и Грейс как никогда нужна эта хоть и маленькая, но стойкая опора. Потому что ей кажется, что она сейчас улетит. Поднимется сначала к потолку, словно надутый гелием шарик, а потом вылетит в окно, если ее не привяжут. Вот только Эмили ее вряд ли удержит. А вот крепкие, мощные руки Леона — им это по силам. Это ощущение, когда он водил ими по ее пояснице. Так уверенно, так настойчиво, постоянно на грани, вот-вот переступая черту. Как целовал ее шею, скулы. Как умело ласкал ее язык своим — ровно настолько, насколько она была в тот момент готова. Хотя ты была готова на все. Уже тогда, восемь дней назад — господи, да намного раньше, ты еще в ноябре была готова отдать ему все, да, Грейс? Между ее ног снова начинает гореть, внизу живота, в бедрах — горячее, влажное, неуемное давление, заставляющее ее плотно сжать ноги. Боже, Эшкрофт… Леон стоял в двери ее спальни, с потемневшим взглядом, покрасневшими губами. Держал ее за руку, прежде чем отпустить спать. «Спокойной ночи, Грейс». Грейс зажмуривается, издавая судорожный, нервный выдох. — Грейс? Можешь? — Ч-что?.. — Открой, пожалуйста. — Эмили протягивает ей банку с оливками и что-то напевает. — Спасибо. А где у нас шпажки для канапе? Грейс улыбается, подавая ей цветные палочки с наконечниками в форме фруктов. Спокойно, Грейс, дыши. Эмили очень чуткая к эмоциям. Ты в ответе за них. Иначе маленький эмпат уловит и снова сдаст тебя Леону с потрохами так само, как сделала это тогда с «болью в животике, что бывает только у взрослых девочек». Вспоминая это, Грейс каждый раз хочется от стыда свернуться, как ежик. Скрутиться, словно гусеница на листике, учуявшая хищника. Надо же было так подставиться? У крошки Эмили нет фильтров, и этого она не учла. Грейс склоняется к белобрысой голове и целует мягкую макушку, от чего Эмили довольно мычит себе под нос. — А помидорчик разрезать? Или лучше целый наколоть? Не помнишь, как Леону в прошлый раз понравилось? — Ему все понравится. Но лучше накалывай целые. Не поранься только, ладно? — М-гм. Я осторожно. Грейс достает из холодильника готовую к запеканию лазанью и ставит в духовку. Это любимое блюдо Леона. Когда она приготовила ее впервые, он съел две большие порции и совершенно не возражал на предложение Грейс взять остатки с собой. Леон нес стеклянный контейнер в свой Порше гордо и без капли смущения, а на следующий день написал: «Спасибо за вкусный ужин. Сыт и доволен». Эшкрофт до сих пор в мельчайших подробностях помнит то тянущее, такое новое и незнакомое чувство внизу живота, когда она прижимала к груди телефон с его сообщением. Ей казалось это чем-то сюрреалистичным — что он, элитный агент, с такой внешностью и харизмой, мужчина, который в тот вечер мог бы быть где угодно и позволить себе даже самый дорогой ресторан, пришел в ее квартиру и ел ее лазанью. И уж тем более тот факт, что Леону понравилась ее стряпня. До этого у нее дома вообще мужчин не было, за исключением редких визитов ремонтников. А теперь… а теперь они с Леоном целовались, и он будет здесь через час. Сердце начинает стучать с удвоенной частотой. Грейс делает очень медленный выдох и смотрит на наручные часы, замечает в отражении на стеклышке часть своей пунцовой щеки. Очень похожей на вот этот спелый помидорчик-черри, который Эмили проткнула уже трижды, прежде чем тот «идеально» наделся на шпажку. Ты палишься, Эшкрофт. Явно и очевидно палишься. Грейс выставляет для Эмили на кухонную поверхность три большие тарелки, приборы, салфетки, стаканы. Ей очень нравится накрывать на стол, и у нее это прекрасно получается: в каком-то из детских журналов она вычитала об оригами, и теперь у каждого на тарелке регулярно красуется бумажный лягушонок, лебедь или цветок лотоса. — Можешь накрывать на стол, как закончишь здесь. А я схожу в душ, — сообщает она, касаясь худенького плеча. — Справишься одна? — Конечно, — уверенно кивает та, поднимая на Грейс свои чистые, словно морская лазурь глаза. — Духовку не трогать, она горячая. С ножом осторожно. Стаканы нести на стол по одному, крепко держа обеими руками. И никому не открывать. Никому, кроме Леона. Правильно? — Все верно, умница. Н-но Леон еще в пути, — Грейс поджимает губы, проклиная нервные нотки в своем голосе. — Я быстро. — Не торопись, Грейс. Ты же еще реснички будешь красить? — Эмили начинает осторожно выкладывать на тарелку кубики сыра, снова что-то напевая. — Я справлюсь, не волнуйся. Смутно кивнув, Грейс разворачивается и плетется в направлении ванной. Почему во рту снова пересохло? У нее есть час. По пути она заглядывает в спальню — нужно еще тут быстренько прибраться, а то кровать завалена одеждой. Кажется, она примерила абсолютно все, что у нее есть. Лучше сделать это прямо сейчас. Грейс аккуратно, но не мешкая складывает вещи в шкаф, окидывает взглядом прибранную спальню — и ярко вспыхивает, когда ее взгляд задерживается на кровати. Может, перестелить постель? Она делала это позавчера. Если… если Леон захочет… Боже. Ее руки взмывают к пылающему лицу. На что ты рассчитываешь, Эшкрофт? Не кажется ли тебе, что ты торопишь события? И уверена ли ты, что Леон вообще захочет? После недели тяжелой работы? И после того, что ты… что ты ему расскажешь? Грейс нервно потряхивает кистями рук и топает в ванную. Там стягивает с себя худи, лосины, снимает белье и бросает в корзину. А потом смотрит на свое отражение, где видит себя до пояса. У нее неплохое тело. Но Леон наверняка видел получше. Побольше и посочнее. Грейс отворачивается от зеркала, отгоняя от себя колючие мысли. Ведь Леон… он ездит к ней, а не к кому-то побольше и посочнее. В машине он целовал ее на прощание и шептал, что ей пора уходить, иначе он ее не отпустит. Боже, как он целовал… Губы, щеки. Потом шею и ключицы — так настойчиво и уверенно, издавая глухие рыки в