Торговля. [РЕБУТ]

      Город обджектов замер, словно затаив дыхание перед ударом. Замазыч и Брялок встретились на границе города, там, где свет фонарей уже не доставал до очертаний строящегося храма. Брялок нервно дергала хвостом, её кошачьи ушки были плотно прижаты к голове. Она выглядела как натянутая струна, готовая лопнуть. У неё не было рук, чтобы сражаться привычным способом, но в её груди клокотала ярость, способная заменить любое оружие.       — Логика не помогла, Замазыч, — прорычала она, обнажая острые зубы. — Ты пытался с ним говорить, а он просто кормил тебя сказками. Я не знаю, что он сделал с Чашечкой и Лампочкой, но я чувствую этот запах... запах извести, сырого камня и чего-то мертвого, что он пытается скрыть за ладаном.       Замазыч поправил очки своими тонкими руками. Его пальцы, привыкшие к точности чертежей, мелко дрожали.       — Нам нужны улики, Брялок. Если мы просто нападем на него, Кнайф нам никогда не поверит. Он должен увидеть то, что скрыто под камнем.       На стройке царила мертвая, ватная тишина. Брялок и Замазыч прокрались к южной стене, стараясь не задевать разбросанные инструменты. Брялок принюхалась, её нос сморщился от отвращения.       — Пахнет цементом... и чем-то сладким. Как тот пирог, который он приносил. Кровь и сахар, Замазыч.       — Смотри! — Замазыч указал взглядом на недостроенную северную стену. Там, в глубокой технологической нише, стоял Курасан. Он работал один, в полной темноте, его движения были механическими, пугающе ритмичными. Он укладывал блоки так аккуратно, словно пеленал ребенка.       Курасан медленно обернулся. Его лицо было испачкано в белой извести, а взгляд был абсолютно пустым. Он медленно поднял тяжелую строительную киянку.       — Вы опять шумите, — тихо произнес он. — Вы не даете Кнайфу уснуть.       — Мы не дадим ему ослепнуть! — Брялок бросилась вперед. Она была молниеносной, целясь зубами прямо в плечо Курасана.       Но в этот момент из тени выступил Яори. Священник-Бог медленно поднял свой белый зонт, и пространство вокруг словно превратилось в свинец. Брялок, лишенная возможности оттолкнуться руками или зацепиться, беспомощно зависла в воздухе, придавленная невидимым давлением.       — Твоя ярость слишком громкая, Брялок, — Курасан подошел к ней. — В мире Кнайфа не должно быть криков.       Он ударил её наотмашь рукоятью инструмента. Брялок рухнула на каменный пол, её красная шерсть мгновенно пропиталась серой пылью. Она пыталась подняться, скребя пол лапками, но Курасан наступил ей на спину, прижимая к плитам.       — А ты, Замазыч... — Курасан повернулся к детективу, который замер, парализованный взором Яори. — Твоя логика теперь будет служить вечности. Ты ведь всегда любил идеальные структуры? Ты станешь частью этой стены.       Курасан схватил Замазыча за воротник и с силой затащил в заранее подготовленную нишу. Замазыч отчаянно упирался руками в края проема, его пальцы срывались с гладкого камня, оставляя кровавые следы.       — Кнайф... он увидит! — хрипел он.       — Кнайф увидит только безупречную стену, — прошептал Курасан, устанавливая первый блок перед лицом Замазыча. — И он будет благодарен мне за тишину. Помогай храму держать своды, Замазыч. Теперь ты часть северной стены. Ты будешь слышать всё, но тебя не услышит никто.       Брялок, лежащая на полу, видела, как камень за камнем скрывает её друга. Она видела, как Курасан замазывает последние щели раствором, стирая само существование Замазыча. Когда работа была закончена, Курасан убрал ногу с её спины.       — Иди домой, Брялок, — почти ласково сказал он. — Расскажи Бутылычу, что Замазыч ушел. Ушел, как и все остальные. И скоро... скоро вы тоже найдете свой покой.       Брялок, пошатываясь и тяжело дыша, медленно поднялась на дрожащие лапы. Её дух был сломлен. Она посмотрела на Яори, надеясь увидеть в его закрытых глазах хоть каплю сострадания, но священник лишь молча сложил зонт. Это был знак: свидетельство завершено.       Она побрела прочь со стройки, оставляя за собой цепочку следов в пыли. Каждое движение причиняло ей боль, но боль в груди была сильнее. Она шла к Бутылычу, зная, что это их последняя ночь.       Через час на стройке снова воцарилась идеальная тишина. Курасан тщательно вымыл руки в бочке с водой и поправил одежду. Он вышел на площадь, где на скамье сидел Кнайф, уставившийся в пустоту.       — Кнайфи? — Курасан присел рядом и мягко коснулся его плеча. — Ребята просили передать, что они уехали. Сказали, что город стал для них слишком тесным, и они нашли место получше. Замазыч ушел первым, он очень спешил закончить свои дела в другом месте. Кнайф медленно моргнул. В его затуманенном сознании еще одно тревожное пятно исчезло, оставляя после себя лишь блаженную пустоту. Ему было всё равно. Главное, что рядом был Курасан. Единственный, кто не ушел.       — Все ушли... — прошептал Кнайф. — Ну и пусть. Зато теперь... так тихо. Спасибо, Курик.       На вершине храма Яори снова раскрыл свой белый зонт, укрывая их от невидимого дождя.

