Насквозь

Леон пытается привлечь ее взгляд, вытягивает шею, чтобы заглянуть в глаза. — Ты в порядке? — М-гм, — выдыхает она каким-то мышиным писком. — Точно? Ты кажешься… напряженной. И когда Грейс видит нотки беспокойства в его лице, то знает, что ей не скрыться. Что ей впервые в жизни не хочется скрываться, что она готова распахнуться перед ним вся, как есть, обнажиться во всех смыслах, впустить его везде, в самые сокровенные уголки себя, впустить туда, где никто не был — и где никого, кроме него, не будет. Никого, кроме Леона. Ее щеки полыхают — вся она кажется себе одним большим ярким факелом. — Я-я… да. Может, немного. Я п-просто скучала по тебе, — говорит она искренне, чувствуя себя неприкрытой, оголенной, но не прячется, не отворачивается. — Я тоже, Грейс, — говорит он серьезно, без улыбки, а его пальцы теперь крадутся по ее руке выше, проникают под рукав свитера, ползут почти до локтя. — Дурацкие бумажки, файлы, хотелось все собрать и выбросить из окна к чертовой матери. Прыгнуть в машину и… — Т-так нельзя, — нервно смеется Грейс. — Тогда тебя бы п-привлекли к ответственности за халатность. — Да плевать. Что они мне сделают? Уволят? Я с радостью, — хмыкает Леон, а потом добавляет: — И что бы ни случилось, оно бы того стоило. И теперь смотрит на нее с нескрываемым голодом, почти так же, как смотрел на лазанью, отмечает Грейс. Блестящие глаза то и дело скользят по ее телу, задерживаются на груди, животе, и Грейс не дает себе шанса смутиться, поэтому тянется к его губам и целует, слегка приоткрыв рот, всего два робких касания — и отстраняется, но успевает заметить лишь потемневший взгляд, напряженно сдвинутые брови, прежде чем мужские пальцы зарываются в ее волосы на затылке и давят. Давят бескомпромиссно, прижимают ее сначала к уголку теплого, сухого рта, к колючим щетинкам вокруг него, а потом вынуждают открыться и дать пространство напористому языку, что вталкивается с силой, устанавливает контроль, и Грейс пытается отвечать на эти ласки с такой же силой, как просит — как требует — ее тело, но Леон нажимает на ее затылок в своем собственном ритме, поэтому она лишь беспомощно стонет в поцелуй, чувствует прикосновения напрягшейся ладони на своей спине, плечах, пояснице. И знает, что это случится сейчас. Господи. Что сейчас она будет заниматься сексом с Леоном. И это ее воспаляет, возбуждает. И пугает. Она же прибрала вещи с кровати? Презервативы точно лежат в том ящике? Нужно было все же побрить лобок. Боже, сколько слюны — кажется, это ее собственная, просто вытекает изо рта, Леон слизывает ее с нижней губы, кусает и оттягивает, всасывает, и между ее ног все буквально воспламеняется, набухает, давит. Он же не испугается? Ее признания? Не уйдет, не отстранится? Его же это не оттолкнет? Под пальцами Грейс чувствует мускулистую грудину, крепкие руки сжимают ее талию, одно его движение — и она уже сидит верхом, колени по обе стороны узких мужских бедер — о господи, как это случилось, слишком быстро, она же не успела, ничего не успела сказать. Он хочет сделать это прямо на диване? Тогда нужно запереть дверь — но черт, здесь нет замка. Грейс чувствует, как сжались соски, как все мышцы в животе, в тазу стиснулись, натянулись как струна. Гулкий рык в его грудной клетке она ощущает телом, а потом слышит их — глухие вибрации, отзывающиеся в ее губах внизу, в набухшем клиторе. И вот его пальцы крадутся под свитер, осторожно, будто вопрошающе, касаются обнаженной кожи, вызывая мурашки, заставляя соски еще сильнее съежиться. Язык во рту становится мягче, ласкает, как бы вылизывает изнутри ритмичными мазками, и у нее ноги дрожат, бедра трясутся от напряжения, волнения — кажется, она вся трясется, как в мороз, горло будто стянуло обручем, из него вырывается какой-то жалкий всхлип и… все резко прекращается. Леон давит на ее плечи — и, слегка нахмурившись, внимательно смотрит. — Грейс… все нормально? Она ловит ртом воздух, часто, рвано. Кивает. Боже, что ты трясешься как заяц, Эшкрофт, ты собираешься заниматься сексом, а не мир спасать, тебя даже в Роудс-Хилл так не колотило. — М-м… м-гм. Д-да, да, все нормально. Но он не убежден. Берет ее лицо в ладони, гладит щеки. Глаза у него стали темно-серые, как каменный берег ранним утром. — Слишком быстро? Или что? — Н-нет, я просто… просто… Это твой шанс, Грейс. Не упусти его. Ты не можешь не сказать ему об этом — это будет нечестно. Даже если он уйдет. Даже если побоится ступать в темное болото твоих странностей — по крайней мере, ты была честна. Грейс робко опускает ягодицы на мужские колени, подальше от паха. Накрывает большие ладони на лице своими, дергано поглаживает, отнимает их и тянет вниз. Горячий жар стыда заливает щеки, шею, грудь — Грейс убирает прядь волос за ухо, оно тоже горит. — Я-я… у м-меня еще не было… — Боже, не смотри так, Леон — так, будто пытаешься заглянуть в самую душу; говори, Грейс, говори, не мямли, не тяни. — Я еще ни с кем… я н-не была с мужчиной. И зажмуривается. Крепко-крепко. Вот и все. Ни с мужчиной, ни с женщиной — только со своими несколькими силиконовыми друзьями. С ними она бывает часто. Но эту часть признания Грейс решает оставить на потом. Слышит его тихий выдох. С нотками… осознания? Разочарования? Жгучая краска смущения неумолимо щиплет лицо. Ей страшно. Но она не лгунья. Скажи что-то, Леон. Прошу, скажи, не молчи так долго. Грейс осмеливается поднять глаза, ожидая увидеть досаду, жалость, злость — все что угодно — кроме его… улыбки? Именно ее она видит. Несколько напряженную — и милые морщинки вокруг рта, утопающие в недельной небритости, которые ей так давно хотелось зацеловать. Грейс исступленно моргает. — Я… догадывался, Грейс. — Ч-что? — Догадывался. Допускал эту возможность. Но хорошо, что ты сама сказала. — Леон мажет ей по виску пальцем, и, кажется, она сейчас расплавится, превратится в раскаленную лаву. — И тебе нечего стесняться. В этом нет ничего постыдного. — Да ладно, — с ее губ сходит нервический смешок. — Может, когда тебе семнадцать… — Да какая разница, сколько тебе. Кому какое дело. Если ты этого до сих пор не сделала, значит… у тебя были на то причины. Обстоятельства. Я прав? — Грейс утыкает взгляд в его грудь, на три вертикальные пуговицы чуть ниже горловины — просто не может смотреть на него пока. — Но тебе же хотелось? Было любопытно? Хотелось ли ей? — О боже… Сейчас она просто сгорит от стыда. Ее ладони взлетают к лицу, закрываясь от пытливого, искрящегося взгляда, но Леон тут же обвивает ее плечи, притягивает к себе, поглаживает. Грейс слышит его