Химера

После того как врач ушел, Джойс осторожно подошла к Уиллу. Она выглядела так, будто сама была на грани обморока, ее пальцы судорожно перебирали край одеяла. Уилл же до сих пор находился в состоянии странного оцепенения, будто всё происходящее было затяжным, душным сном. Но боль была слишком реальной, чтобы быть иллюзией. Каждый вдох отдавался в челюсти пульсирующим током. Рана под бинтами жила своей жизнью, что она горела, дергалась в такт сердцебиению, а кожа вокруг швов казалась натянутой до предела, готовой лопнуть от малейшего движения. — Сынок, скоро ты поправишься. Все будет хорошо, — прошептала Джойс, но ее голос дрожал. Уиллу было интересно кое-что другое. Ему нужно было увидеть правду, какой бы уродливой она ни была. Он перевел взгляд на тумбочку, стоявшую чуть поодаль, и дрожащей рукой указал на зеркало, лежавшее там. Джойс заметно занервничала. Она закусила губу, понимая, что утаивать то, что и так стало явью, было глупо и даже жестоко. Она медленно взяла зеркало и вложила его в руки сына. Уилл вцепился в него так крепко, что побелели костяшки. — Ты… не волнуйся так сильно, — затараторила Джойс, пытаясь перебить тишину. — Скоро опухлость сойдет, и шов не будет так заметен. Врачи сказали, что сейчас медицина творит чудеса, я буду… Она продолжала что-то говорить, ее слова сливались в монотонный гул, но Уилл не слушал. Он смотрел. На свое лицо. Точнее, на то, что от него осталось. Огромный, белоснежный бинт закрывал почти всю левую сторону, глаза казались чужими, опухшими и покрасневшими от лопнувших сосудов. Уилл кончиками пальцев коснулся края повязки. «Неужели я потерял свое лицо?» В груди поднялась волна немого ужаса. Ему захотелось закричать, завыть от осознания того, что ничего уже не будет в порядке. Эта рана — не случайная царапина, это клеймо, которое останется с ним навсегда. От этого осознания он непроизвольно открыл рот в беззвучном крике, и тут же резкая боль полоснула по щеке. Белоснежный бинт на глазах начал окрашиваться в пугающий алый оттенок — рана снова открылась. Уилл попытался позвать маму, вытолкнуть из себя хотя бы одно слово, короткое «мам», но тут его настиг еще один ужас. Голоса не было. Он думал, что это из-за повязки или пересохшего горла и попытался снова, напрягая связки до предела, но из горла вылетал лишь сиплый, свистящий воздух. Он открывал рот, тяжело дышал, но тишина в палате оставалась невозмутимой. Уилл с расширенными от паники глазами посмотрел на мать. Его пальцы метнулись к горлу, он начал судорожно жестами показывать на свою шею. Глаза Джойс округлились, в них отразился первобытный страх. — Ты не можешь говорить?.. — выдохнула она, вскакивая со стула. А дальше Уилл помнил всё как в тумане. События закрутились слишком быстро: вбежавшие медсестры, новые обследования, холодная капсула МРТ, где он лежал, слушая механический стук аппарата. Диагноз лечащего врача прозвучал как приговор, завернутый в мягкую обертку: «Мутизм на фоне сильного эмоционального шока». Психосоматика. Голос просто заперся внутри него, испугавшись увиденного. — Скажите, доктор, когда он сможет говорить? — голос Джойс дрожал. — Точного срока нет, миссис Байерс. У каждого этот процесс индивидуален. Ему нужен покой и отсутствие стресса. В это время Уилл лежал в палате, уставившись в яркую лампу на потолке. Свет нещадно жег глаза, и слеза сама собой поползла по здоровой щеке, исчезая в воротнике больничной рубашки. «Я не только уродом стал... я стал еще и немым уродом», — горько думал он. Винить было некого, кроме самого себя. Зря он пошел в тот проклятый лес. Майк ведь всегда говорил, что туда ходить опасно. Майк