Торговля. [РЕБУТ]

      Прошла неделя. Город обджектов постепенно привыкал к новой, странной тишине, оставшейся после Лампочки. Курасан виртуозно сплел паутину лжи: он убедил всех, что Лампе нужно «подзарядиться» в одиночестве, что её свет стал слишком тусклым от городского шума, и она уехала в лесную хижину на неопределенный срок. Кнайф, погруженный в свои серые мысли и странное, металлическое тепло внутри после того пирога, верил этому больше всех. Ему хотелось верить, что где-то его подруге сейчас спокойно.       Стройка церкви Суши-Бога на холме превратилась в настоящий монолитный алтарь. Белые стены росли с пугающей скоростью, словно камень питался самим воздухом. Курасан теперь проводил там всё своё время. Он устроился подсобным рабочим, таскал тяжелые блоки и замешивал густой, пахнущий известью раствор. Он был тихим, исполнительным и абсолютно незаметным, идеальный винтик в огромном механизме возведения святыни.       Чашечка или Чах, как её ласково называли друзья, была по своей природе слишком внимательной к деталям. Она была пустой внутри, тонкостенной и звонкой, и эта пустота позволяла ей улавливать малейшие вибрации окружающего мира.       — Замазыч, ты не находишь, что Курасан ведет себя... специфически? — спросила она однажды вечером, когда они проходили мимо стройплощадки. Замазыч оторвался от своего планшета, потирая переносицу.       — В смысле? Он просто много работает. Помогает строить место для Очищения. Это похвально, Чах.       — Нет, я про чертежи, — Чашечка прищурилась, глядя на южную стену храма, которая в лучах заката казалась сделанной из кости. — Посмотри на кладку фундамента в том углу. Она слишком массивная. Там по плану должна быть вентиляционная ниша, а Курасан заложил её двойным слоем кирпича. Это нарушает симметрию. И расход материала там зашкаливает.       Она решила разузнать всё сама. Чах не любила логических ошибок. Для неё мир должен был быть гармоничным, как идеально заваренный натюрморт. Ночью, когда солнце уже скрылось, оставив после себя лишь кровавую полосу на горизонте, а рабочие разошлись по домам, Чашечка проскользнула на стройку. В воздухе стоял тяжелый запах сырого цемента и холодной каменной пыли. Она двигалась бесшумно, лишь легкий керамический звон сопровождал её шаги по гравию.       — Курасан? Ты здесь? — тихо позвала она, заходя за штабель белого камня.       — Я здесь, Чах, — голос раздался прямо над её ухом, холодный и ровный, как надгробная плита. Она вздрогнула и резко обернулась. Курасан стоял на лесах, возвышаясь над ней. Его лицо было забрызгано белой известковой пылью, а глаза в густой темноте казались двумя черными провалами, лишенными дна. В руках он сжимал тяжелую строительную киянку, массивный инструмент с деревянной рукоятью.       — Ох, напугал... — Чашечка попыталась улыбнуться, но внутри её полого корпуса эхом отозвался страх. — Слушай, Курик, я тут смотрела на ваши расчеты. Южный сектор фундамента... там какая-то ошибка. Слишком большой зазор, который ты закладываешь камнем. Если мы не оставим там полость, как в чертежах, стена может дать трещину под собственным весом.       Курасан медленно, ступенька за ступенькой, начал спускаться вниз. Его движения были плавными, почти кошачьими.       — Ты такая умная, Чах. Всегда всё замечаешь. Нестыковки, изъяны... — он подошел вплотную, и Чашечка почувствовала исходящий от него запах хлорки и засохшего теста. — Но в этом храме нет ошибок. Здесь каждая пустота предназначена для чего-то важного. Каждое пространство должно быть заполнено... смыслом.       — Но там пусто! — возразила она, пятясь назад. Её фонарик на полу выхватывал из тьмы его забрызганные белым ботинки. — Это просто нерационально!       — Мы заполним это, — мягко пообещал Курасан. — Храм не может стоять на пустом месте. Ему нужны свидетели. Ему нужны те, кто станет его частью. Навсегда. Чтобы Кнайф, приходя сюда молиться, чувствовал опору под своими ногами.       