тихий, сочувственный смех. Ему смешно? Она призналась в таком, а ему смешно? Чуть отстранившись, Грейс исподлобья смотрит на него. — Почему ты смеешься? — Я не смеюсь. Просто ты прелесть, Грейс. — Леон… — она снова падает в его объятия, издает полный отчаяния стон. — Я просто очарован. — Перестань, — бубнит она в его шею. — Сражен наповал. — Господи… замолчи. Еще пару секунд он глухо посмеивается, прижимая ее к себе, а потом затихает. Дышит глубоко, тяжело. Его касания из нежных и ободряющих постепенно становятся… другими. Ладони задерживаются на ее лопатках, а потом надавливают, гладят настойчивей, спускаются к пояснице, тянут за собой ткань свитера. Грейс убирает руки от лица и несмело обвивает его шею. Накрывает затылок, теребит густые, шелковистые пряди. Оставляет маленький поцелуй под ухом и храбрится, вздыхает: — Н-но я хочу… хочу сделать это… с т-тобой, — шепчет застенчиво, уткнувшись в плечо, снова целует, чуть оттягивает ворот кофты на ключице, где показываются жестковатые, немного вьющиеся волоски. — Если т-ты… хочешь, конечно. — Хочу ли я? Думаю, это очевидно, Грейс, — хрипло произносит он, а затем, после паузы: — Но ты уверена? Мы не должны ничего делать сегодня. Я не давлю. — А я д-давлю. Т-то есть!.. — с его губ сходит изумленный смешок. «Серьезно?», улыбается он, и Грейс снова краснеет до корней волос. Ты давишь? Что ты несешь, Эшкрофт? Ты совсем из ума выжила? — Я имею в виду, что… что я… боже, п-прости, — непрерывно тараторит она, пылая от стыда. Как же ей в голову пришло такое ляпнуть? Да еще и кому — Леону Кеннеди? Что она будет на него давить?! Кажется, в нижней части ее тела больше не осталось крови — вся она хлынула к голове. Леон перебивает ее поцелуем. Заставляет замолчать, пикнуть от неожиданности, когда его руки мягко опускаются ей на ягодицы и сжимают. Это… приятно. Это заставляет ее забыть обо всем, что она еще хотела сказать. И хорошо, ведь из ее рта сегодня ничего путного не выходит. Их языки медленно сталкиваются, сплетаются, ласкают, и Грейс впервые чувствует в себе уверенность протолкнуть свой чуть глубже. Леон поддается. Впускает ее, открывает шире рот, тискает ягодицы, сунув руки в задние карманы штанов. Жмет дважды, а потом снова лезет под свитер, гладит обнаженную кожу ладонями, что кажутся огромными, а она под ними — такой маленькой, совсем крошечной, беззащитной. Теперь водит по лопаткам, по застежке лифчика, целует глубоко, но медленно, хотя его плечи, руки — все такое твердое, напряженное, натянутое, будто он… будто Леон из последних сил сдерживается, чтобы не сорвать с нее одежду. Не щелкнуть эту застежку, под которую уже заползи его изучающие, сосредоточенные пальцы. Мысль откликается сладким спазмом между ног. Ей страшно. Так страшно и волнительно, но это чувство — это желание касаться Леона, прилепиться к нему, склеиться, стать его, пусть и маленькой, частью — оно сильнее страха. И этому — новому, пугающему — чувству Грейс позволяет вести. Когда его руки снова ложатся на ягодицы, в них не ощущается ни капли той настороженной выжидательности, что была впервые. Теперь они мнут ее зад настойчиво и от души, тискают сквозь тонкую ткань штанов — так, будто Грейс пять минут назад не призналась в том, что ее никто и никогда так не касался. Мнут и давят, одна рука на бедре, вторая — под свитером, пока его язык неотступно атакует, заполняет ее рот — ее голову, мысли собой, своей слюной, своим вкусом. Грейс сжимается от волнения, от неконтролируемого возбуждения, от боязни неизвестности, но какие мягкие у него волосы, как они струятся между ее пальцев. Как легко он отреагировал на ее правду. Не ушел, не посмеялся, просто принял и прижал к себе — боже, как он пахнет, так истинно по-мужски, ей так хочется целовать его щеки, шею, ощутить колючие волоски под своими губами. Грейс отдается инстинкту. С мокрым звуком отрывается от его рта и осыпает поцелуями мужскую щеку, подбородок, скулы, наверное, несколько робко, неуклюже, не так, как хотела бы, не так, как видела в фильмах, но Леон тут же реагирует: пальцы впиваются в ее ягодицы почти — почти — до боли и толкают к себе, ближе и ближе, еще ближе, пока ее пах не упирается в что-то твердое, как сталь, массивное и… Грейс застывает. Бедра инстинктивно качаются назад, руки упираются в твердую грудину — и давление прекращается. Грейс вспыхивает от стыда. Ну, и чего ты оцепенела? Неловко тискает в пальцах кофту на его плечах. — П-прости. Господи, Эшкрофт, хочешь, чтобы Леон подумал, будто ты глупая невинная девочка и боишься его? Боишься его члена? Ты же сказала, что будешь на него давить, а теперь эрекции испугалась? Да, эрекции, того, что бывает у мужчин, когда они хотят — в твоем возрасте пора бы знать. — Грейс, — он заставляет ее взглянуть на себя, смотрит строго, искренне. — Если ты будешь за все извиняться, мы не пойдем дальше. — П-пр… не буду. Не буду. — Я спрошу еще раз. Последний. Ты уверена? Его влажное, сбитое дыхание мажет ей по щеке. От него пряди ее светлых волос покачиваются. Грейс сглатывает — и поднимает взгляд. Потяжелевшие веки, густые ресницы, морщинки вокруг, похожие на солнечные лучики. Глаза, что видели так много, что могут смотреть с такой суровостью, беспощадностью, даже жестокостью, а могут… вот так. Так, будто для него в этом мире ничего, кроме нее, не существует. Будто она — самое важное, самое хрупкое. Самое ценное. Как она может быть не уверена? Она падает, тает, растворяется в его глазах, в нем самом, в его руках, в этом взгляде. Она готова прыгнуть с ним в неизвестность, в самую глубокую тьму, вот только Леон — это не тьма, даже если он сам так не считает. Грейс опускает ладони на его щеки, ласково целует. Неотвратимо краснеет, шепчет, но четко и уверенно, не запинаясь: — Я хочу тебя. И придвигается ближе. Робко садится на твердую выпуклость, прижимается, трется всего раз — и слышит его сдавленный стон, заглушающий ее собственный, тихий и жалобный, полный удивления. Между ног что-то будто возгорается, растекаясь раскаленной волной по низу живота. — Г-Грейс… Леон хватает ее бедра — лишь хватает, не двигает. Опускает голову — челка свисает, его брови сдвинуты, на лице какое-то мученическое выражение, словно ему больно. И Грейс делает еще одно движение. С любопытством наблюдает, с легким уколом совести думает, что ему действительно может быть больно, в оковах тугой ткани. Как минимум неприятно. Но любопытство берет верх, и она двигается снова. Они стонут одновременно, а ее веки захлопываются сами собой. Боже, как приятно, из нее снова течет. Под