Spiritus sanctus vivificans

      Проходит пару дней. Мастерская все больше начинает походить на их общую крепость, где время измеряется не восходящим и заходящим солнцем, а количеством новых набросков в альбоме. Пётр готов начать работу над новой картиной. Ему хочется создать что-то масштабное, сюжетное и конечно же с Владом в центре композиции. Но когда Пётр открывает баночку с киноварью, оказывается, что та засохла. Для вампирского взгляда Влада ему жизненно необходим глубокий красный пигмент. ​Пётр уходит неохотно. Влад снова вцепляется в него этими своими жалобными глазами, но Пётр лишь мягко касается его щеки, обещая вернуться через час.       ​Торговая площадь гудит, но стоит Петру подойти к центру, как шум толпы перекрывает резкий, поставленный голос, от которого у художника внутри всё холодеет. На временном возвышении, облаченный в черные и алые одежды инквизиции, стоит Евгений. Он читает проповедь и каждое его слово подхватывается зеваками, стоящими вокруг него с раскрытыми ртами. ​– Тьма не спит! Она принимает обличия тех, кого вы любите!       ​Пётр замирает, спрятав лицо за капюшоном плаща. Перед глазами на мгновение вспыхивают яркие воспоминания. ​Они совсем маленькие в залитом солнцем церковном саду. Женя, всегда такой серьезный и правильный, пытается научить Петю латыни, но тот лишь рисует угольком на обратной стороне молитвенника. – Петя, прекрати. – Говорит он, но в его глазах светится не раздражение, а искренняя забота. – Нас накажут. Тебе нужно верить, а не тратить время на бесполезные занятия. Тогда Женя отбирает у него уголек и прячет за спину, а когда Петя пытается его отнять, они со смехом катятся по траве, пачка одежды зеленью. В то время Женя был его защитником. ​Теперь же на возвышении стоит чужак. Лицо Евгения стало острым, а взгляд холодным и фанатичным. Когда Пётр со скандалом ушёл из церкви ради искусства, Женя не просто отвернулся, он вычеркнул его из списков живых. И хоть со временем они прекратили игнорировать друг друга, былое общение так и не вернулось.       ​Пётр чувствует, как у него дрожат руки. Он быстро покупает нужный пигмент, стараясь не привлекать внимания, но голос Евгения продолжает преследовать его. ​– ...и тот, кто укрывает нечисть, повинен в грехе так же, как и сам монстр!       ​Кажется, что Евгений смотрит прямо на него, сквозь толпу и капюшон. Пётр уже собирается сорваться с места и раствориться в толпе, но внезапно чья-то сильная рука мертвой хваткой вцеплляется в его локоть. Сердце уходит в пятки. Он резко оборачивается, ожидая увидеть стражу, но натыкается на пронзительный взгляд Жени. ​– Попался. – Почти буднично произносит инквизитор. ​      Не давая Петру опомниться, Женя тащит его за собой, прочь от людского гула, в узкий, пахнущий сыростью проулок. Оказавшись в тени высоких стен, Евгений отпускает рукав художника и Пётр едва не теряет равновесие. В голове набатом бьется одна мысль "Он знает. Он всё знает про Влада. Кто-то донес." ​– Жень... Я... – Начинает было Пётр, его голос дрожит, а руки, сжимающие сверток с краской, вспотели. ​– Здравствуй, Петь. – Прервает его мужчина. Его лицо, только что бывшее маской сурового служителя веры, чуть смягчается, хотя во взгляде всё еще сквозит та холодная дисциплина, которой его обучили в Ордене. – Не пугайся так. Мне просто нужно задать тебе пару вопросов, это не займет много времени.       ​Евгений внимательно скользит взглядом по лицу художника. Он видит, как Пётр нервничает, как бегают его глаза, но не придает этому значения. Для Жени это было привычно. После той ситуации из прошлого, Пётр всегда ведет себя рядом с ним как натянутая струна. ​– О чем? – Пётр с трудом сглатывает, пытаясь унять бешеный стук сердца. ​– Скажи... – Евгений подходит чуть ближе, понижая голос. – Доходили ли до тебя в последнее время слухи о... Нечисти? О вампирах?       ​Мир перед глазами Петра на мгновение покачнулся. Он заставляет себя нацепить маску недоумения. – Нет. Я... Я последние пару дней почти не выходил из мастерской. Работал. Знаешь, как это бывает.       ​Евгений устало вздыхает и трёт переносицу. – В городе неспокойно. Хозяин таверны у моста Риальто вчера в панике разбил все зеркала в главном зале. Клянется святой девой, что когда один из гостей проходил мимо зеркала, в нем отразился только пустой стул и бокал вина в воздухе. А на ферме в пригороде жена фермера якобы видела кого-то в темном плаще. Этот некто пил кровь овцы прямо в амбаре. Народ у нас любит байки, ты же знаешь, но люди напуганы. Начинается паника, многие боятся выходить на улицы после заката.       ​Пётр чувствует, как капля холодного пота скользит по спине. "Слух" про ферму был чистой правдой. Он помнит Влада в ту ночь: напуганного, с окровавленными губами и истерзанного жаждой. ​– Я правда ничего такого не слышал. – Говорит Пётр и в его голосе звучит искренняя горечь. – В мастерской тихо. О внешнем мире вспоминаю только когда заканчивается краска.       ​Евгений еще раз внимательно осматривает художника с ног до головы, а затем тяжело выдыхает и в этом выдохе прорезается та самая мальчишеская забота, которую Пётр помнит еще из детства. Женя всегда был его щитом, всегда заслонял от наказаний наставников. И сейчас, несмотря на инквизиторский крест на груди, в глубине души, он все еще остаётся для Петра все тем же старшим братом. ​– Пообещай мне быть осторожным. – Тихо говорит Евгений, положив руку на плечо Петра. – Держись подальше от незнакомцев. Сейчас время смутное, любой может оказаться под подозрением. Если... Если вдруг увидишь что-то странное или услышишь важную информацию, то найди меня. Сразу. Обещаешь? ​– Обещаю. – Шепчет Пётр, чувствуя, как горло сдавливает от тоски и лжи.       ​Евгений коротко кивает и, не оглядываясь, выходит из проулка обратно к свету площади. Пётр остается один в тени. Его трясёт. Забота Жени, которая раньше была его спасением, теперь превратилась в смертельную угрозу. Пётр понимает, что кольцо сжимается. ​"Я должен его спрятать. Еще надежнее." бьётся в голове, когда Пётр почти бегом бросается обратно к мастерской, сжимая в руках красную краску.       Вернувшись в мастерскую, Пётр долго не может унять дрожь в руках. Он выставляет на стол заветный сверток с киноварью, но даже не касается его. ​Влад материализуется рядом мгновенно. Он не подошел, а будто просто резко оказался рядом. Его присутствие обдает Петра привычным холодком, который теперь кажется самым безопасным чувством в мире. ​– Петь? – Голос Влада тихий, но в нем вибрирует напряжение. – Ты весь дрожишь. Что случилось на площади? Тебя кто-то тронул?       ​Влад протягивает руку, осторожно касаясь лица художника. Пётр судорожно выдыхает и прижимается щекой к его ладони, закрыв глаза. Он ощущает, как бешено колотится его собственное сердце по сравнению с мертвой неподвижностью Влада. ​– Я... Я встретил Женю. – Выдавливает из себя Пётр, стараясь, чтобы голос не слишком сильно срывался. – Он... Он был мне близким человеком в прошлом. ​      Он замолкает, чувствуя, как внутри всё сжимается от необходимости врать. Он не может сказать правду. Не может признаться, что инквизиция ищет его. Если он расскажет об этом, Влад может сбежать, исчезнуть в ночи, чтобы защитить Петра, или, что еще хуже, решит "устранить проблему" по-своему. ​– И что? – Влад прищуривается, его взгляд становится острым, настороженным, словно он пытается считать мысли художника через кожу. – Он обидел тебя? Угрожал? ​– Нет-нет, что ты. – Пётр заставляет себя выдавить бледную улыбку и наконец открыть глаза. – Просто... Это было так странно. Видеть его в этой черной рясе, такого холодного, такого другого. Мы просто столкнулись в толпе. Я испугался, что он начнет расспрашивать о моей жизни, вспоминать о прошлом... Это было слишком внезапно.       ​Влад внимательно вглядывается в лицо Петра. Он видит расширенные зрачки, видит бледность, но списывает всё на эмоциональное потрясение от встречи с призраком прошлого. Ему и в голову не приходит, что этот искренний юноша может сейчас скрывать от него смертельную опасность. Влад верит Петру абсолютно, его преданность ослепляет его. ​– Ты в безопасности здесь. – Шепчет Влад, второй рукой обхватывая Петра за талию и притягивая к себе, словно пытаясь закрыть своим телом от воспоминаний. – Больше не ходи туда один. Если тебе нужны краски, я найду способ достать их ночью. Только не дрожи так, Петь. Пожалуйста.       ​Пётр утыкается лицом в плечо Влада, вдыхая его тонкий, ни на что не похожий аромат. Ложь горьким комом стоит в горле. Он обнимает вампира в ответ, вцепляясь в его тёмную рубашку и думает о том, что теперь он будет врать столько, сколько потребуется. – Всё хорошо. – Врёт Пётр в холодную шею Влада. – Теперь всё хорошо. Давай просто вернемся к работе. Нам нужно закончить фон, пока свет еще позволяет.       ​Влад кивает, мягко отстраняясь. Пётр устанавливает новый холст. Огромный, пугающе чистый кусок льняной ткани, который теперь занимает почти всю центральную часть мастерской. Работа над таким полотном требует сосредоточенности, но сегодня мысли художника были бесконечно далеки от эстетики. ​Он методично растирает свежую киноварь, превращая ее в вязкую, блестящую массу, напоминающую густую кровь. ​"Как его спасти?" этот вопрос пульсирует в висках в такт ударам сердца. ​Пётр наносит первые широкие мазки подмалевка, намечая контуры фигуры Влада. Чтобы спрятать его, одних запертых дверей мало. Нужно создать видимость обычной, добропорядочной жизни. Пётр лихорадочно соображает: нужно чаще выходить в свет, здороваться с соседями, возможно, даже пригласить кого-то из старых знакомых художников на порог, чтобы они увидели, что в мастерской нет ничего, кроме холстов и самого Петра. ​"А Влад? На время визитов ему придется сидеть наверху, не создавая шума. Это унизительно, но это сохранит ему жизнь". Пётр закусывает губу, накладывая густую тень на будущий камзол вампира.       ​Влад в это время стоит неподвижно у окна. Он должен позировать, но внутри него нарастает странное, липкое беспокойство. Он не знал о разговоре с Евгением, не видел списков инквизиции, но его инстинкты, отточенные годами преследования, буквально кричат об опасности. Воздух в мастерской кажется ему густым и душным. Он переводит взгляд на Петра. Тот работает с каким-то остервенением, почти яростью, которой раньше за ним не водилось. Тонкие пальцы художника испачканы в красном, и на мгновение Владу кажется что Пётр не рисует, а пытается выплеснуть эмоции на бедный холст. ​– Ты слишком сильно давишь на кисть. – Негромко замечает Влад. – Она сломается.       ​Пётр вздрагивает, вырываясь из своих мрачных планов. Он смотрит на кисть, которую действительно сжимает до белизны костяшек. – Прости. Просто... Я хочу, чтобы эта картина была идеальной. Чтобы она осталась, даже если... – Он осекается, не смея закончить фразу. ​– Если что? – Влад делает шаг к Петру, его глаза подозрительно блестят. ​– Если нам придется уехать. – Быстро находится Пётр, хотя сердце предательски пропустило удар. – В Венеции становится слишком шумно. Я думаю о том, чтобы сменить мастерскую. Где-нибудь подальше от торговых путей.       ​Он снова возвращается к холсту, стараясь скрыть дрожание рук. Он врет существу, которое чувствовало ложь за милю и только безграничное доверие Влада к нему спасало Петра. Он понимает, чтобы инквизиторы не заподозрили его самого, он должен стать идеальным актером.       ​Влад молча возвращается на место, но его тревога не утихает. Он чувствовует, как Пётр выстраивает вокруг них стену из недомолвок и суеты, и эта стена пугает его. ​Пётр же, нанося мазок киновари на губы нарисованного Влада, думает лишь об одном: если для того, чтобы Влад жил, ему нужно будет обмануть весь мир, то он сделает это, не моргнув и глазом.