глубине грудной клетки. Мышцы между ног непроизвольно сокращаются, и Грейс прижимает одну ногу к другой. Нужно просто быть собой. Дать событиям развиваться своим путем. Так бы ей сказала мама, верно? С ее губ сходит горький, едкий смешок. Мама никогда бы не дала ей такой глупый, пассивный совет и сказала бы брать быка за рога, ведь жизнь коротка. А еще она говорила, что Грейс — красавица, но так говорят почти все мамы своим дочкам, а потому это — необъективная оценка. Включив воду, Грейс встает с головой под душ — теплые струи стекают по коротким прядям, скатываются к груди и животу. Ты же расскажешь ему? Расскажешь, если вы… если все зайдет так далеко? Он имеет право знать. Грейс растирает влагу по всем участкам кожи и останавливается внизу живота, кладет туда обе ладони — вот оно, сосредоточение всех ее мыслей, ее напряжения, сомнений, переживаний. Ее чувств к Леону, ее влечения. Между ног снова начинает сладко тянуть. Это неизбежно произойдет сегодня — Грейс не знает, почему так уверена, но… Леон имеет право знать. Что она не была с мужчиной. Или с женщиной, ни с кем не была. Как она вообще это скажет? Как о таком сообщают? Фразой из фанфика? «Леон, я девственница?». От этого слова ей становится в равной степени неловко и смешно. «Леон, у меня не было секса с мужчиной, но был с игрушками, поэтому я не девственница — не бойся и смело вставляй в меня поглубже?». Грейс прыскает, смывая пену с волос. Ей давно за двадцать, большинство людей, узнав о таком, назовут ее как минимум странной. Но разве ты не странная, Эшкрофт? Разве не ты пару лет назад тряслась от панической атаки, всерьез планируя наконец-то трахнуться с нормальным парнем, коллегой из другого отдела? И разве не ты пряталась потом месяц в туалете всякий раз, как тот парень показывался в глубине коридора? Из ее груди вырывается протяжный, полный стыда стон, что эхом отбивается от плиточной стены. Грейс трет кожу мочалкой до красноты, проходится бритвой по ногам, подмышкам и смотрит на треугольник коротких темно-русых волосков на лобке. Еще одна дилемма: оставить или сбрить? Лицо обдает жаром. Не будет ли она выглядеть, как маленькая невинная девочка, если сбреет их? А если оставит, не покажется ли это Леону признаком неряшливости? Того, что она не ждала тут посетителей? Господи, Грейс, какая ты жалкая. Каких посетителей? Жалкая ты неудачница, обсмотревшаяся порнухи и перечитавшаяся фанфиков. Вы с Леоном прошли вместе через ад и чуть не погибли, а ты даже про свои собственные кусты решение принять не можешь? Она еще раз опускает взгляд и критически осматривает участок. Делает глубокий вдох. Пусть остаются. Немного подровнять, вот тут подбрить. Вот так, решение принято — они остаются. Главное — чтобы здесь было чисто и опрятно. Она все равно не сможет угадать, что нравится Леону, а своими бесконечными колебаниями только все испортит. Завернувшись в халат, Грейс топает обратно в спальню и там натягивает выбранные заранее трусики, белые с кружевом по верху. Не слишком вызывающие, но и не самые простые — не одни из тех ее простеньких хлопковых шортов, что идут набором по семь штук. Соответствующего лифчика у нее к этим трусам нет, поэтому сойдет обычный белый. Натягивает удобные черные штаны и тонкий кремовый свитер, который выбрала ей Эмили. Кстати, об Эмили — она что-то подозрительно тихая там на кухне. Грейс кричит ей из спальни, расчесывая мокрые волосы: — Эмили, ты как там? Все нормально? Спустя несколько секунд получает громкий, четкий ответ: — Делаю зайчиков из салфеток! — Ясно, удачи. — Спасибо! Получается очень красиво! Надеюсь, Леону понравится. Убедившись, что все в порядке, Грейс включает фен. Когда Эмили позапрошлый раз сделала цветок лотоса, Леон забрал его с собой, сказав, что тот слишком красивый, чтобы вытирать им рот. С горящими глазами и красными щеками, смущенная Эмили положила свою поделку в небольшой бумажный пакетик, а Леон взял его из рук девочки так осторожно, будто это самая хрупкая и ценная в мире вещь. По правде говоря, поначалу Грейс удивило то, с какой нежностью и мягкостью Леон относился к Эмили. Эта его сторона была открытием, хотя и не сказать, что неожиданным: она еще тогда, во время всего того ужаса в Раккун-сити, видела проблески такого Леона — внимательного и заботливого мужчины, а не типичного огрубелого, ожесточённого десятилетиями испытаний бойца. А его прикосновения… От одного воспоминания ее соски сжимаются, упираясь в чашки лифчика. Грейс шумно выдыхает. С какой неспешной уверенностью большие ладони гладили ее спину. Как он комкал в ладонях ткань ее свитера, будто бы едва сдерживался, чтобы не сжать что-то другое. С такой же мягкой, властной решительностью Леон мог бы сжать ее грудь, и если бы он так сделал, Грейс отдалась бы ему прямо там, тем же утром, на переднем (или заднем?) сидении его машины, попросив отъехать в безлюдное место. Ты действительно безнадежна, да, Эшкрофт? Безнадежна, и тебе даже не стыдно. Привычно уложив волосы, Грейс берется за макияж. Но, едва откручивает тюбик с тушью, как слышит звонок в дверь. Сердце мигом падает в живот. Нет. Нет-нет-нет, она же… у нее же еще есть время! Сейчас ведь только… семь?! Она что, целый час провозилась с душем и волосами?! Твою мать, Эшкрофт! Почему ты такая растяпа? Господи, нужно срочно замазать пунцовые щеки тональником. — Гре-ейс! — из коридора раздается топот ножек, а затем стук в дверь, после которого в дверном проеме, не дожидаясь ответа, появляется светлая голова. — Грейс, Леон пришел! Можно, я открою? — Д-да. Спроси только, кто там. Я-я сейчас приду, я почти готова. — Хорошо! Бум-бум-бум-бум — Эмили убегает, и из коридора раздается звонкое: «Кто там?», но ответа Грейс не слышит — слышит лишь звяканье проворачивающихся в замке ключей, а потом радостное: «Лео-о-он!». И низкое, раскатистое: «Привет. Какая ты красавица». Грейс замирает. Кажется, что вся кровь в ее теле направляется к лицу — оно просто горит огнем, — а потом стремительно отправляется между ног, воспламеняя все и там. Нужно просто дышать. Вот так, вдох и медленный выдох, вдох и выдох. Это же Леон, твой друг, твоя поддержка, вы не первый день знакомы — и тебе не надо прямо с порога заявлять о своем «непорочном» статусе, Эшкрофт, вы же не начнете трахаться прямо в коридоре, отправив Эмили спать? Этого вообще может не случиться сегодня, хоть ты и запаслась презервативами на полгода вперед, какого хрена ты себя так накрутила? Грейс подносит кисточку туши к глазу, но руки дрожат, и она вслух выругивается. Закрывает глаза и делает еще несколько дыхательных упражнений — кажется, помогает. Сейчас ты спокойно докрасишь левый глаз и уймешься, Грейс. А то Эмили испугаешь своими нервными судорогами. Вот так. Финальный взгляд на свое отражение — весьма неплохо. Только бы ничего не испортить. Вести себя естественно. Грейс разглаживает покрывало на кровати, набирает полные легкие воздуха и идет в направлении двух голосов. Они говорят о… о школе? — А потом Луиза мне показала, как на скакалке в обратную сторону прыгать, — щебечет Эмили. — И как? Получилось? — Да, но я себе по носу дала, было больно! — Бывает. Ну, ты там осторожнее с этим. Синяк остался? Первое, что видит Грейс, — широкую спину в темно-серой кофте, повторяющей каждое очертание рельефных мышц. Они с Эмили сидят за столом, и стоит девочке воскликнуть: «Грейс!», как в ее сторону устремляется внимательный, испытующий взгляд, от которого ее внутренности мгновенно начинают плавиться. — П-привет, — лепечет она, чувствуя, как под напором пронзительно-серых глаз горит лицо, а следом за ним — шея и уши. — Грейс, — слышит она, будто в тумане, видит его кивок, еле заметную улыбку — он приближается, кладет руку ей на плечо — они по-дружески целуют друг друга в щеку, и, о господи, почему колени так обмякли? Почему сердце так тарахтит? У него новый одеколон? Колючая щетина мажет ей по щеке, и ощущение мгновенно отзывается спазмом между ног. У нее… у нее там мокро. И клитор так сильно пульсирует. Грейс едва сдерживает шумный выдох, что рвется наружу, незаметно сжимая бедра, закусывая губы. Пожалуйста, Эшкрофт, веди себя нормально, ты же не кошка с течкой. Как тебе не стыдно быть такой при ребенке? — Ты как? — спрашивает Леон, не снимая руки с ее плеча, слегка пожимает, и она в ответ кивает, тянет улыбку, мычит что-то невнятное — запах его дорогого парфюма смешивается с ароматом лазаньи. — Пахнет очень вкусно. — Л-лазанья. — Да твою же мать, возьми себя в руки. — М-мы с Эмили решили тебя порадовать. — Вам удалось, — улыбается он, подняв один уголок рта, и Грейс куда-то уплывает. Уносится в стальную бездну проницательных глаз, в мягкие пряди челки, обрамляющие острые, волевые скулы, в каждую морщинку, каждую волосинку коротенькой щетины, пока наконец-то не останавливает взгляд на плавном, изящном «бантике» верхней губы — а потом его губы шевелятся: — Умираю с голоду. — Я тоже! — хлопает в ладоши Эмили, а затем вдруг сконфуженно ойкает: — Мне нужно в туалет. И скрывается в коридоре, оставляя после себя гулкий топот. — Т-ты как? — почти шепотом произносит Грейс, осматривая его лицо на предмет синяков или порезов, но ничего не замечает; Леон писал, что задание в кои то веки было спокойным — ему пришлось разгребать какую-то бумажную волокиту. — Было не очень. Теперь лучше, — отвечает он, и низкие частоты его голоса вибрируют где-то в самом центре ее тела — там, где влажно и жарко, — а его палец, не медля, уверенно касается нижней губы, чуть оттягивает, смачиваясь в ее слюне. И Грейс закрывает глаза, дрожит, бесконтрольно дрожит, чувствует кончиками пальцев жесткий шов штанов на своем бедре, а другой шов трется о ее промежность, когда она снова стискивает ноги, пытаясь унять невыносимое давление, и он же ее поцелует? Поцелует прямо сейчас, пока Эмили в туалете? Она распахивает веки — Леон все так же гладит ее нижнюю губу, нависнув над ней, такой большой, широкий, глаза теперь темные, зрачки расширились, рот приоткрыт; его голос густой, похожий на рык: — Рад тебя видеть. — Я-я тоже, — слышит она собственный бездыханный писк и тянется к его губам, но едва успевает коснуться, как из ванной раздается звук слива унитаза, и Леон тут же делает шаг назад, запускает пятерню в длинную челку и нетерпеливо прогребает, бросает взгляд на стол. Его желваки ритмично напрягаются. — Зайка? — он берет с тарелки оригами, когда на кухню ураганом влетает Эмили. — Ничего себе. С каждым разом все сложнее. Какая ты молодец. — Если хочешь… можешь его тоже забрать, — смущенно пожимает плечиком Эмили, а Грейс облизывает пересохшие губы, вспоминает, что надо дышать. И вытянуть лазанью из духовки, хотя ее живот скручивается в тугой узел. Вряд ли ей в горло полезет хоть кусок. Грейс знает, что покраснела, знает, что заметно дрожит, и пытаться это скрыть у нее уже не получается. Черт тебя дери, Эшкрофт. Леон что-то спрашивает, затем натягивает прихватки и достает из духовки шипящую, парующую лазанью, ставит ее на металлическую подставку, которую Эмили заботливо положила на кухонную стойку. — Я такая голодная, что сейчас кого-то съем! — восклицает Эмили, усаживаясь за стол, а Леон поднимает бровь и одаривает Грейс таким недвусмысленным взглядом, что она снова вспыхивает от смущения и прячет глаза, хотя клялась себе, что будет смелой и уверенной. Такие ведь сводят с ума? В таких ведь влюбляются мужчины независимо от возраста? Мать твою, в этом свитере ей очень жарко. Неужели нельзя было надеть что-то полегче? Август хоть выдался и холодным, но все же на дворе еще лето. Грейс вдруг снова думает о стратегическом