всегда знал… Уилл злился на себя за то, что даже в этот момент, когда его лицо изуродовано, а голос потерян, он продолжает думать о нем. Казалось, что с уходом Майка из города ушла и вся удача Уилла. Жизнь просто рассыпалась на части. Джойс пыталась его подбодрить, что-то рассказывала, но Уилл лишь плотнее закрыл глаза, давая понять, что хочет остаться один. Джойс вышла из палаты. И Уилл остался один. Ему разрешили ненадолго взять телефон, поэтому дрожащими пальцами он зашел в чат с Майком. «Был в сети месяц назад». Тишина. Ни одно сообщение не прочитано. Уилл вызвал клавиатуру. Пальцы зависли над буквами. Он хотел написать: «Майк, где ты? Мне страшно.». Но вдруг экран мигнул. Всплыло уведомление, которого он никак не ожидал. Сообщение от Лукаса. Того самого, который игнорировал его неделями. Лукас: «Уилл, прости…» Уилл замер. «Прости»? Прости? За что именно? Пальцы дрожали, когда он начал вбивать буквы в ответ. В голове роились десятки «почему» и «как», но он не успел отправить ни одного слова. Лукас: «Я не могу сейчас объяснить. Это слишком… странно. Но ты должен знать правду. Завтра я приду к тебе. Всё расскажу. Обещаю. Просто поверь мне». Уилл уставился в экран, чувствуя, как внутри растет тяжелый, липкий страх пополам с надеждой. Он хотел напечатать: «Какую еще правду?», но Лукас уже вышел из сети. Уилл отложил телефон, и палата снова погрузилась в давящую тишину, прерываемую лишь мерным писком медицинских приборов. Сон пришел не сразу. Уилл провалился в него, как в черную, застоявшуюся воду,  Сначала была полная темнота, а потом были запахи, бьющие в нос с первобытной силой: мокрая шерсть, прелая листва, медь и железо. Уилл стоял посреди того самого леса. Деревья вокруг тянулись к небу мертвыми, скрюченными ветвями. Луны не было, но какой-то серый, больной свет разливался по поляне, не оставляя теней. Он знал, что сейчас произойдет. Тело ломило от желания бежать, но ноги словно приросли к холодной земле. Склизкие корни, похожие на змей, обвили лодыжки, удерживая его на месте. И тогда он услышал рычание. Низкое, утробное, оно вибрировало где-то в самом позвоночнике. Земля под ногами задрожала. Уилл медленно повернул голову и увидел его. Волк. Шерсть на загривке стояла дыбом, а из пасти, обнажающей клыки, капала слюна, смешанная с густой кровью. Зверь шагнул вперед, припадая к земле. Уилл попятился, но корни держали крепко. — Нет... — попытался закричать он. Из горла вырвался лишь жалкий, задушенный сип. Волк прыгнул. Уилл увидел, как разверзается чудовищная пасть, как сверкают длинные клыки. И тогда он проснулся. Резко, будто его выдернули из воды за волосы. Глаза распахнулись, тело покрылось липким холодным потом, больничная рубашка неприятно прилипла к спине. Сердце колотилось где-то в районе горла, и Уилл несколько секунд просто хватал ртом воздух.  Палата тонула в густом полумраке. За окном стояло предрассветное серое марево, размывающее границы предметов. Уилл медленно повернул голову, чувствуя, как натянутая на щеке кожа отзывается жгучей болью. И тут он замер. В углу комнаты, на стуле, где обычно сидела Джойс, кто-то был. Тень. Плотная, чернильно-черная фигура, которая казалась частью самой темноты. Она сидела неподвижно, прислонившись к стене, и Уилл кожей почувствовал взгляд. Этот взгляд прожигал насквозь, он был тяжелым, голодным и одновременно до боли родным. Страх сковал горло. Не тот панический страх из леса, а другой — тягучий, ледяной, поднимающийся из самого живота. Уилл хотел позвать медсестру, но его голос, проснувшийся во сне, в реальности снова крепко спал. Тень шевельнулась. Бесшумно, плавно, словно плывя