***

      Тяжелые бархатные шторы в спальне задернуты, отсекая шум вечерней Венеции. В комнате пахнет дорогим вином, догорающим воском свечей и разгоряченной кожей. Евгений сжимает в пальцах шёлковую простынь рядом с чужой головой и припадает к манящей светлой шее, усыпанной множеством родинок. Кусает мягко под кадыком и двигается ниже, оставляя за собой наливающиеся краснотой следы. Юноша под ним равязно стонет в голос, сильнее запрокидывая голову и вцепляясь дрожащими пальцами Евгению в волосы, мягко массируя кожу головы. – Жень, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста...       Юноша жалобно всхлипывает, зажмуривая глаза, и притягивает его ногами за талию ближе, заставляя ускорить темп. Он тянется к чужому лицу, но Евгений быстро перехватывает его запястья, прижимая их к подушкам над его головой. Он всегда контролирует каждое движение, каждый вдох и стон, задавая ритм, которому юноша под ним подчиняется с пугающей легкостью. – Не так быстро, Марк. Либо все будет так, как я этого захочу, либо я свяжу тебе руки, клянусь.       Марк судорожно втягивает воздух через нос и прогибается в спине до хруста, притираясь еще ближе. Сегодня он чувствителен, как никогда. Любой жест, будь то резкое движение или внезапно смягчившийся шепот у самого уха вызывает в нем бурю эмоций. ​– Смотри на меня. – Приказывает Евгений низким голосом, не позволяя Марку спрятаться в блаженном беспамятстве. ​      И Марк смотрит. В осоловелых глазах, читается такое обожание и такая открытость, что это может напугать любого, кто не привык к подобной искренности. Он ловит каждое движение Евгения, отзываясь на них прерывистыми стонами и подмахивая навстречу бёдрами. Когда Евгений накрывает его губы своими, Марк отвечает ему со всей самоотверженностью, скуля в поцелуй и вздрагивая всем телом от наконец накрывшего оргазма. Инквизитор над ним резко напрягается, отрывается от любимых губ и, упиревшись лбом Марку куда-то в ключицу, издает глухой протяжный стон сквозь сжатые зубы...       Евгений молча лежит на шелковых простынях, глядя в темный балдахин над кроватью. Тело расслаблено после близости, но разум остается скованным, словно на нем всё еще были надеты тяжёлые инквизиторские одежды. ​Рядом, привалившись к его плечу и сыто улыбаясь, лежит Марк. Его рыжеватые кудри разметались по подушке, а вездесущие неугомонные пальцы выводят узоры на чужой обнажённой груди.       Марк – это олицетворение всего того, что Евгений когда-то учился презирать: гедонизма, страсти к роскоши и болезненной нужды в общественном внимании. Его имение всегда полно людей, он финансово поддерживает уличные театры и без устали задаривает инквизицию щедрыми пожертвованиями, чтобы те не слишком пристально присматривались к его шумным празднествам. ​Они познакомились на одном из таких званых вечеров. Марк пригласил всю верхушку местного Ордена, чтобы продемонстрировать свою лояльность и Евгений был среди гостей. ​В тот вечер они оказались вдвоем в библиотеке, спорили о морали и искусстве. Спор перерос в искру, искра в пожар. То, что началось как минутная слабость, неожиданная для обоих, повторялось из раза в раз. Евгений приходил на каждый прием, скрывая за маской долга жажду снова оказаться в этих покоях. В конечном итоге у них завязался этот странный роман.       ​Марк лениво проводит раскрытой ладонью по груди Евгения, чувствуя, как напряжены его мышцы даже сейчас. ​– Ты выглядишь так, будто на твоих плечах лежит вся тяжесть купола Сан-Марко. – Одними губами произносит Марк, приподнимаясь на локте. – Твои мысли не здесь и думаешь ты явно не обо мне. ​– День был тяжелым. Весь город гудит от этих слухов о вампирах. Инквизицию заставили рыскать по всем углам, заглядывать под каждую кровать и в каждый подпол, будто мы охотничьи псы. Мы ищем нечисть, которой, возможно, и вовсе нет, но паника среди людей растет, и это делает всех вокруг безумными. – ​Он замолкает на мгновение, перед глазами всплывает бледное лицо художника в проулке. ​– Еще и эта встреча с Петром... – Добавляет он тише. – Мы выросли вместе в церкви, были как братья, делили одну келью. А теперь... Теперь он стал никому ненужным художником. Живет в тени, рисует какие-то сомнительные, мрачные картины. Я смотрел на него сегодня и не узнавал. Он прятал глаза, нервничал. Боюсь, что он совсем сбился с пути, окружив себя этим своим "искусством".       ​Марк лишь мягко перебирает пальцами волосы инквизитора, слушая его исповедь. Он понимает, что для Жени этот мир делится на черное и белое, и любая тень, даже та, что на холсте бывшего друга, сразу кажется ему началом конца. ​– Город сейчас это костер, Жень. – Шепчет Марк, прижимаясь к нему ближе и ластясь, как большой кот. – А ты пытаешься не дать ему вспыхнуть. ​       Марк замирает от внезапно появившейся в голове мысли, его пальцы на мгновение перестают перебирать чужие волосы. Слова инквизитора отзывают в нем резким, отчетливым сигналом тревоги. В памяти всплывает недавний прием в доме Лоредано и тот самый мрачный художник, собравший кучу насмешек. Он помнит, что на том вечере был и Влад, и знает, что после этого он буквально исчез. ​       Никто в этом городе, и уж тем более Евгений, не может даже помыслить, что обаятельный гедонист и меценат Марк такой же хищник. Но Марк всю свою жизнь мастерски маскируется. В отличии от затворника Влада, Марк черпает жизнь из самой гущи общества. Благодаря богатству и связям, у него всегда есть доступ к лучшей "пище". Свежей, человеческой, добытой без лишнего шума. Его кожа всегда остается теплой, щеки румяными, а глаза никогда не выдают его истинной природы, ведь он не знает, что такое жажда. ​Он держится особняком от других сородичей, как и все вампиры, понимая, что в одиночку выжить легче, но Влад... С Владом их связывает нечто большее, чем просто общая тайна. И теперь рассказ Евгения о "странном художнике Петре" складывается в голове Марка в опасный пазл. ​– Мрачные картины, говоришь? – Марк произносит это максимально лениво, скрывая за скучающим тоном лихорадочную работу мысли. – Художники народ впечатлительный, Жень. Сейчас в моде меланхолия. Но ты прав, это подозрительно, когда старые друзья начинают прятать глаза.       ​Марк чувствует, как внутри всё сжалось. Если Пётр действительно тот самый юноша из дома Лоредано, и если он действительно скрывает Влада, то они оба стоят на краю пропасти. Пётр, по неопытности, ведет себя слишком нервно, привлекая внимание инквизиции, а Влад... Влад, судя по всему, сейчас находится в отчаянном положении, если доверился смертному. ​Марк понимает, что если Евгений продолжит "навещать" Петра, он рано или поздно почует неладное. Интуиция инквизитора заточена на поиск отклонений, а Пётр явно не умеет лгать так искусно, как Марк. ​– Послушай... – Марк мягко тянет Евгения на себя, заставляя того отвлечься от тяжелых мыслей. – Не бери на себя слишком много. Твой друг Пётр, скорее всего, просто запутался в своих видениях. Может, мне стоит как-нибудь заглянуть к нему? Присмотреться к его работам под видом покупателя? У меня глаз наметан на всякие... Эм... Странности. Заодно успокою тебя, если там всё чисто.       ​Евгений благодарно выдыхает, не подозревая, что его любовник только что предложил план по спасению той самой нечисти, которую Орден так жаждет уничтожить. Марк же уже прикидывает, как ему встретиться с Петром втайне от Жени и проверить свои догадки. Если Влад действительно там, Марку придется вмешаться, пока фанатизм Евгения, наивность Петра и глупость Влада не превратили всю Венецию в пепелище.