запасе презервативов в своей прикроватной тумбочке. Она положила их в коробку от наручных часов, чтобы Эмили случайно не нашла. Это произойдет сегодня. Теперь у нее нет сомнений. Грейс сглатывает нервный комок в горле, опускаясь на стул и боковым зрением чувствует, что Леон почти не сводит с нее глаз. Ему же должен подойти… размер? Или у него есть свои? Эшкрофт крепко берется за край стола, чувствует неподвижную мощь плотного дерева. Ей крайне необходимо успокоиться, иначе Эмили начнет задавать вопросы, и тогда ей точно конец. — К-как давно ты вернулся? — спрашивает Грейс, надеясь, что звучит нормально; разливая лимонад по стаканам, она чувствует на себе взгляд Леона, словно он пытается перехватить ее собственный. Но если она посмотрит в ответ, то непременно покраснеет, поэтому упорно смотрит в стол. — Около четырех. Хотел успеть забрать тебя со школы, Эмили, но не вышло, прости. Может, получится завтра. Если не будет звонков-сюрпризов. — Правда? — личико Эмили озаряется смущенной, полной надежды улыбкой; девочка пододвигает к Леону тарелку с аккуратно выставленными канапе. — А тебе завтра не уезжать? — Нет. Завтра у меня выходной. — Боковым зрением Грейс видит, как он берет с тарелки закуску и отправляет в рот. — Очень вкусно. Ты делала? — Ага! Это все тебе, можешь все скушать. — Ну, что ты. Разве я такой невоспитанный и не оставлю дамам? Две штучки точно оставлю. Эмили заливается смехом, а Грейс, поколотив трубочкой лимонад, отваживается поднять глаза. И когда их взгляды на несколько мгновений пересекаются, то даже умудряется выдавить из себя улыбку, которая, как она надеется, выглядит адекватной. Хотя кого она обманывает — наверное, у нее на лбу написано: «Трахни меня, Леон С. Кеннеди». Хорошо, что детский разум такие надписи еще не воспринимает. Ну, вот, Эшкрофт, у тебя снова горят щеки. Главное — не начать ерзать на стуле. Это будет признаком крайней степени отчаяния. — Ну, что, приступим? — она вручает Леону лопатку, доручая ему рассыпать лазанью по тарелкам; большой палец мужчины легонько мажет ей по ладони, и прикосновение мгновенно откликается в нижнем белье; Грейс облизывает сухие губы. — Надеюсь, она готова. — Выглядит шикарно. — Леон, не скрывая, глотает слюнки, вонзая острую лопатку в запекшуюся корочку сыра. — Вы меня балуете. Кстати, там десерт. Он кивает в сторону кухонной поверхности, где Грейс видит коробку французских эклеров. — Это же твои любимые, Грейс? — восклицает Эмили, набивая щеки лазаньей, а затем открывает рот и начинает отчаянно махать туда рукой. — Гофяфая! — Осторожно, солнышко. — Пфостите, — смущенно пикает Эмили и прикрывает губы ладошкой. Леон подает ей стакан с лимонадом, из которого девочка смущенно делает несколько глотков. А Грейс смотрит на вздутую вену на мужской руке, что змейкой тянется от его запястья и скрывается под рукавом длиной в три четверти. Леон приступает к трапезе, орудуя ножом и вилкой четко и быстро, поглощая лазанью с нескрываемым аппетитом, без стеснения демонстрируя свое наслаждение едой — в его груди раздается довольное низкочастотное «м-м». — Как вкусно. И внутри нее — в ее половых органах, если быть точнее — снова загорается огонь. Грейс ковыряет вилкой сырную корочку, чувствуя, что в горле все перекрыто. Там стоит комок из нервов, ожиданий, неуверенности и смущения. Она не сможет ничего проглотить. Но нужно постараться, поэтому отправляет кусочек в рот. Блюдо действительно вышло вкусным, и когда слева звучит еще «м-м», Грейс вдруг очень явственно видит перед собой картину, где Леон снова повторяет: «М-м, как вкусно», поднимая голову, устроившуюся между ее ног. От приятного спазма мышцы в ее тазу сжимаются с такой силой, что Грейс едва успевает задержать выдох, рвущийся наружу. На миг прикрывает глаза. Как же это?.. О чем она вообще думает, прямо за столом? Откуда вообще эти мысли? Она украдкой поглядывает на Леона — как раз в тот миг, когда он закидывает в рот очередной кусочек и слизывает с губ соус. Жует жадно, тщательно, смакуя и едва слышно мыча. Будто пытается не упустить ни одной капли, не проронить ни одной крошки. Грейс дежурно улыбается какому-то комментарию Эмили, на автомате кивает, но мозг просто отказывается включаться. Как-то еще в старших классах она листала мамин журнал «Космополитен», и там была статья о том, как еда определяет характер человека в сексе. О том, что манера поведения за столом — это метафора интимных отношений, позволяющая увидеть, насколько человек в контакте со своим телом. Тяжело сказать, почему ей так запомнились эти слова — ей было семнадцать. Возможно, потому что посчитала это несусветной дуростью: мама всегда говорила, что она, Грейс, в еде непереборчива и блюдо из меню выбирает быстро, даже не подумав, как следует. С ее «сексуальным» поведением это вообще никак не увязывалось, ведь в этом она уж слишком переборчивая и нерешительная. Или это правило работает только для мужчин? Будет ли Леон… сделает ли он ей это? Захочет ли… смаковать ее так? Как он это делает с ее лазаньей? Мужчины постарше обычно… щедрее. Или же это выдумки ее неопытного, перевозбужденного воображения? Грейс краем глаза видит, как Леон тщательно сгребает с тарелки остатки первой порции, облизывает широким языком нож, а затем тянется за второй. Она незаметно ерзает на стуле и чувствует, как мокро в ее белье — половые губы легко скользят об ткань. Щеки в который раз покрываются румянцем стыда. Такими темпами и до пятна на штанах недалеко. — Грейс, а ты почему не кушаешь? — с ноткой волнения в голосе спрашивает Эмили. — Тебе нехорошо? — Н-нет, все хорошо, крошка. Я кушаю, — Грейс демонстративно отрезает достаточно большой кусок. — Видишь? — Точно? Ты так покраснела. У тебя температура? Грейс беспомощно тянется к стакану с лимонадом, ища в