по воздуху, фигура шагнула вперед. В этот момент на нее упал тусклый свет из окна. Бледная, почти прозрачная кожа. Резкие, заострившиеся скулы. Темные волосы, хаотично падающие на лоб. И глаза, что были черными, словно бездонные провалы, в которых не отражался свет ламп. — Майк... — губы Уилла сложились в беззвучное имя. Майк стоял посреди палаты. Бледный, пугающий, совсем чужой и всё же это был он. Его взгляд был прикован к бинтам на лице Уилла, и в этом взгляде плескалось нечто, похожее на невыносимую муку. Уилл зажмурился. Крепко, до цветных пятен перед глазами. «Это сон. Майк сейчас в другом городе, а я сошел с ума».  Он досчитал до трех и разомкнул веки. И действительно угол был пуст. Ни тени, ни Майка. Только стул, сиротливо приставленный к стене, и серый утренний свет, делающий комнату плоской и скучной. Уилл лихорадочно обвел взглядом палату — никого. «Я действительно спятил».  Но окно... Окно было распахнуто настежь. Белая занавеска тяжело колыхалась на холодном ветру. Уилл точно помнил, как вечером медсестра закрывала его на щеколду. Уилл сидел на кровати, сотрясаясь от озноба и прижал дрожащую ладонь к горлу, чувствуя, как под кожей бешено колотится пульс. «Майк... Это был ты?» Ответа не было. Только ветер продолжал трепать занавеску, а рассвет безжалостно заливал палату светом, в котором не было места ни призракам, ни надежде. Уилл не знал, сколько прошло времени. Минуты растягивались в часы, превращаясь в липкую, серую патоку. Он сидел на кровати, поджав ноги к груди, и сверлил взглядом стену напротив. За окном давно стемнело, город погрузился в холодный ноябрьский сон, но Уилл не включал свет. Только тусклая дежурная лампа над дверью отбрасывала грязное желтое пятно на линолеум. Палата тонула в сумерках, и эта серость почему-то приносила болезненный покой. В темноте его лицо не казалось таким изуродованным. В темноте он мог притвориться, что всё еще цел. Телефон лежал рядом, экран был черным и холодным. Ни одного уведомления. Ни одного знака жизни от тех, кого он когда-то называл друзьями. «Не придет», — с тоской подумал Уилл. Он уже почти смирился. Решил, что просто ляжет, закроет глаза и постарается забыть про обещания Лукаса, про его странные сообщения и про все эти тайны, которых, скорее всего, просто не существовало. Уилл уже начал откидывать одеяло, чтобы улечься поудобнее… И в этот момент дверь скрипнула. Тихо. Почти неслышно. Но в мертвой, стерильной тишине больницы этот звук прозвучал как выстрел. Уилл вскинул голову. Сердце испуганной птицей забилось о ребра. В проеме стоял Лукас. Под его глазами залегли черные круги, волосы торчали в разные стороны, а на плече джинсовки виднелось грязное пятно. Лукас смотрел на него. В упор. Несколько секунд они просто молчали. Лукас медленно переводил взгляд с забинтованной щеки Уилла на его опухший глаз. Его лицо дрогнуло. — Привет, — выдохнул Лукас. Голос был сорванным, севшим до шепота. — Ты как? Уилл молча потянулся к тумбочке, взял телефон и быстро набрал ответ, развернув экран к другу: «Живой.» Лукас прочитал. Коротко кивнул и тут же отвел глаза. — Я… Я… виноват перед тобой. Прости. Просто… — Он замолчал, мучительно подбирая слова. — Было небезопасно. Приходить раньше. Писать. Всё это время… было чертовски небезопасно. Уилл нахмурился. Кожа под бинтами неприятно натянулась. «Небезопасно? Что за чушь?» — быстро напечатал он. Лукас не ответил сразу. Он вдруг замер, напрягшись всем телом. Его ноздри едва заметно раздулись и жадно втянул воздух, глаза его на мгновение странно сузились. — Так он все-таки приходил сюда… — тихо, почти про себя, прошептал Лукас. Уилл