тканью он кажется очень твердым, невероятно большим — легкий страх заставляет ее вздрогнуть, напрячься: он же поместится? Он однозначно больше ее игрушек. Она сможет его… принять? Всего, без остатка? Ей так безумно, так невероятно этого хочется, принять его, его каждый миллиметр, впустить в себя, отдать ему все, безвозмездно — все, что он захочет взять. Грейс подается в третий раз — и бедра Леона взмывают вверх, единожды, но толкаются в нее с такой силой, что она издает удивлённый, краткий всхлип, достаточно громкий, немного краснеет — мужские руки вспыльчиво хватают ее ягодицы и насаживают, а потом еще раз, нетерпеливо, он трется и вталкивается, а его влажный рот присасывается к шее, она чувствует, как зубы неслабо впиваются в кожу. Завтра там может остаться след. Еще один толчок, и она ищет его губы своими — но Леон больше не заставляет ее искать, как тогда на кухне, вонзает язык в ее рот решительно и без заминки, и они толкаются друг в друга, внизу и вверху, неспешно, напряженно; Грейс тихо стонет. Еле слышно поскуливает, как голодный безутешный щенок — господи, они занимаются сексом в одежде. Она с Леоном, прямо на диване. Это желание спрятаться от стеснения, от новизны, но как приятно, как нагло он трогает ее, как же ей хочется большего, снять с него кофту, выпустить наружу, всю его мощь, всего его. Грейс гладит его грудные мышцы, ползет вниз, к стальному прессу и… вспоминает, что они в гостиной. А они не могут делать это в гостиной. Сюда в любой момент может притопать сонная, испуганная Эмили в обнимку с плюшевым мишкой. Мысль отрезвляет, дает легкую оплеуху. Как беспечно, Эшкрофт, очень безответственно. Что сказала бы, узнав о таком, придирчивая мисс Кирк из социальной службы, которая наведывается к тебе каждые три месяца? Она и так уже видела мужской дезодорант и бритву в ванной, демонстративно задержав там взгляд, хотя ничего и не сказала. Пока не сказала. Чмокнув пухлые губы еще раз — дважды, трижды, пять раз, — Грейс отстраняется и встает, на шаткие ноги, ловит на себе расфокусированный, голодный, тяжелый взгляд, берет Леона за руки — лицо горит, так сильно горит, между ног тоже, и так мокро, что белье прилипло к половым губам. Ну же, не робей, Грейс. — П-пойдем?.. — Не робей, можешь краснеть, как помидор, но не дрейфь, не показывай ему сомнения, которых нет, ты хочешь этого — вы оба хотите. — П-пойдем в мою спальню. Голос в конце предложения чуть подрагивает, тянет вверх так, будто это вопрос. Это не вопрос, Грейс уверена, но дрожь в теле, в горле предает ее. Выпуклость между ног Леона такая заметная, что Грейс, кажется, может разобрать очертания члена и тугой округлости под ним. Ее обдает жаром. У нее будет секс. С Леоном. Это действительно случится, это уже происходит. Грейс пытается проморгать накатившее смущение, отводит взгляд. Но не дожидается реакции и тянет его руки, тяжеловесное, мускулистое тело, что отрывается от дивана с тихим шорохом. Леон встает совсем рядом, заслоняя свет, большой, высокий, широкий, возбужденный. Открытый. Крепко держащий ее за руку — второй рукой она неуклюже берет пульт и выключает телевизор. Щелкает по кнопке лампы, и комната погружается во мрак. Они идут по коридору в тишине, и Грейс чуть поеживается: здесь так тихо. Рука Леона влажная, горячая, большая — она не может обхватить ее полностью, даже половину едва обхватывает. Эмили же… ничего не услышит? Иначе Грейс сгорит со стыда. Малышке все еще дают легкое успокоительное на травах, от которого она спит без задних ног. Ее спальня не смежная, здесь хорошая звукоизоляция, и ты будешь держать себя в руках, если что, Эшкрофт. Что такое «если что» — Грейс пока не осмеливается анализировать. Это приводит в смятение, заставляет застыдиться. Все ее познания, вся теория, все рассказы и фильмы — оказывается, ничто не могло подготовить ее к реальности. К реальности, в которой они с Леоном за руку заходят в ее спальню. В которой она закрывает дверь на защелку — наконец-то, Эшкрофт, ты используешь голову по назначению. В которой отпускает его руку, что сперва не дает ей высвободиться, и идет к прикроватной тумбочке, включает лампу, освещая комнату мягким, приглушенным светом. Он же не слишком яркий? Грейс смотрит на верхний ящик тумбочки, вспоминает о лежащих там презервативах и снова краснеет, бессильно, беззащитно. Сжимает руки в кулаки. Смотрит на аккуратно застеленную кровать, судорожно вздыхает. Пожалуйста, сделай первый шаг, Леон. Прошу, это просто необходимо. Он оказывается рядом буквально в тот же миг. Совсем близко, убирает за ухо прядку ее светлых волос. Грейс отчетливо слышит, как шумно она сглатывает слюну, и стесняется этого, покусывает губу. И хочет быть смелее, сексуальнее, но не знает, как. Буквально две минуты назад вы почти трахались в одежде, а теперь, оказавшись возле кровати, ты надумала краснеть, Грейс? Вот это верх соблазнительности. «Сражен наповал», звучит в ее голове голос Леона, и она ему верит, но прямо сейчас просто не знает, что делать, как начать. Леон касается ее плеч, на губах напряженная полуулыбка. — Боишься? И она не юлит. Не обманывает — она перед ним оголенная, такая, как есть. — Н-немного. — Не нужно. Но... — он склоняет голову, — говори, если что не так. Идет? Грейс стыдливо опускает глаза, плавится под его взглядом. Что может пойти не так? Это же Леон. Ее друг. Ее спасение, ее опора. Грейс где-то читала, что возбужденному до определенной степени мужчине тяжело остановиться. Что взрослый самец человека разумного — это тот же примат, но почему-то знает, что Леон остановится. Если она попросит. Если скажет, что что-то не так, в любой момент, и это ее успокаивает, дает уверенность — но она не попросит. Она не захочет останавливаться. Страх немного ослабил напряжение между ног, но Грейс все еще его чувствует, настойчивое давление, что требует, умоляет, приказывает действовать. Она кивает. И тянется за поцелуем, поднимаясь на носочки. Мужские губы тут же раскрываются, мокрый язык скользит, толкается в ее собственный. Они целуются глубоко, интенсивно, жадно, будто не могут насытиться друг другом — время невинных, робких поцелуйчиков прошло. Бедром она ощущает все ту же твердость и, ведомая какой-то непонятной храбростью, тянется к пряжке его ремня, высвобождает стержень из отверстия — Леон ухмыляется в ее губы, и она отнимает руки, пристыженно съеживается. Ты не с того начала, Эшкрофт, ради бога, включи мозг. — Не бойся, — глухо хрипит он, но сам заканчивает начатое, расстегивает ремень, а за ним пуговицу, и от тихого «вжик» молнии