нем спасения. Лицо пылает. Спасение приходит в виде глубокого, низкого голоса: — Просто у вас жарко. Смотри, я весь взмок. — Леон смахивает воображаемый пот со лба. — И ты тоже чуть покраснела. Эмили стыдливо накрывает щеки руками — наверное, видела, как это делают девочки постарше в одном из подростковых сериалов, который начался по телевизору после мультика, пока Грейс была в душе и оставила Эмили на диване. — Д-да, я просто… я просто переживала. Чтобы все вкусно получилось. — Вот и Грейс тоже, да? — она чувствует на себе вопрошающий взгляд, но в ответ лишь кивает и выдает смятое «м-гм». — Но вы зря переживали, я такой вкусной лазаньи еще в жизни не ел. И твои закуски тоже. Леон одним движением снимает губами с коктейльной палочки сразу все нанизанные ингредиенты. И переключает Эмили на тему о школе. Спрашивает, что они сейчас изучают, и как ей даются те или иные предметы. Говорит, что сам в школе учился так себе, на четверки с минусом и тройки — только по физкультуре было всегда «пять». Грейс кусает губы и незаметно прижимает к щеке прохладное стекло стакана. Это твой шанс взять себя в руки, Эшкрофт, и не выставлять себя еще большим посмешищем. Ты должна съесть все, что положила себе на тарелку, тем более что порция совсем небольшая, а иначе какой пример ты подаешь Эмили? Она и так плохо ест. Сделав три глубоких вдоха, Грейс чувствует, как мышцы горла немного отпускает, и приказывает себе успокоиться, пока не думать ни о чем. Совсем ненадолго, но у нее получается, и вскоре ее тарелка остается почти пустой. Управившись со второй порцией, Леон откидывается на спинку стула и довольно потирает живот. Спрашивает, чем они хотят заняться после еды, и Эмили предлагает поиграть в настольную игру. Леон сидит, широко расставив ноги под столом, а его плечи выходят далеко за края спинки стула. За их с Эмили небольшим продолговатым столом, в их небольшой кухне Леон выглядит еще крупнее и могучее — так, словно повелевает каждым сантиметром пространства, что занимает его тело. Грейс всегда раздражало это в мужчинах, такое скрытое (и не очень) желание доминировать, но с Леоном… с Леоном она не чувствует угрозы. Не чувствует себя ниже или слабее. Чувствует лишь его уверенную силу, его умение держать под контролем эмоции, управлять ситуацией, быть хозяином обстоятельств. То, чего ей так сильно не хватает — и то, чему она, сама того не осознавая, постепенно учится у Леона. Но этим вечером все ее попытки контролировать ситуацию проваливаются. Грейс пытается не ругать себя за волнение — все же, она действительно не занималась сексом, и было бы странно, если бы она сейчас была спокойна как удав. Все эти годы она пыталась убедить себя, что в этом нет ничего постыдного, что всему свое время, но какая-то ее часть — и довольно большая — боится реакции Леона. Стыдится. У него наверняка было много женщин — опытных, сексуальных, уверенных. И вряд ли были такие, как Грейс. Двадцати-с-чем-то-летние девственницы. Интересно, сколько их было? Десять? Пятнадцать, двадцать? У нее нет референтного значения, с которым можно было бы сопоставить. Сколько женщин могло быть у сорокадевятилетнего мужчины, никогда не бывшего женатым? Ведущего такой образ жизни, как у Леона, когда каждый день, каждая миссия может стать последней? — Тебе синий или зеленый? Эмили держит перед ней две пластмассовые подставки. И уже разложила на столе фишки — они будут играть в «Руммикуб». Когда… когда они успели убрать со стола? Позади нее Леон складывает тарелки в посудомойку, предварительно ополаскивая те от остатков еды. — М-можешь мне сама выбрать. — Тогда зеленый. Как твои красивые глазки, — Эмили ставит перед ней дощечку и просит ее выбрать четырнадцать фишек, никому не показывая. — Леону остается синий. — Отлично. Какие правила? — Леон усаживается рядом и, кажется, сидит теперь ближе — Грейс улавливает нотки его одеколона и слышимо сглатывает, смотрит, как крупные пальцы с аккуратными, наполированными ногтями выкладывают на подставку фишки, как большая ладонь поднимается над ними. — Не подглядывай, Эшкрофт. — Ч-что? Я не подглядываю, — Грейс смущенно утыкается взглядом в собственную подставку. — Я честно играю. — Но ты видела фишки. Теперь я посмотрю на твои, — с абсолютно серьезным выражением лица Леон вытягивает шею и наклоняется, чтобы заглянуть, но Грейс отворачивает от него подставку. — Еще чего. Я ничего не видела. А если и видела, то не запомнила. Он поднимает бровь, и Грейс впервые за вечер смело смотрит ему в глаза — она не мухлюет. Просто засмотрелась на его пальцы, ведь почему-то никогда не замечала, какой идеально овальной формы его ногти. И какая у него ухоженная кутикула — он ходит на маникюр? Если так, она не удивится. Игра немного отвлекает от мыслей — Грейс поражается тому, как развито у Эмили логическое мышление. Как для семилетнего ребенка, всю жизнь прожившего в заточении подземной лаборатории, она хватает на лету и не перестает удивлять скоростью своего развития. А если учесть, что несколько лет из этих семи она была слепа, то ее успехи вообще шокируют. Ее классная руководительница уже намекнула Грейс о том, что, возможно, девочке нужны дополнительные задания «со звездочкой», поскольку со школьной программой она справляется в разы быстрее сверстников. Когда они заканчивают пятый раунд, часы показывают половину девятого, и Эмили вдруг широко зевает и трет глаза. Она подходит к Леону, застенчиво протягивая к нему худые ручки. Леон прижимает ее к широкой грудине, полностью обхватив одним лишь предплечьем. — Кому-то пора в постель? — М-гм, — сонно тянет Эмили. — Ты мне почитаешь? — Конечно. — И останешься ночевать? Леон перелавливает взгляд Грейс, и она беспомощно краснеет, прямо у него на глазах. Ей некуда деваться, некуда спрятаться или скрыться. Она