похолодел. «Кто? Кто приходил?» Он в упор уставился на Лукаса. Тот поймал его взгляд и тяжело вздохнул, с каким-то обреченным спокойствием прикрывая дверь палаты на защелку. — Садись, — Лукас кивнул на край кровати и сам опустился на стул. Потянул его ближе, почти вплотную к Уиллу. — Разговор будет долгий. И, честно, максимально ебанутый. Уилл не двигался. Он смотрел на Лукаса, на его трясущиеся руки, и внутри всё сжималось от дурного предчувствия. — То, что я скажу тебе сейчас, может показаться бредом сумасшедшего, — начал Лукас медленно. — Но пойми меня правильно. Я не спятил. И я пойму, если ты пошлешь меня на хрен. Но Уилл, мы не люди. Уилл замер. «Ты шутишь?» — пальцы едва попадали по буквам. Лукас покачал головой. — Я. Майк. Дастин и Макс. Мы не совсем люди. Понимаешь? Мы другие. Никогда не были такими, как ты. — Он опустил голову, голос упал до шепота. — Тот волк… что напал на тебя в лесу. Это был не совсем волк. Уилл… это был я. Уилл окаменел. — Это был я, — повторил Лукас, поднимая глаза, и в них блеснули слезы. — И мне так жаль... Господи, Уилл, если бы ты знал, как мне жаль. Внутри у Уилла что-то с треском сломалось. Пальцы сами набрали короткий вопрос: «Как?» Лукас закрыл лицо руками. — Оборотни, Уилл. Мы — оборотни. А Майк... Майк не такой, как мы. Он — вампир. Слово «вампир» добило его. Уилл сидел на больничной койке с располосованным лицом, а напротив сидел его лучший друг и рассказывал сюжет гребаного дешевого ужастика. В голове Уилла произошел какой-то сбой. Усталая, едкая, горькая злость на то, что над ним снова издеваются, вырвалась. «Если ты хотел просто поугарать надо мной, то я сейчас не в настроении, Лукас», — высветилось на экране. Из горла вырвался странный звук. Глухой, сиплый, надтреснутый. Уилл осознал, что смеялся. Нет, это была чистая истерика. Воздух со свистом вырывался из горла, а по здоровой щеке катились злые слезы. Лукас смотрел на него с нескрываемым ужасом. — Уилл… — он протянул руку. — Я не шучу. Клянусь, я… Уилл яростно отмахнулся. Схватил телефон. «Прекрати. Ты мой друг, но сейчас ты звучишь как псих.» — Знаю, как это звучит. Поверь, я сам бы себе не поверил, — Лукас горько усмехнулся. — Но ты ведь сам видел. Тот волк в лесу... он посмотрел тебе прямо в глаза. Уилл замер. Перед глазами вспыхнула картина: огромный черный зверь в сумерках. «Случайность. Просто крупный волк.» — Нет. Когда твоя кровь попала мне в пасть… — он запнулся, и его лицо исказилось от отвращения к самому себе. — Когда я понял, что это ТЫ… я едва не выгрыз себе сердце. «Докажи», — напечатал Уилл. — Что, прямо здесь? «Да. Сейчас. Покажи, что ты не пиздишь мне в лицо.» Лукас помолчал. Он медленно вытянул правую руку перед собой. — Смотри. Только, пожалуйста... не ори. Сначала ничего не менялось. Но вдруг пальцы Лукаса начали удлиняться. С мерзким хрустом суставы начали перестраиваться. Ногти потемнели, превращаясь в когти. Кожа покрылась жесткой, угольно-черной шерстью. Сама кисть стала массивной звериной лапой. Через пять секунд Лукас судорожно спрятал руку за спину. Уилл смотрел в пустоту, где только что было это чудовище. В голове звенело.  Оборотни. Вампиры. Лукас. Майк. Он больше не смеялся, просто сидел, прижав телефон к груди. Лукас осторожно коснулся его колена. — Уилл? Эй... скажи хоть что-нибудь. Уилл опустил глаза на экран. Его пальцы напечатали три самых честных слова в его жизни. «Я в ахуе.» Лукас выдохнул и вдруг слабо, почти незаметно улыбнулся. — Это нормально. Самая адекватная реакция. В палате снова стало тихо. Уилл смотрел на свои обычные, человеческие, хрупкие руки и впервые чувствовал себя таким незащищенным.