ее щеки заливает краска. С его губ сходит стон облегчения. Ей тоже… тоже расстегнуть ремень? Грейс пялится вниз, на как бы ненароком выступивший в расстёгнутой ширинке бугор, обтянутый черным хлопком. Она чувствует стеснение — в ее ушах пульсирует, — но не может оторвать взгляд и делает несколько судорожных вдохов. — Это… больно? — Уже нет. И тут к ее горлу что-то подступает, что-то неуемное. Грейс не может остановить словарный поток, что слетает с ее губ, сбивчиво и бездыханно. — Я г-где-то читала, что нельзя это терпеть д-дольше пяти часов, иначе будет п-повреждение тканей, — выпаливает она, уже горя от стыда и готовая влепить себе затрещину — что ты мелешь, Грейс Эшкрофт, закрой свой глупый рот, пока окончательно не опозорилась — но Леон прерывает поток ее самоуничижительных мыслей. — Наверное, правда. Хотя пять часов… кажется, я не проверял, — с натянутым смешком сообщает он, а затем обвивает ее руками, подминает к себе, сжимает ягодицы, крепко притискивая животом прямо к эрекции. — Надеюсь, ты меня не будешь пять часов мариновать. — Леон… — пищит она. Он утыкается в ее шею, лижет кожу, снова покусывает, издает почти львиный, животный рык. — Ты такая прелесть, Грейс, серьезно. М-м, черт, съел бы тебя живьем, — сопит он, осыпая ее открытыми, мокрыми поцелуями, оттягивает свитер так, как пытался сделать это в машине неделю назад, а Грейс только и может, что выдохнуть жалобное «ох». Но ее рот опять открывается невпопад: — Н-не нужно живьем. Меня п-пытались так, это не очень приятно, — несет она какую-то несусветную хрень и слышит его почти пристыженное «черт, прости», но не успевает отреагировать: одним быстрым, умелым движением Леон снимает с нее свитер, стягивает через голову — Грейс осознает это лишь тогда, когда беспомощно поднимает руки, когда ткань на несколько мгновений «выключает» ей свет, когда прохладный воздух лижет ее плечи. Его затуманенный взгляд задерживается на простеньком белом лифчике всего на несколько мгновений, прежде чем Леон буквально сдирает с себя кофту, швыряя ее куда-то позади себя. И не дает Грейс возможности ни смутиться, ни засомневаться — подталкивает к кровати и, обхватив массивной рукой талию, смело укладывает на спину. Грейс видела его голый торс раньше. Пару раз ей приходилось обрабатывать его раны, когда упрямый агент Кеннеди наотрез отказывался обращаться за медицинской помощью. Видела она его таким и тогда, когда ему пришлось заночевать, и она постучалась к нему, а Леон стоял полуголый, но позволил ей войти, сказал «да». Как же стыдно было. Лишь спустя дни она допустила мысль, что Леон сделал это нарочно. Чтобы… она не знала точно, зачем. Сейчас Леон нависает над ней широкой, угрожающей массой мышц, могущественной, ультимативной, и она нерешительно тянется к этому величию, накрывает руками, очерчивает кончиками пальцев шрамы, маленькие и большие — стесняется своего желания поцеловать их, но берет и целует, мажет губами и кончиком носа по волосам на груди, обхватывает мускулистую шею — и ей на мгновение кажется, будто и она неуязвима. За этим щитом, под этой несокрушимостью, никто ее не достанет — ни один ходячий мертвец, ни один монстр, ни одна тревожная мысль. Несколько небрежно растолкав ее ноги, Леон устраивается между и опирается на локти, глубоко целует, обращается с ее телом так смело, так по-хозяйски, будто это не их первый раз. Не ее первый раз. Грейс снова чувствует, как твердый член утыкается в промежность, давит, разъяренный, горячий. И ей снова не верится — не верится, что Леон здесь, что он так близко, что он ее хочет так же, как она хочет его. Грейс отвечает на поцелуи с нарастающей смелостью, пробует его же собственный трюк, всасывая нижнюю губу, и он протяжно стонет, а крепкие мужские бедра вдруг толкают в нее с такой силой, что Грейс сдвигается с места, чуть не ударяясь макушкой об изголовье. — Грейс… если будешь так делать, зайка, я и пяти минут не продержусь. Не то что пять часов. Она краснеет до кончиков ушей. Зайка. Между ее ног пылает так, будто там костер кто-то развел. Прикусывает щеку, не позволяя очередному «прости» сорваться с губ — Леон ее предупредил, и рисковать она не намерена. Горячая, крупная рука без колебаний проникает ей под спину, возится буквально секунду — и с ее плеч сползают бретельки лифчика, оголяя грудь жадному, наглому взгляду. Леон выругивается, нетерпеливо трет ладонью по лицу, вытирает рот. — Твою мать, Грейс. Господи, как же ей хочется спрятаться. Как же хочется, чтобы он смотрел, чтобы никогда, никогда сводил с нее глаз. Грейс подавляет инстинктивное желание прикрыть грудь — ей нравится свое тело, оно неплохое, но она впервые вот такая перед мужчиной — и смущенно отводит взгляд. Он снова ругается, и Грейс зажмуривается — боже, почему ее это так заводит? Леон смотрит и смотрит, облизывает губы — свои изящные, кукольные губки-бантик, достойные хвалебных поэм и сонетов, которыми она зачитывалась в седьмом классе, — а затем припадает к верхушке груди ртом, лижет сосок, и Грейс на несколько мгновений теряет связь с реальностью. Просто отключается. Вся ее сущность, вся она — между ног. Больше нет ничего — только это блаженство, только его умелый язык на сосках, только это давящее, всепоглощающее чувство там, где у нее пустота, где мышцы отчаянно сжимаются вокруг этой пустоты, жаждая раскрыться, впустить, растянуться до предела возможностей. Грейс стонет. Жалобно. Громко. Понимает это, когда Леон накрывает ее рот своим и шепчет: — Тс-с. Тише, Грейс. — В его шепоте она слышит ухмылку. — Мы же не одни. — М-гм, — кивает она покорно, закусывает нижнюю губу, поднимает бедра, чтобы снова потереться об эту мощную твердыню, целует покрытую волосками грудь, кое-где уже седыми — тише, Грейс, тише, ты обещала держать себя в руках, приказывает она себе, но его рот снова на сосках, язык теребит нещадно, неожиданно, лишая ее самоконтроля, стоны рвутся и рвутся — из ее сомкнутых губ, через нос, остаются где-то в глубине горла, сжатые и писклявые, наверное, странные, но если он сейчас не коснется ее между ног, если не снимет с нее штаны… — Л-Леон… — Чш-ш. Он копошится с ее ремнем, одной рукой — ему удается, Грейс чувствует, как расстегивается пуговица, как едет бегунок молнии, и сердце громыхает — тук-тук-тук-тук! — отчаянно в ее ушах, в клиторе, в губах внизу, которые, наверное, сильно распухли, судя по тому, как болезненно они трутся об трусы. Леон привстает, поддевает петельки на поясе джинсов указательными пальцами и тянет. Шлепает ее по бедру пару раз, повелевая привстать — Грейс беспомощно хнычет, поднимает зад и снова опускает. Чувствует прохладный воздух на обнаженных ногах, расставленных — Леон сидит между ними, — поджимает пальцы ног. И дрожит. Смущение настигает ее внезапно, покрывает кожу румянцем. Боже, у нее там точно пятно. Грейс ищет глазами что-то — хоть что-то, где спастись, куда спрятаться, утыкается взглядом в шкаф, потом в туалетный столик в противоположном углу, в книжную полку. Под ней можно было бы неплохо притаиться. Ее промежность пульсирует, сокращается, один большой, распухший, возбужденный орган, одно целое, что выливает из нее обильную смазку, не дает думать, не дает сомневаться, распоряжается ее телом. И Грейс думала, что когда-то чувствовала возбуждение? Что наслаждалась, мастурбируя? Наивная, наивная дурочка. Леон медленно, напряженно разводит ее колени шире. Между бровей образовались две глубокие, грозные морщины, растрепанные волосы упали на глаза. — Ты просто течешь, — констатирует глухо и накрывает ее рукой, там, где пятно — оно там точно есть, Грейс вспыхивает, чувствует, как мокрые, прохладные трусы прижимаются к губам. — Как же ты течешь, Грейс, твою мать. И трет. Растирает ткань по складкам — та скользит легко, беспрепятственно, а из Грейс выходят какие-то странные, обрывчатые вздохи, незнакомые ей, незнакомым ей голосом; она устремляет взгляд в потолок, находит там точку — лампочку, — стабильную, недвижимую, чтобы не улететь. Но улетает. Ее рот открывается широко, сам по себе — протяжное, похотливое «ах» она не успевает поймать и намертво вцепляется пальцами в покрывало, чтобы поймать следующее «ах», но не ловит и его. — Грейс, — басит Леон в ее ухо, уже каким-то образом лежа рядом, тяжелая рука на половых губах, давит и трет, продавливает там, где самое мокрое, где у нее кольцо мышц, трепещущее в отчаянии. — Тише. Она кивает, но не уверена, что справится. Что сможет тише. Она слишком долго ждала, слишком долго терпела, мастурбировала в одинокой, пустой, холодной кровати, жила, спала без его большого, уверенного тепла, без этих каменных мышц, без опытных губ, искушенных пальцев. Пальцев, что теперь гладят ее живот, пупок, лобок, — о боже, боже, господи, Грейс, сцепи зубы, ты разбудишь ребенка, — и ныряют под трусы, накрывают всю ее и решительно мнут. Грейс закрывает себе рот вспотевшей ладонью — шлеп! Отчаянно, сладко мычит в нее. В глазах двоится. — Твою мать, — его рык звучит резко, агрессивно. — Черт, Грейс, ты что… И растирает ее влагу по губам, размашисто, оттягивает трусы, давит основанием ладони на клитор — зажми рот, Грейс, вот так, зажми его, ты не сможешь быть тихой. Кончик пальца обводит ее вход, надавливает — смело, не так, как это делают с девственницами в рассказах, но она и не девственница из рассказа, она расставляет ноги шире, готовая заплакать, закричать, если Леон сейчас, если он сейчас не… — Грейс, — он кусает ее щеку, отталкивает губами руку, зажимающую рот. — Ты что-то делала? Вообще? Она смотрит недоуменно, моргая, растерянно. — Ч-что? — Игрушками или еще чем? В себя? — А… — Смотрит вниз на соски, набухшие, блестящие от слюны; туман слегка рассеивается, уступая стыдливости, что заставляет ее поджать плечи. — Д-да… игрушки. — Ага. Умница, — говорит он ровным, деловитым тоном. И вводит в нее палец. Достаточно быстро, как-то неосторожно. Заглушает всхлип своим ртом, и Грейс крепко зажмуривается, в глазах печет, — но палец входит легко, в ней так мокро, что она его почти не ощущает, поскуливает, безмолвно прося больше, и Леон добавляет второй, что сразу же создает напряжение, натягивает ее почти до боли, до сладкого давления — вполне вероятно, что она бы приняла и третий прямо сейчас, но не осмеливается попросить. Грейс поднимает бедра, вбирая его глубже — он снова матерится, а она сжимается, сжимается, как от электрических разрядов, — встречает каждый его толчок, стонет его имя безутешно, как молитву, когда большой палец мажет по клитору и начинает водить томные, несносно медленные круги. От обилия влаги трения недостаточно, и Грейс ищет его, это трение, давление, поднимаясь выше, выше, скулит «пожалуйста», и ей уже даже не стыдно, все равно, как она звучит, как выглядит, какой растрепанной, красной, какой отчаявшейся — пускай. Только бы он нажал сильнее, только бы водил быстрее — и он ускоряется, и, боже, она чувствует это. Чувствует, как стремительно приближается оргазм, как в паху начинает жечь, как она часто-часто дышит, словно задыхается, выстанывает ругательства одно за другим, как что-то горячее, как кипяток, тугое — неумолимое — концентрируется, нарастает между ног, еще, еще, пожалуйста, Леон, не останавливайся, еще немного, только бы… только бы… — Как ты сжалась, Грейс. Ты близко? Отпусти, не бойся. Отпусти. И она отпускает. Замирает, беззвучно открыв рот, — какая молодец, Грейс, — и кончает, сжимаясь внутри ритмично, жгуче, с такой силой, что спина, шея выгибаются дугой, ноги дрожат, руки хватаются за что попало — за мягкие, густые волосы, твердые плечи, волна за волной, сокращая и разжимая все ее внутренности, клитор, пока поток горячей смазки не вытекает ей в трусы, на руку Леона, боже, стекая в щель между ягодицами, — и лишь тогда, после последней мощной волны, она начинает дышать, задыхаться, жалобно скулить и хрипеть. И распахивает веки. Видит изумленное лицо, улыбку, напряженные желваки — и моргает, накрывая лицо руками. — О, черт… б-боже. Кажется, у нее мокрые ресницы. И под ее задницей тоже мокро. Слышит усмешку, а потом — шорох ткани, чувствует, как прогибается матрас, открывает лицо и видит Леона, огромного, обнаженного, сосредоточенного — с большим красным членом, покрытым вздутыми венками. Грейс смущенно отводит взгляд. И снова смотрит. И снова отворачивается. Сердце бьется в голове, в кончиках пальцев. Он… не поместится. Не поместится, отчаянно стучит в висках. Леон стягивает с нее трусы и расставляет ей ноги, но долго не смотрит, хотя и от этих пяти секунд она успевает вспыхнуть, — он наползает на нее, как опасное хищное животное, могучий самец. Теперь она лучше понимает, чем он так ценен для ДСО. Его сила, четкость, собранность. Решительность. Боже, как сухо у нее во рту. И еще ноет внизу живота — мышцы все еще пульсируют, трепещут. Грейс бездумно касается его плеч, обхватывает руками и чувствует на внутренней поверхности бедра… это. Большую, рассерженную эрекцию. С ужасом осознает, что еще даже не коснулась Леона, жалкая эгоистка, но, вероятно, ее рука ему уже не нужна. — Ты как? — М-гм, — мычит в ответ, а потом вдруг вспоминает о