***

      ...Замазыч очнулся в абсолютной темноте. Его первый вдох был коротким и болезненным. Легкие обожгло известковой пылью. Он попытался пошевелить руками, но локти мгновенно уперлись в шершавую, еще влажную кладку.       — Курасан! — его голос, обычно четкий и рассудительный, превратился в сорванный хрип. — Курасан, это нелогично! Выпусти меня!       В ответ раздался лишь мерный, ритмичный звук:             шлеп... шлеп... шлеп...  Это Курасан наносил финальный слой раствора, заглаживая швы. В этом городе существовал негласный закон «Солнечного Покоя»: любое проявление шума, боли или несогласия считалось дефектом. Общество обджектов давно превратилось в стерильный коллектив, где каждый боялся стать «грязным пятном» на общей картине благополучия.       Замазыч слышал, как мимо стены проходят прохожие. Он слышал их беззаботный смех, их легкие шаги. Он начал бить кулаками в камень, выбивая тяжелый, надрывный ритм.                    Бум... Бум... Бум...       — Помогите! Я здесь! — кричал он, вкладывая в этот крик остатки своей логики.       Но прохожие лишь прибавляли шаг. В их социальном строе, возглавляемом безмолвным Яори, считалось кощунством вмешиваться в дела Стройки. Если из стены доносились крики — значит, Храму нужна была эта жертва для Очищения. Люди добровольно оглушали себя верой, чтобы не чувствовать вины. Они ценили свою «целостность» выше чужой жизни. Замазыч был для них теперь просто «шумом», который Курасан так любезно изолировал от их нежных ушей.       — Они не придут, Замазыч, — раздался тихий, почти нежный голос Курасана прямо за тонким слоем кирпича. — Ты же сам знаешь наши правила. Городу не нужны детективы. Городу нужны те, кто умеет молчать. Ты теперь самая тихая часть нашей северной стены. Гордись этим.       Курасан напевал старую колыбельную, перекрывая звуки ударов. Для всего города он был героем, ударником труда, который возводит святыню. А Замазыч внутри стены внезапно осознал самую страшную ошибку в своих расчетах: он думал, что живет среди друзей, а на самом деле он жил среди декораций, которые предпочтут не заметить его смерти, лишь бы не портить свой «идеальный натюрморт».       Замазыч перестал кричать. Не потому, что сдался, а потому, что понял: в этом обществе его голос больше не имеет веса. Он стал материалом. Его руки, которыми он так гордился, теперь были лишь арматурой для укрепления веры Курасана.