вся перед ним, уязвимая и неприкрытая. Между ног снова начинает тянуть, горячий, сладкий импульс, будто там вспыхивает огонек и постепенно нарастает, распространяясь по всему телу, до самых кончиков пальцев. — Беги, надевай пижаму и чисть зубы. Тщательно. — Угу. — Эмили семенит к Грейс и крепко обнимает ее, целует в щеку. — Спокойной ночи, Грейс. Я тебя люблю. — И я люблю тебя, малышка. Сладких снов. И уходит в направлении ванной. Когда из коридора доносится щелчок, Грейс ощущает, как сердце в груди учащается. Берет со стола стаканы и несет их в мойку, чтобы хоть чем-то себя занять. И чувствует Леона сзади. Его горячее, глубокое дыхание. Его широкие плечи. Он убирает с ее шеи волосы и проводит там кончиками пальцев, а вторая его рука вдруг оказывается на ее животе, с широко расставленными пальцами, уверенно, но осторожно надавливает, гладит по ребрам, в районе пупка, водит под грудью, а затем пальцы сжимаются, комкают ткань свитера в большом, крепком кулаке. Грейс чувствует легкое прикосновение губ к шее — и тихо, тоненько стонет. Между ног давит так сильно, что бедра непроизвольно дергаются, пах упирается в продолговатую ручку кухонной тумбы. — Л-Леон… Он тяжело дышит ей в ухо, убирает прядь волос и целует где-то возле мочки. Господи, только бы не упасть. Грейс хватается за кухонную поверхность обеими руками. Ее грудная клетка рвано вздрагивает. Легкое касание крупных пальцев к подбородку — и она поворачивает голову, прижимается щекой к колючей щетине и ищет его губы. Леон позволяет ей найти их, но не сразу. Вынуждает ее несколько мгновений отчаянно тереться носом и губами, как слепой котенок в поисках молока. А когда все же позволяет, сразу же мажет по ее губам языком, заставляя их раскрыться и впустить его внутрь, скользкий и твердый, настойчивый, не терпящий возражений. Но Грейс и не возражает — открывает рот широко, позволяет Леону проникать туда глубоко и ритмично, без подготовки и разогрева, пока его рука крепко, властно держит за подбородок, откидывая ее голову назад в нужном ему положении, не дает сдвинуться, и это похоже на то, что было между ними в машине, но теперь они не в машине. Это прелюдия, что неизбежно приведет к сексу. Прямо сейчас, в считанные секунды, ведь она уже так готова, все внутри нее сокращается, течет, скользит, пульсирует, просит — их языки сплетаются между широко открытых ртов, это уже даже не поцелуй, а какое-то оральное совокупление, с обилием слюны, и Грейс снова стонет, о боже, пожалуйста, только бы он прикоснулся к ее клитору. К напрягшимся губам там внизу, где все распухло и требует, требует, требует давления. Но его рука все так же остается на ее животе. Держит под контролем, не переступает черту — а когда сдвигается с места и ползет чуть ниже, из спальни доносится слабый крик: — Лео-он! Я готова! И он отстраняется. Лишает ее тепла, заставляет тянуться в его поисках, издать тонкий всхлип в знак протеста, но Леон уже вытирает рот, мажет ладонью по мокрым губам, трет заросшие щеки. Прижимается лбом к ее виску, его дыхание раскаленное, влажное. — Черт… Грейс… что ты со мной делаешь? С ее губ сходит еще одно «ох». Картинка перед глазами постепенно приобретает очертания. Три стакана в мойке, ее дрожащие пальцы, что намертво, добела ухватились за край столешницы. — Я-я… п-прости. Горячий выдох рывком опаляет ее висок — Леон усмехнулся. — Не за что извиняться. Ты ничего плохого не сделала. — П-просто... — Грейс отрывисто качает головой. — Я-я… м-мне… — Лео-он! — снова доносится из спальни, и Грейс набирает в легкие воздуха, пытается крикнуть, что он идет, но ее голос едва ли покидает стены кухни — едва ли слышен на расстоянии метра, и на мужских губах снова появляется улыбка. Леон сам сообщает, что идет, две минуты — громко и четко. Поправляет брюки, оттягивает ремень, и Грейс непроизвольно опускает взгляд, видит то, чего еще несколько минут там не было — выпуклость, что заметно оттопыривает ткань, — и густо краснеет, быстро отводит глаза, прикусывает язык, чтобы снова не извиниться. За то, что пялится, куда не следует, за то, что в таком состоянии ему придется читать Эмили сказку. Уставившись в стаканы, Грейс глупо моргает, высыпает в мойку почти растаявшие кусочки льда, берет их в ладони. — Дай и мне парочку. — А?.. — Леон ухмыляется; его щеки тоже красные — он выглядит по-мальчишески растрепанным, больше тридцати пяти не дашь. — О-ох… п-прости. — Все нормально. Сейчас… пройдет. Надеюсь, — басит он. И отходит к окну, отворачиваясь спиной. Запускает пятерню в волосы, смотрит в потолок. Сжимает и разжимает кулаки. И через несколько мгновений уходит, не обернувшись. Грейс прячет лицо в мокрых, холодных ото льда ладонях и тяжело дышит в них. Сейчас Эмили уснет, и они… это будет сейчас. Через считанные минуты. Когда ей признаться? Как сказать? В самом процессе? Или лучше перед? Она будет его ждать на диване. Да. Включить что-то по телевизору и успокоиться, и просто спокойно сказать. Грейс не сдерживается и, выглянув в коридор, тянется рукой между ног, нажимает на грубый шов, трет по пульсирующему клитору, быстро отнимает руку. Она скажет ему до. С ее губ срывается нервный смешок. Какой парадокс: она бесстрашно прыгала в темные подвалы с монстрами и в бассейны с кровью, выносила мозги зомби и даже готова была вынести мозги самой себе ради Леона — но боится признаться ему, что никогда не трахалась. Слабачка ты, Грейс. Да и Леон наверняка уже сам обо всем догадался, глядя на твое вечно красное лицо и неспособность сформировать целое, адекватное предложение. В последующие несколько минут Грейс удается без происшествий вымыть и высушить стаканы, хотя движения ее неуклюжие и рассеянные. Вытереть плиту и кухонную поверхность, заглянуть в духовку — убедиться, что там чисто, но все равно