- Глава IV.
2 мая 2026 г., 11:48
Город обджектов изменился до неузнаваемости. То ослепительное солнце, которое раньше казалось символом радости, теперь ощущалось как свет безжалостной допросной лампы — выжигающий тени, не дающий укрыться ни одной живой душе. Исчезновение Чашечки пробило в привычном укладе жизни брешь, которую Курасан пытался заделать своей суетливой, почти приторной заботой. Но Замазыч, чей разум был отточен годами работы с чертежами и схемами, чувствовал: в фундаменте их мира появилась трещина, которую невозможно скрыть под слоем извести.
Замазыч заперся в своем архиве. Повсюду валялись исписанные листы, графики и расчеты. Он не спал уже вторую ночь. Его очки сползли на самый кончик носа, а руки, испачканные в чернилах, мелко дрожали.
— Это не просто несостыковка, Стерка, — пробормотал он, прикусив губку и ткнув карандашом в чертеж южной стены. — Это архитектурное преступление. Посмотри на расход бетона: по всем законам физики этот пролет должен был обвалиться еще вчера. Но Курасан залил туда столько раствора, что стена выдержит удар метеорита. Зачем укреплять то, что не несет нагрузки? Если только... если только внутри не спрятано нечто, что нужно замуровать навечно. Нечто весомое.
Стерка, сидевшая на подоконнике и наблюдавшая за тем, как шпиль церкви пронзает закатное небо, задумчиво вертела в руках кусочек графита.
— Кнайф говорит, что Курасан просто хочет, чтобы всё было идеально. Чтобы церковь простояла века. Он верит ему, Замазыч. Он видит в нем единственную опору после того, как Лампочка... ушла.
— Кнайф видит то, что ему позволяют видеть! — Замазычсорвался на крик, но тут же понизил голос до шепота, опасаясь эха в пустых коридорах. — Кнайф сейчас в состоянии эмоционального коллапса. Его мир сузился до одной точки — до Курасана. И это самая большая ошибка во всей этой истории. Курасан не спасает его. Он отрезает его от нас. Сначала Лампочка, теперь Чах... Мы следующие, Стерка. Мы — те, кто задает вопросы. Мы — изъяны в его «идеальном натюрморте».
Замазыч решил, что больше нельзя ждать. Ему нужны были доказательства, которые нельзя было бы списать на «нестабильный грунт».
Вечером он отправился к стройке. Воздух был тяжелым, пахло озоном и жженой известью. Шпиль церкви, увенчанный странным символом Суши-Бога, казался черным когтем, царапающим небо. Замазыч нашел Курасана у бетономешалки. Тот работал в одиночку, его движения были механическими, пугающе ритмичными.
— Курасан, я принес новые замеры, — Замазыч подошел ближе, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Я пересчитал плотность фундамента южной стены. Знаешь, что я обнаружил? Там есть странные пустоты. Это явная ошибка в проекте. Или намеренный просчет.
Курасан не обернулся. Он продолжал закидывать песок в крутящийся барабан. Гул машины заглушал его дыхание, но Замазыч видел, как напряглись мышцы на спине друга.
— Ты всё считаешь, Замазыч... — наконец произнес Курасан. Его голос был тихим, но отчетливым, пробивающимся сквозь шум техники. — Цифры, графики, плотность... А ты не думал, что некоторые вещи не поддаются твоей логике? Что храм строится не из камня, а из преданности?
— Преданность не меняет структуру бетона, — отрезал Замазыч. — Чах хотела проверить этот сектор. Она говорила о странностях в кладке. Где она, Курасан? Она не могла просто уйти, не закончив проверку. Она никогда так не поступала.
Курасан медленно выключил бетономешалку. Наступившая тишина была оглушительной. Он повернулся к Замазычу. Его лицо было бледным, испачканным в серой пыли, а в глазах мерцало что-то пугающе острое.
— Она там, где ей и место, Замазыч, — тихо произнес Курасан. — В самом основании нашего нового мира. Она — часть тишины, которую Кнайф так заслужил. И если ты не перестанешь искать свои «ошибки», ты тоже станешь частью этой тишины.
В этот момент из-за колонны выступил Яори. Священник стоял под своим белым зонтом, его закрытые глаза были направлены прямо на Замазыча. Тень от зонта медленно накрыла ноги детектива, и тот почувствовал иррациональный, могильный холод.
— Время вопросов прошло, — мягко произнес Яори. Его голос звучал так, будто он доносился из глубокого колодца. — Настало время смирения. Сын мой, ты ищешь изъяны в святыне, но не видишь просчета в собственной гордыне.
Замазыч попятился, его сердце забилось в горле.
— Я... я просто хочу во всем разобраться.
Курасан сделал шаг навстречу, сжимая в руке тяжелую киянку.
— Разбирайся, Замазыч. Но делай это молча.
Замазыч развернулся и бросился прочь со стройки. Он бежал по темным улицам, и ему казалось, что за каждым углом стоит фигура с белым зонтом. Он ворвался в парк, где у фонтана в лунном свете сидел Кнайф.
— Кнайф! Послушай меня! — Замазыч схватил его за плечи, его руки тряслись. — Они безумны! Курасан... он что-то сделал с ними! Он замуровал Чашечку в стену! Я видел свежий раствор!
Кнайф поднял на него пустые, отсутствующие глаза. В его сознании слова Замазыча превращались в серый шум. Он видел перед собой лишь дергающееся пятно.
— Ты опять кричишь, Замазыч... — прошептал Кнайф. — Почему вы все такие шумные? Курасан говорит, что это от зависти. Что вы не хотите, чтобы нам было спокойно. Уходи. Ты портишь этот вечер. Твой голос... он режет мне слух.
Замазыч отшатнулся. Кнайф был потерян, его воля была сожрана Курасаном без остатка.
Позже, в тени старой ивы, он встретил Брялок. Она нервно дергала хвостом и прижимала ушки к голове, её глаза горели яростным, испуганным огнем.
— Завтра мы пойдем туда вместе, — твердо сказала Брялок, обнажая зубы. — У меня нет рук, чтобы ударить его, но у меня есть зубы, чтобы перегрызть ему глотку. Я вытрясу из него правду о девчонках. Логика не помогла, значит, поможет ярость.
Они не знали, что Курасан уже наблюдал за ними из окна колокольни. Он видел их заговор, видел их страх. Для него они были лишь мусором, который мешал Кнайфу наслаждаться тишиной.
А в северной стене храма уже была подготовлена новая ниша. Узкая, высокая, идеально подходящая под рост Замазыча. Курасан уже замешал раствор.
Он знал, что завтрашний день принесет храму новую опору.