Чашечка сделала еще шаг назад, но споткнулась о мешок с песком. Она была хрупкой, лишенной рук, беззащитной перед грубой силой камня и металла.       — Что ты несешь? Курасан, ты переутомился. Давай я позову Замазыча, мы всё обсудим утром...       — Замазыч слишком занят своей логикой, — Курасан перехватил киянку поудобнее. — А ты слишком занята чужими секретами.       Он не стал медлить. Сильным, резким толчком корпуса он повалил Чашечку на землю. Она покатилась по гравию, и раздался первый, тревожный «дзынь» — звук фарфора, встретившегося с твердой реальностью.       — Курасан, что ты делаешь?! Пусти! — закричала она, пытаясь перевернуться, но он уже навис сверху, придавив её к холодному бетону фундамента.       — Ш-ш-ш... Тихо, Чах. Ты ведь хотела знать, зачем здесь эта ниша? — он замахнулся инструментом.       Первый удар пришелся по изящной ручке на её боку. Раздался сухой, окончательный хруст. Осколок фарфора отлетел в темноту, звякнув о камень. Чашечка вскрикнула. Этот звук был похож на звон разбитого колокола. Внутри неё не было крови, только пустота, которая теперь наполнялась ледяным ужасом.       Курасан действовал методично, без тени гнева. Второй удар раздробил её основание. Она больше не могла двигаться, только мелко дрожала, пока по её белоснежному корпусу ползли змеи трещин. Третий удар пришелся прямо по верхнему краю чаши, превращая её аккуратный ободок в острые, беззубые зазубрины. Она пыталась что-то сказать, но из её разбитого горла вырывался лишь свист воздуха.       Её глаза в последний раз метнулись к лесам, где в густой тени колонны стояла высокая фигура. Яори. Священник-Бог не шелохнулся. Он смотрел прямо на её разрушение своими вечно закрытыми глазами, и его белый зонт в лунном свете казался призрачным нимбом. Он не вмешался. Он свидетельствовал.       Когда последний крупный осколок Чашечки перестал вибрировать, Курасан ногами сгреб всё, что от неё осталось: мелкую крошку, ручку, острые края – вглубь той самой ниши фундамента. Туда же он отправил её разбитый фонарик.       Он взял лопату и начал лихорадочно закидывать пустоту свежим, густым раствором. Курасан работал молча, втаптывая фарфоровые остатки в серую жижу, пока поверхность не стала идеально ровной и безмолвной. Он замуровал её так тщательно, что даже воздух не мог просочиться наружу.       Яори, убедившись, что фундамент укреплен, бесшумно отступил во тьму. Его шагов не было слышно — он растворился в ночном тумане за секунду до того, как Курасан обернулся, тяжело дыша.       Утром на стройку пришел Кнайф. Он выглядел еще более бледным, чем обычно, и его движения были заторможенными.       — Курик? Ты всю ночь здесь был? — спросил он, подходя к южной стене. Курасан улыбнулся своей привычной, немного виноватой улыбкой, пряча за спиной исцарапанные руки.       — Да, Кнайфи. Исправлял одну ошибку в фундаменте. Чах вчера говорила, что здесь что-то не так... Я всё исправил. Теперь тут всё сидит очень крепко. На века.       Кнайф посмотрел под ноги. На свежем, еще влажном бетоне поблескивала крошечная белая крупица, похожая на сахар или осколок фарфора, но он принял её за обычную строительную пыль.       — Странно, — прошептал Кнайф. — Тишина какая-то... Ты Чашечку не видел?       — Она сказала, что пойдет прогуляться в тишине, подальше от всех, — Курасан осторожно коснулся плеча Кнайфа. — Не переживай за неё. Ей сейчас... очень спокойно.       Кнайф кивнул и встал прямо на то место, где под слоем камня и бетона навеки замерла его подруга. Он не чувствовал ничего, кроме странного, холодного умиротворения, исходящего от стен строящегося храма.       На вершине шпиля Яори раскрыл свой белый зонт. Тень от него накрыла Кнайфа и Курасана, словно благословение. Вторая часть архитектуры смерти была завершена.