презервативах и начинает что-то сбивчиво лепетать про верхний ящик своей тумбочки, чувствуя, как неистово краснеет под его взглядом, но Леон ее перебивает: — Все нормально, — отвечает несколько напряженно, и Грейс издает стыдливое «а-а» — наверное, она сделала что-то не так — хочет, убрать челку от его лица, заглянуть в глаза, но теряет мысль, когда Леон тянется вправо и достает из заднего кармана штанов на полу темный квадратный пакетик, не успевает разглядеть брэнд или размер, прежде чем ровные, большие зубы впиваются в пластик и отрывают кончик, а Грейс смотрит, как завороженная, не в силах оторвать взгляд, даже невзирая на жгучее стеснение, не веря, что ей позволено на это смотреть, на такую интимную, такую эротичную вещь — как Леон Кеннеди чуть привстает, как защипывает кончик резинки, как раскручивает ту по стволу, и в ее влагалище начинает опять отчетливо тянуть, сладко, томно, пусто. Он снова нависает над ней, толстая головка трется о клитор. Ей так хочется посмотреть на него подольше, коснуться рукой, погладить аккуратно подстриженные волоски вокруг члена, узнать, мягкие ли они, жесткие ли — понять, как ему нравится, перебороть смущение, но над его верхней губой, на лбу и висках Грейс замечает маленькие капельки пота. Стирает их большими пальцами. Ее руки дрожат. — Я не смогу долго. — А… х-хорошо. Как т-тебе лучше. — Мне лучше трахать тебя пару часов, Грейс, пока ты еще дважды не кончишь, но я… я давненько этого не делал, — признается он с нотками, похожими на стыд, или что-то горькое, досадное, во что Грейс не желает углубляться, поэтому смятенно кивает и тянется к его губам, целует нежно-нежно, слизывает пот с его щетины. — Все хорошо. М-можешь… я готова, — шепчет она, преодолевая стыдливость, волнение, бешеный стук сердца, расставляет ноги шире и чувствует головку, что утыкается в клитор, слышит судорожный вздох. — Плюс… это твой первый раз, — натужно произносит он, водя членом между ее сверхчувствительных губ, тыкая в кольцо мышц, где из нее буквально льется, и снова поднимаясь к клитору, прижимаясь лбом к ее лбу, дарит мокрый, быстрый поцелуй. — Не будем мучать твою киску слишком долго. Ей и так досталось. — Леон… — выпаливает она стыдливо, но мышцы непроизвольно сжимаются от этой вульгарности, откровенности, а потом затихает, когда в ее вход упирается что-то большое, продавливая, настырно, толкаясь чуть вперед и назад, снова вперед, и Грейс замирает, прислушивается к этому новому ощущению, к ощущению совершенно другой заполненности, растяжения, не похожего ни на что. Пытается дышать глубже, ни о чем не думать. Пользуется моментом, пока Леон сосредоточенно зажмурился, и любуется морщинками, щетинками, светлыми, кое-где седыми. Гладит их большим пальцем. В какой-то момент Грейс шипит, морщит нос — это не боль, но что-то на грани. Или боль, но из-за возбуждения она ощущается иначе. Он больше ее игрушек. Намного. Леон чуть выходит, дает ей пару мгновений передышки, и снова идет в наступление, просит ее расслабиться — вот так, Грейс, впусти меня, не зажимайся, — проталкивает себе путь, по сантиметру, два вперед — один назад, поглядывает на ее лицо — не всегда, время от времени, когда не смотрит вниз, между ее ног, — но Грейс не может поддерживать зрительный контакт, слишком взволнована, смущена, пылает, смотрит в сторону, слишком обескуражена новым, незнакомым чувством — теплым, большим, прямо внутри нее, глубже и глубже, пока Леон не издает гулкий стон, пока не опускает голову в ее шею — целует там, вдыхает и сопит, и, кажется, он… кажется он внутри. Полностью. Она чувствует его лобок. Тихо, сдержанно стонет, как-то нелепо кряхтит, когда Леон начинает совершать легкие толчки. Пробует осторожно сжать мышцы, но они не сжимаются — натянуты до предела. — Т-твою мать… Г-Грейс… дай мне минутку. Не делай пока так. — П-прости, — бубнит она, расслабляется и вспоминает их уговор про ее извинения, но Леону сейчас не до этого: на ее верхнюю губу приземляется капелька пота с его лица — она бережно, старательно ее слизывает, соленую и теплую. Хочет еще. — Ты слишком узкая… черт… — шипит он, а потом смотрит ей прямо в глаза, нервно улыбается. — Я пошутил по поводу того, что это будет недолго. Это будет очень недолго. Грейс пытается усмехнуться в ответ. Быть чуточку смелее, раскованней, отреагировать на шутку, но его следующий толчок мощнее, глубокий, заставляет ее пикнуть, прикусить мышцу на мужском плече — и снова ахнуть от повторного толчка, и еще одного, и теперь они не прекращаются, и это сначала странно, будто ее чем-то набили, как подушку или мягкую игрушку, а потом Леон меняет угол, опускает бедра и толкает часто, часто-часто, неглубоко. Затем выходит почти полностью, оставляя внутри нее холодную, зияющую пустоту, и входит медленно, на всю длину, повторяет снова и снова, шлеп-шлеп-шлеп-шлеп, так мокро, вульгарно, и где-то внутри, ближе к лобку, у нее начинает жечь. Жечь так интенсивно, так настойчиво, будто она хочет в туалет, но не совсем, так блаженно, сладко, трепетно. Грейс замирает, приоткрыв рот, пытается задержать это ощущение, замечает на себе сконцентрированный взгляд помутневших глаз, с расширенными зрачками — и снова ловит это чувство, тоненько всхлипывает от неожиданности, сводит брови, запрокидывает голову. Дыхание учащается само, без ее ведома, становится горячим, томным. — Вот так. Молодец. Но не уверен, что ты так кончишь. Ты сильно кончила, да? — Грейс на автомате кивает, не зная, куда деть глаза. — Долго терпела. И разрядилась. Ну, в следующий раз. Но так приятно? — М-гм… д-да, — лепечет она; от притока крови щеки жжет, пощипывает. — Я… сейчас, — натужно кряхтит он и приподнимается, а затем просовывает руки ей под ягодицы, небрежно подтягивает к себе, по-хозяйски закидывает ее ноги на сгиб своих локтей и… Грейс цепенеет. Издает удивленный, ошарашенный писк. Как… как это?.. Леон ставит руки на обратно кровать, и ее колени оказываются почти возле плеч; мышцы между ног, на задней поверхности бедер туго натягиваются, как во время занятия пилатесом. Грейс судорожно комкает в пальцах покрывало. Краска стыда неумолимо заливает ее от макушки до пупка. Она вся… вся на виду. — Л-Леон… — выдавливает она жалобно, стыдливо. — Так будет приятней, — быстро поясняет Леон и, качнув бедрами, приставляет член к ее отверстию, которое теперь смотрит прямо в потолок — в живот Леона, — и входит сверху, погружаясь краткими, ритмичными толчками. В нее такую, раскрытую, растянутую, разложенную, как ему удобно, под нужным ему углом, а она полыхает. Сжимает