First. Last. Eternal.

— Эй, подойди-ка сюда… знаешь, ты очень красивая. Нам сейчас нужны т-а-к-и-е… это вдохновляет. Солдат на фронте. И остальных – тоже. Улыбнись, Анжелика, ты похожа на ангела.

      Энжи кривит губы в презрительной усмешке. Мимолётная реакция неодобрения, которая тотчас стирается за наивным кукольным личиком. От той провинциальной девочки ничего не осталось, уж поверьте… Кроме, разве что, болезненного чувства гордости.       О, при случае Энжи может рассказать многое. О том, как ночами корпела над медицинскими учебниками. О тошнотворном общежитии, где ей приходилось существовать, лживо благодаря других за «отличные условия». А также за дерьмовую еду, надменных врачей с сальными взглядами… Список благодарности, поверьте, можно перечислять вечно.       Энжи помнит, как её чуть не стошнило на первом вскрытии, но она преодолела собственное отвращение, как преодолевала его сотни, тысячи раз. Самая хорошенькая медсестра, до чего забавный (и бесполезный) титул. Особенно во время войны. Но ей, знаете ли, и впрямь повезло – лицо юной Анжелики идеально смотрелось на пропагандистских фотографиях и тех самых плакатах, которые призывали девушек верно служить Америке, лечить раненых солдат и быть примером для подражания.       Смешно. Энжи никому не расскажет о том, как медсестёр насиловали в лазаретах. А также о том, насколько быстро она научилась прицельно бить по болевым точкам тех ублюдков, которые полагали, что хорошенькую девчонку легко завалить на соседней койке.       Ни-ко-му. Это секреты Энжи, которые останутся за пределами фотосессий. Но её милое личико быстро становится визитной карточкой госпиталя и наилучшей защитой.       Энжи произносит пламенные речи, улыбается новобранцам, у неё при себе целая кипа историй о несчастной любви и героических военных… Ничто из этого не является правдой. Как не является честным и то, что Энжи заменяет других медсестёр. — Она обгорела в пожаре, спасая солдат… это, конечно, благородно, но как мы её выпустим с таким-то лицом? Волосы сожжены. Кожа… Сплошные ожоги. Если мы позволим ей выступить – разве это не выглядит чертовски жалко? Мы не слабые. Наша армия должна блистать.       Энжи бездушно улыбается. Вскоре именно она будет дрожащим голосом рассказывать о «своём» (чужом) подвиге, утирая слёзы платочком. Героическая, превозмогающая, чертовски прекрасная… Анжелика и вправду готова стать их ангелом, покуда они готовы в неё верить и платить. Деньгами, влиянием, властью… Без разницы. Энжи своего не упустит.       Но иногда, вдыхая удушающий аромат эфира, пота, дешёвого табака и хлорки, Анжелика мысленно возвращалась к прошлому. И рисовала в голове черты Бенджамина Клейнтона.       Его выперли из пансиона. Быстро, резко, как он того и добивался. Его выперли, а Абрахам остался… Порой Энжи ловила новости об этих братьях. Старший пошёл в армию, отличился, стал офицером и очередным героем войны. Младший…       О, вестей о нём всегда мало, собираются по крупицам мимолётной жизни. Он не пошёл в армию, предпочитая дегустировать дурь и упиваться отцовской властью. Бенджамин сорвал собственную помолвку с дочкой богатого промышленника самым абсурдным способом: трахнул её мамочку.       А Энжи ласково собирала факты о нём в потрёпанный блокнот и о-жи-да-ла. Однажды они встретятся и, пока она взлетает вверх, как фальшивый ангел, Бен падает всё ниже, как чертовски развращённый демон.

***

      1944 год. Энжи хорошо помнит степень собственного истощения. Она меняет застиранные тряпки на идеально выглаженную форму, улыбается «той самой» улыбкой с пропагандистских плакатов, а затем возвращается обратно в госпиталь, от которого её буквально тошнит.       В то время имя Фредерика Воута всплывает всё чаще. Герои войны, едва пришедшие в себя после масштабных сражений, один за другим соглашаются «переехать» в его лабораторию для исследований… Энжи ловит себя на мысли, что её привлекает экспериментальная программа этого безумного, но гениального учёного. И она делает всё, чтобы приблизиться к той лаборатории.       Иронично, что и в этот раз значение имеют вовсе не навыки медсестры… А её яркое, привлекательное лицо. Препарату Ви нужны испытуемые, а программе Воута – масштабная пропаганда, в которой тебя успокоят, утешат и скажут, что сыворотка – новый виток эволюции человека. Совсем не опасно. Совсем не страшно.       Именно об этом с воодушевлением рассказывает Энжи, опытная медсестра, лицо американского исцеления. Она вещает так смело, будто лично не видела изувеченные трупы солдат, коих с силой засовывают в их личный маленький крематорий. Места в печи мало, трупов много… Ломаются руки. Ломаются ноги. Прах смешивается, но никому нет до этого дела.       И, когда Энжи видит среди этого сумасшествия Бенджамина она, признаться честно, замирает на минутку. Прикрывает рот ладонью, прячет взбудораженную улыбку, но ловит всё… Каждое движение. Каждое изменение в мимике.       Энжи жалеет, что не может подойти ближе, но ей и без того видно достаточно: как его сковывают цепями, как в густых зелёных глазах мелькает паника, как он матерится и просит остановить эксперимент, на который сам же подписался.       Ему страшно. Энжи понимает. Ему больно – это она понимает ещё лучше.       Кожа лопается, кровь хлещет из носа, изо рта… Капилляры глаз лопаются. Бен нечеловечески выгибается (Энжи слышит треск его хребта), кричит так громко, что в ушах раздаётся протяжный звон.       Доктора смотрят на него со смесью презрения и раздражения. Для них он – неудачный, бракованный материал. А Энжи видит куда больше, и потому замечает в алых глазах Бена проблеск сумасшедшего, ненормального упрямства.       Цепи лопаются. Он вздёрнут над койкой, вывернулся до предела. Врачи отступают, один из них командует охране прервать «мучения» испытуемого… Бен срывается быстро, как полубезумный зверь. Энжи только и успевает заметить, как легко он сворачивает шею тому человеку, почти отрывая голову.       Бенджамин стоит, омытый кровью, яростно озирается и… он не похож на тех героев, кто блевали кровью, выплёвывая внутренности. Он вообще не похож на ге-ро-я.

Но Энжи плевать.

Он прекрасен.