пройтись влажной тряпкой по внутренним стенкам. Мама делала так всегда, чтобы там не скапливался жир после каждой готовки. Грейс еще раз протирает стол, приставляет к нему стулья, окидывает взглядом кухню — все чисто. Задергивает шторы. Потом чуть приоткрывает. Смахивает с подоконника пылинку. Может закинешь шторы в стирку, раз уж на то пошло, Эшкрофт? Как раз самое время. Тебе же сейчас совершенно нехрен делать, кроме как наводить тут никому не нужный марафет. Пристыженно опустив голову, Грейс резво шагает в направлении гостиной — и вдруг чувствует, как в ее нижнее белье… что-то вытекает. Она замирает посреди коридора, стиснув бедра. Маленькими шажками, почти не разжимая ног, семенит в ванную, краем уха улавливая тихий бас из детской спальни: — Итак, в первый вечер я уснул на песке в пустыне, где на тысячи миль вокруг не было никакого жилья… — А сколько это, миля? — перебивает тоненький, очень сонный голосок. — Это, ну… как от вашего дома до того парка с деревянными горками. — А… ага… Грейс хотела бы послушать дальше, но, кажется, на ее штанах действительно может быть пятно. Она беззвучно запирает дверь в туалете на защелку и осторожно снимает штаны, а за ними нижнее белье. Глубоко вздохнув, садится на унитаз и с опаской смотрит вниз. Там… мокро. На ткани трусов влажное пятно, оно блестит. Грейс аккуратно стирает влагу кусочком бумажной салфетки, придавливая ту к материи, чтобы впитать побольше. Боже, Леон… У нее снова вспыхивают щеки. Щеки и уши, они горят так, будто ей солнце напекло. Подрагивающими пальцами тянется между ног, между половых губ — и едва успевает задержать шумный выдох, прикрыв рот и нос другой рукой. Кажется, она никогда в жизни не была такой мокрой. А он ведь… Леон еще даже не касался ее как следует. Только живот погладил и поцеловал. В шею и в губы. А она уже буквально потекла. В клиторе снова начинает сладко трепетать. — Черт… — выругивается она шепотом, вытягивая еще одну салфетку из коробки, чтобы стереть скользкую смазку. Это оказывается не так-то легко, потому что из нее еще какое-то время продолжает течь новая, липкая и обильная. Это вроде… это же нормально? Даже хорошо? Тем более, у нее сейчас середина цикла, и обычно… Обычно в середине цикла тебе не приходится вытирать мокрые трусы салфетками, Грейс. Она вздыхает, прикрывая глаза. Робко водит между складок кончиками пальцев и позволяет мыслям на секунду увлечь ее. Буквально на миг. Его крупные, жилистые руки. Как они сжали ее свитер, как гладили живот, словно вот-вот коснутся груди и сожмут так же, властно и решительно. Господи, как он прекрасно целуется. Ей, конечно, практически не с чем сравнить, но его язык, он такой… опытный. Требовательный. Будто хочет проникнуть в нее максимально глубоко. Грейс резко распахивает веки, когда мышцы влагалища снова сокращаются, посылая волну тепла по телу, и тихий всхлип входит из ее горла. Ты должна подумать о чем-то другом, Эшкрофт. О чем угодно, кроме Леона — иначе ты никогда не выберешься из туалета и будешь вечно тут подтираться. Сглотнув слюну, Грейс использует еще несколько сухих салфеток, а затем проходится еще и влажной. Салфетки для интимной гигиены. Никогда раньше такими не пользовалась, но купила впервые пару дней назад — с экстрактом алоэ, — вместе с пачкой презервативов, что лежит сейчас в ящике возле кровати. Шикарный набор был на ленте — пакет молока, упаковка салата, шоколадка с орехами, интимные салфетки и пачка резинок размера «экстра-большие». От смущения ее лицо снова заливает краска. Кассирша чуть старше нее самой посмотрела на Грейс таким усталым, печальным взглядом, будто у нее в глазах было написано: «Даже у этой очкарички вечер намечается веселее, чем у меня». Грейс прыскает. Натягивает белье и джинсы, убедившись, что на тех нет мокрого пятна, и смотрит на свое краснощекое отражение. Взбивает волосы, чтобы добавить чуть объема. Поднимает руку и нюхает подмышку — смягчитель для белья и дезодорант. Пульс как будто немного успокоился. Но тональный крем совсем не помог — румянец яркий и предательский, и Грейс обреченно вздыхает. Она не сможет скрыть ни своего волнения, ни смущения, и ей придется это принять. Когда она выходит в коридор, звуки голосов уже утихли. И ее сердце снова пускается галопом. Грейс на цыпочках идет в гостиную. Она решила ждать Леона на диване, но когда оказывается там, эта идея уже не кажется ей такой удачной. Или все же сесть? Да, так будет лучше. Не стоять же истуканом? Может, включить телевизор? Грейс щелкает по пульту, полностью выключает звук. Какую-то ненавязчивую ерунду — например, вот эту передачу про то, как богатая молодая пара скупает в Италии полуразрушенные дома по одному доллару и реставрирует их. Как они умудряются так много успевать, у них же четверо детей? И три собаки? Передача на какие-то мгновения завладевает ее вниманием, но из коридора доносится тихий щелчок. Это дверь. Леон закрыл дверь к Эмили и идет сюда. Грейс вытирает о джинсы внезапно вспотевшую ладонь и пытается принять беззаботный вид, откинувшись на спинку дивана и положив ногу на ногу, хоть и понимает, как глупо выглядит. Слава богу, здесь приглушенное освещение, иначе Леон бы ослеп от яркости ее пунцового лица. Она ждет секунду, две — и слышит еще один щелчок. Леон зашел в туалет. Грейс теребит в пальцах пульт дистанционного управления, ковыряет кнопки, нечаянно переключив канал, но в упор не видит, что там происходит на экране, совсем не соображает. Боже, ему ведь — ему пришлось сидеть там с Эмили и… Это же наверняка больно. Или как минимум неудобно. Грейс может просто пойти подтереть там все салфеткой, а ему… Как мужчины с этим справляются? Тоже думают о чем-то отвлеченном? Как быстро у них это проходит? Он же вернется сюда уже… успокоившимся? Или с таким же бугром в