все внутри, все свои выходы и входы, стискивает мышцы заднего прохода, что есть мочи, смущенно, оторопело моргает — боже, а вдруг она… а вдруг из нее… — Все хорошо, малыш? — слышит она хриплый вопрос и резко вскидывает взгляд, но Леон мажет глазами по ее лицу лишь мгновение, не дожидаясь ответа, прежде чем устремить их вниз, где обзор теперь открыт, где он видит теперь… все. Ее губы, ее натянутые вокруг члена мышцы, ее литры смазки, небритый лобок, ее клитор, ее… — Расслабься. Спазм наслаждения насильно выталкивает из ее горла удивленный стон. Леон заглушает его поцелуем — и следующий тоже. Толкает в ее рот язык в такт бедрам, и то жжение, которое она ощущала еще пару минут назад, неумолимо нарастает. Новое, пугающее, такое горячее и огромное. Ей стыдно лежать под ним так, глупый стыд упорно не отступает, но в то же время ее тело будто не ее, будто ей не принадлежит — принадлежит теперь ему, Леону Кеннеди, безраздельно и всецело. Грудина его раздувается, покрывается тонким слоем блестящего пота, его виски, шея тоже — Грейс может дотянуться только до виска, порывисто мажет там широким языком, слизывает — его кожа горячая, соленая, щетина ласково покалывает. Эти ощущения отвлекают ее, дают ей опору, безопасность. Она в безопасности. Леон рычит ей в ухо. И вот одна его рука уже на локте, ее колено почти упирается в плечо, мышцы нехотя поддаются, шлеп-шлеп-шлеп-шлеп — Грейс зажмуривается, из нее так течет, член вталкивается так легко, беспрепятственно, никаких преград. Еще один толчок, и Леон надавливает на что-то у нее внутри, что-то находит, от чего ей хочется скулить, выгнуть спину и обниматься, обнимать его плечи, прижать к себе крепко-крепко, невзирая на ноющую мышцу в ноге — там точно будет крепатура, — погладить его волосы, зарыть в них пальцы, восхититься их густотой, структурой — Леон теперь смотрит ей в глаза, бескомпромиссно, твердо. Будто фиксирует ее этим взглядом, блокирует, пришпиливает к кровати, и она отвечает ему тем же, смотрит смело, открыто — не прячет от него ничего, ни одной тайны, ни одной недосказанности, — ведь он показывает ей себя всего, стонет так сладко, из-за нее. Это ты с ним такое сделала, Грейс, из-за тебя он так вспотел, так потерял контроль, так сжал зубы, сдвинул брови. На пару мгновений он опускает взгляд на ее качающуюся грудь, и Грейс чувствует себя сексуальной, желанной. Такой, какой никогда не ощущала. Соски от этого сжимаются. Его веки трепещут, прикрываются — он с трудом смотрит ей в глаза. И, наверное, скоро кончит. Двигает бедрами быстро, порывисто, но Грейс не знает точно — видео с порно-сайтов не дает таких знаний. Не рассказывает о том, как настоящий член отличается от игрушки. Как его кончик будто достает ей до пупка. Как приятен вес мужчины, твоего мужчины, какой вкусный его пот — он же… он ее мужчина? Леон теперь ее? Грейс чувствует, как горло предательски сдавливает. Как огромное, необъятное чувство крадется от низа живота и подступает к солнечному сплетению, щиплет нос. Она сглатывает, вдыхает запах мужского тела. Разрез его глаз такой красивый, манящий. Губы очень мягкие, чувственные. Леон натужно шепчет ее имя. — Г-Грейс… прости. Я больше не могу. — Все хорошо, — шепчет она в ответ уверенно, гладит колючие щеки. — Отпусти. Несколько рваных, судорожных рывков — и Леон издает низкий рык, отпускает ее ноги и поднимается, хватает бедра, вжимает их в себя максимально плотно, чтобы быть как можно глубже, кончить в нее как можно глубже, хоть это и иллюзия, ведь на нем презерватив. Ощутила ли бы она это без преграды? Почувствовала бы, как он кончает в нее? Грейс поеживается от страха, смущения и еще чего-то, не совсем понятного. Его оргазм длинный — Грейс не знает точно, сколько длится мужской оргазм, но точно меньше, чем женский, поэтому надавливает на его затылок, когда он опускается ниже, прижимает голову к себе, упивается надрывными стонами, глухим ругательством, своим именем, произнесенным с таким нескрываемым восторгом, будто Грейс — лучшая в мире любовница, хотя это очевидно не так. Мышцы ног саднят. Настойчиво ноют, когда она их наконец-то распрямляет. Леон обрушивается на нее всем весом, тяжелый и вспотевший, буквально на миг, прежде чем с трудом поднимает себя, выскальзывает из нее с громким влажным звуком, что она слышала только в порно, и откатывается на бок, глядя в потолок широко раскрытыми глазами. Ее влагалище самопроизвольно сжимается. Там сильно пульсирует и немного жжет — Грейс поджимает губы, и маленький стон выходит через нос. Осторожно смотрит вправо и видит его, растрепанного и покрасневшего. Его челка влажная, прилипла ко лбу — Грейс хочет ее смахнуть, но не осмеливается. Четким, выверенным движением Леон стягивает презерватив с неполностью обмякшего члена, завязывает на узел и небрежно бросает на пол — его массивные бицепсы сокращаются. Снова заваливается на спину, накрывает лицо руками и с усилием трет. А затем смотрит прямиком на нее. — Иди ко мне. И подгребает ее всю одним легким рывком, прижимает, укладывает на грудь, одну ее ногу закидывает на себя — внутренней поверхностью бедра Грейс чувствует теплый, влажный член и смущенно дергается, шумно дышит, притискивается горящей щекой к волосатой грудине. А еще слышит его сердце — оно бьется быстро и громко. — Все нормально? — спрашивает он, касаясь ее подбородка и заставляя взглянуть. Грейс кивает, мычит «м-гм», внезапно стесняясь — очень уместно, Эшкрофт, как раз самое время стесняться. Вспоминает, в какой позе лежала еще пару минут назад и снова вспыхивает — частично от смущения, но больше от неразрешенного возбуждения. Мокрые, чувствительные половые губы плотно прижаты к его бедру, распластаны. Леон целует ее — так нежно, неторопливо, за его грудиной рокочет довольное «м-м», — а потом снова заглядывает в глаза, и Грейс отчаянно старается не смущаться. У вас был секс, Грейс. Секс, который не уложился в рамки ни одних твоих ожиданий, развеял все твои глупые порно-представления, словно пепел по ветру. — Я, кажется, временно отключился, — тихим, расслабленным голосом произносит Леон, сонно улыбается, потом тянется противоположной рукой к ее ягодице, лениво тискает и сгребает всю Грейс в объятия, крепкие-крепкие, большие, тесные, с запахом одеколона и свежего пота, и она смущенно хихикает, тыкается носом в его ключицу, жмется плотно, чмокает липкую кожу и тайком улыбается, зажмуривается. Она будет смелее, в следующий раз. Обязательно будет, более разговорчивой, открытой — это же впервые, она не может резко стать такой, какой никогда еще не была. Но так сильно хочет быть. Показать ему все, все свои фантазии, свою смелость — он же захочет это увидеть? Захочет ее узнать, увидеть ее такую? Леон вытаскивает из-под них покрывало и натягивает сверху, укрывая обоих, липких, сплетенных по рукам и ногам. Он прикрывает глаза, темные ресницы трепещут, и Грейс пару секунд думает, что он будет спать — но его веки распахиваются, глаза устремляются на нее, уже привычные, прозрачно-голубые, как лед, с сузившимися зрачками. — Не больно было? — Н-нет, — качает головой Грейс, делает вдох. — Было очень… очень приятно. — Твоя киска знакома с проникновением. Иначе было бы... сложнее. Хотя ты так текла, — он прищуривается, и Грейс заливается краской, не знает, что ответить на такое. — Я в тебе утонул просто. — Боже, Леон… — она сжимает руку в кулак и легонько стучит ему по грудине, извлекая оттуда глухой звук. — Что? — умхыляется он, трепля ее щеку, а потом становится серьезным. — Прости, что не кончила. Я просто… ты меня с ума сводишь. — В-все нормально, я же… я кончила, — выдавливает она и гордится собой; вот так, Эшкрофт, ты будешь называть вещи своими именами, ты же не молоденькая застенчивая дурочка. — И мне кажется я… т-тоже отключилась на несколько секунд, — признается, и ее намученные половые органы снова напрягаются, приятно спазмируют. Леон улыбается, задумчиво поглаживает ее предплечье, водит там костяшками пальцев. Поднимает ее кулак со своей грудины, целует запястье, и между ног теперь отчетливо бьется пульс. Грейс пытается вспомнить, не была ли она слишком громкой, и со стыдом осознает, что таки была: Леон несколько раз просил ее быть тише или заглушал стоны поцелуями. Возможно, в следующий раз она лучше сможет себя контролировать. Или положит на лицо подушку. Но тогда она не сможет целовать Леона. Может, кляп поможет? Грейс обреченно вздыхает. Решает отставить самокопание и анализ на потом. Или приберечь его для очередного проекта ФБР. Большая рука размашисто проглаживает все ее тело, от колена до бедра, подмышки, касается лица и волос, накручивает прядку на палец, а потом ползет вниз по той же траектории, и Грейс почти не дышит. Какой он… тактильный. Сколько мягкости в его руках, в этом могущественном, натренированном теле — увидев его тогда впервые в Роудс-Хилл, Грейс и подумать бы не могла, что этот суровый дисциплинированный агент может быть… таким. Впрочем, то, как он только что обращался с ее телом — уверенно, фамильярно, собственнически — вряд ли можно назвать нежным, но такая нежность Грейс и не нужна. Она не фарфоровая кукла, не невинная овечка, ее фантазии грязные, и способность Леона это каким-то образом распознать… с самого первого раза… Грейс трогает кончиком пальца маленький мужской сосок, целует, а потом выставляет язык и аккуратно лижет. Леон издает удивленное «ох», смеряет ее взглядом, вскинув бровь. — Хочешь второй раунд? Я не выдержу. — Ч-что? Нет! Не хочу… — протестует Грейс, хотя, наверное, и хотела бы. — Ладно. А то киска твоя саднить будет, — он тянется вниз к ее лобку и похлопывает там, как-то непринужденно, словно друга по плечу, заставляя Грейс всхлипнуть от неожиданности. — Да и мне уже не двадцать. И даже не тридцать. Черт, даже не сорок. — И ч-что? Разве это так важно? — В целом да. Особенно для мужика. Чем старше, тем больше проблем с подъемом. — Грудина под ней раздувается от вздоха. — Но на тебя у меня начал вставать так, как и в тридцать не вставал. Грейс прячет смущенную, но довольную улыбку, за своим кулаком. Смотрит на Леона из-под ресниц. Хочет сказать ему так много, но знает, что у нее еще будет возможность. Ведь она теперь… его? Его девушка? Его женщина? Его партнерша? Она пока не знает, как назвать то, что между ними. То, что росло, как снежный ком, из дружбы, доверия, разговоров до поздних ночей — или раннего утра, из взглядов, все более длинных, все более неоднозначных. Грейс скребет ногтем щетину на мужском подбородке. У него там ямочка, под растительностью, такая милая, мальчишеская. Наверное, в другой жизни он бы мог быть моделью. Или моделью нижнего белья. Ее рука почти непроизвольно ползет вниз, по рельефному животу, гладит дорожку волос подлиннее и робко останавливается у лобка, теребит там короткие, жестковатые. Леон опускает на нее мягкий, уставший взгляд, кивком велит продолжать. — Не бойся. — Я-я не боюсь, — отвечает решительно и проводит раскрытой ладонью по теплому мягкому члену, чувствуя, как тот едва ощутимо твердеет. Кожа под ладонью точно бархат, такой нежный, мягкий — тяжело поверить, что этот орган еще десять минут назад почти располовинил ее. Мимолетно вспоминает свои недавние мысли о том, как хотела, чтобы Леон ее «отодрал», и тут же вспыхивает, осознавая, что ее фантазия скоро может воплотиться в реальность. Реальность, в которой Леон втиснет ее лицом в подушку и оттрахает сзади по-животному жестко. Ее клитор снова напрягается, и Грейс трется пахом о мужское бедро. У нее там уже самую малость саднит. — Я голову теряю от тебя, Грейс, — шепчет он, и его глаза подкатываются, когда она легонько сжимает ствол у основания. — Надеюсь, ты это понимаешь. И будешь жалеть старика. Грейс сжимает еще сильнее, и он шипит. — Ты не старик. — Но я не молод. — Это очень относительно. Я тоже не молода по сравнению с восемнадцатилетними. — Ты молода. Слишком молода для меня, Грейс, — говорит он с какой-то мягкой, грустной искренностью, касается ее лица, проводит пальцами по губам. — Но я… готов наплевать на моральные нормы. — Ты… уже на них наплевал, — Грейс хлопает ресницами, а затем вбирает в рот мочку его уха, кусает и, отважившись, шепчет: — Ты трахнул меня только что, помнишь? Его голова запрокидывается от гортанного стона, и кадык на заросшей шее становится еще более выпуклым. А член в руке отчетливо напрягается. Грейс чувствует, как щеки рдеют — от собственной смелости, от его реакции, от чертового смущения, что никак ее не оставит в покое. Поэтому Грейс пока оставляет в покое себя. Может, второй раунд все же возможен. Хотя бы… хотя бы рукой, если он не захочет снова ее трахнуть, боясь «намучить ее киску». Как быстро он затвердеет? Что она может для этого сделать? Грейс трется о его бедро вновь набухающим клитором. Ей не терпится проверить. Не терпится снова стать его. Заглянуть в глаза Леона прямо перед тем, как он кончает — такие сосредоточенные, пронзительные, будто он видит ее насквозь. А он и видит. И ей впервые в жизни не хочется закрыться. Хочется обнажить ему все, что у нее есть. Если он, конечно, захочет это увидеть.