штанах? Господи, Эшкрофт, что ты включила? На экране одна оса оседлала другую, крепко ухватившись лапками за ее брюшко. Грейс судорожно тычет в пульт, и картинки сменяются одна за другой. — Есть что интересное? Ее взгляд взлетает и тут же встречается с насыщенной серо-голубой радужкой чуть прищуренных глаз. Леон стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку и сложив руки на груди. — О… я-я… н-нет, нет ничего интересно. Я п-просто ждала и… — Успокойся сейчас же и говори по-человечески, ты взрослая женщина, черт тебя подери. — Я просто прибралась на кухне и подумала, что… — Хочешь что-то посмотреть? Леон делает несколько неспешных шагов к дивану, сунув руки в карманы брюк. У него уже нет бугра. Грейс мгновенно вспыхивает, резко поднимая глаза. Чуть ерзает на диване, как будто отодвигаясь на сантиметр и освобождая Леону больше места, хотя того на широком диване и так уже было предостаточно. — Н-не знаю, а ты? Леон садится рядом, совсем близко. Под весом крепких мышц диван прогибается, издав легкий скрип. Запах дорогого одеколона шлейфом проносится около ее ноздрей. Пару мгновений Леон моргает в экран, а затем решительно крутит головой и смотрит прямо на нее. В глаза, а потом на губы и касается подбородка большим и указательным пальцами, поворачивает ее голову к себе. И Грейс дрожит. Видит, как дрожит, чувствует, как дрожат губы от рваного выдоха, несмело заглядывает в обрамленные густыми ресницами глаза, в которых отражаются блики беззвучного телевизора. Сердце бьется так сильно, что в этой тишине она его отчетливо слышит — он, наверное, тоже. Ждет поцелуя, затаив дыхание, но прохладные пальцы продолжают гладить ее подбородок, скулы, мажут по щеке, горячей и пульсирующей, и ей нужно дышать, господи — она выдыхает шумно и дергано, на две секунды прикрывает веки, но поцелуй так и не приходит. Леон просто… рассматривает ее. Изучает тщательно и напряженно, улыбнувшись едва приподнятым уголком губ, сведя густые брови, и к ее лицу опять приливает кровь, боже, сколько же у нее еще крови в теле осталось? Щеки словно плавятся, когда Леон легонько щипает одну из них. Берет ее лицо в массивную ладонь — оно почти все там помещается, — а затем вдруг отнимает руку и кладет себе на колено, медленно собирает пальцы в кулак. Переводит взгляд на телевизор. На его запястье играют вены, а из грудины выходит глухой, едва контролируемый выдох. — Можем что-то поискать, — говорит он, кивнув на экран; голос его звучит шатко, хрипло, губы разомкнуты. — Ты выбирай. А Грейс осознает, как сильно сжала в руках пульт — на ее ладонях отпечатались кнопки. И как сильно сжалась она сама — ее плечи оседают вместе с выдохом, который она выпускает медленно и почти беззвучно, усердно пытаясь приглушить. Здесь слишком тихо. Зачем она выключила звук? Леон сидит так близко, что их бедра трутся друг о друга — его крупные, мускулистые ноги дергаются, расходясь еще чуть больше на стороны. Кажется, у него там снова… натянулось. Грейс стыдливо отводит взгляд, вжимает основание ладони в глаз, вспоминает, что у нее там тушь, и чертыхается себе под нос. Что он вообще сказал? Сердце пульсирует в висках и очень, очень отчетливо — между ног. — Это что, свидание вслепую? — спрашивает Леон, усмехнувшись; его желваки играют, ноздри трепещут. — Таким еще кто-то занимается? — А… ага. З-здесь даже, бывает, пары складываются, — произносит Грейс, и получается почти нормально. Как близко он сидит — по другую сторону от него еще два человека поместится. Выдохни, Эшкрофт. Вы посмотрите передачу, и ты не будешь странной. Теплая, твердая мощь упирается в весь ее левый бок, втискивая ее в диванную подушку справа. Леон разжал кулак. А пульт в ее руке уже весь влажный и горячий — Грейс откладывает его на подлокотник, вытирает ладонь, кладет ту себе на колено, совсем рядом с его собственным. И ловит взгляд Леона, устремленный туда. — А Э-Эмили… быстро уснула? Грейс съеживается от стыда, поджав губы. Еще что-то более глупое не могла спросить? Леон и пятнадцати минут не провел в ее спальне — естественно, Эмили быстро уснула. Ну, ты голова, Эшкрофт. В тихой усмешке Леона появляется что-то мягкое, теплое. — Сопротивлялась до последнего. Очень хотела вторую главу дослушать. Но не выдержала. — Ей очень нравится, к-когда ты ей читаешь. — Хм. Наверное. Не знал, что обладаю таким убаюкивающим голосом. — Леон немного разворачивается, и из-за длинных прядей челки показываются строгие, четко очерченные глаза. — Последний раз я читал кому-то, когда мне было… черт, даже вспомнить не могу. Но точно не больше десяти. — Думаю, твой голос был тогда другим, — Грейс издает глупый, нервный смешок, за который хочет влепить себе по лбу. — Очевидно, — хмыкает Леон, и между ними на несколько мгновений воцаряется тишина, заполняемая лишь ее неспокойным дыханием. Грейс кусает нижнюю губу. Снова смотрит на мужскую руку, покоящуюся на широком колене. На светлые, выгоревшие под солнцем курчавые волоски, что покрывают его кожу, начиная от косточек запястья, и скрываются под рукавом. Грейс сдвигает свою собственную, приближает всего на сантиметр, но резко останавливается, давая себе мысленный пинок. Переводит глаза на экран — пара из передачи уходит со свидания вслепую вместе. Им обоим лет по двадцать. Они правда будут смотреть телевизор? Но ты сама включила его, Эшкрофт, это же твой дом — Леон просто порядочный мужчина и играет по твоим правилам. Едва она решает спрятать руку, заткнув ту между коленей, как Леон накрывает ее ладонь своей, переворачивает и сплетает пальцы с ее собственными. Внутри нее все застывает. Живот сжимает, как пружину. Затягивает в узел. Леон держит ее крепко, уверенно – так, словно они делают такое уже давно и регулярно. И Грейс дрожит, как лист на ветру, не смея поднять глаз.