Порочная игра

Солнце острова заливает мой белый потолок таким ликующим, наглым золотом, что даже чёрные мысли рассеиваются, как туман. Я просыпаюсь от шума острова, птичьего гомона и далёкого, ровного гула океана. И первое, что возникает в сознании — не тоска по Мадриду, не холодный приказ отца, а мысль, живая и колючая, как игла морского ежа: «Сегодня вечером». Весь день я нахожусь в странном, электрическом предвкушении. Оно похоже на подготовку к высадке на чужую, враждебную, но невероятно интересную планету. Мне нужно увидеть Рэйфа в его стихии, без масок для родителей. Увидеть, как он правит, как двигается, с кем водится. Познакомиться с этой золотой молодёжью острова, понять её код, её иерархию. Возможно, найти среди них кого-то, с кем можно будет разделить волну. Сёрфингом я занималась ещё в Мадриде. Искусственная волна в бассейне клуба, её синтетический гул, запах хлорки и воска для доски. Это была медитация. Но здесь — океан. Живой, дышащий, непредсказуемый. Здесь сёрф должен быть другим. Как молитва, обращённая к дикому богу. Вечером я начинаю собираться. Процесс сборов — это ритуал, превращение в оружие. Я делаю макияж не для красоты, а для эффекта. Стрелки — острые, чёрные, как клинки. Тени с мерцающим синим подтоном, чтобы мои зелёные глаза вспыхивали, как светлячки в сумерках. Помада — матовая, тёмно-алая, цвет заявки на территорию, цвет предупреждения. Я выбираю платье без колебаний. Чёрное, из тончайшей, струящейся вискозы, которая облегает каждую выпуклость, каждый изгиб, как вторая кожа. Но его гениальность — в разрезах: два широких, дерзких выреза, начинающихся чуть ниже линии талии и открывающих бёдра почти до самого края. Каждое движение превращается в игру света и тени. Это вульгарно и вызывающе. Это сексуально в самой чистой, животной форме. Это платье не просит внимания, оно его требует и ясно даёт понять, что любая попытка прикосновения без разрешения будет караться. В нём я чувствую себя не уязвимой, а опасной. Отец решает отвезти меня сам. Он звонит Уорду, уточняет маршрут. Я слышу, как Уорд на том конце провода предлагает: «Рэйф за ней заедет». Голос Уорда звучит тепло, по-отечески, но я чувствую ловушку. Приехать с ним — значит сразу обозначить свою «принадлежность», стать его дамой на вечер. Нет, так не пойдёт. — Спасибо, но я хочу приехать самостоятельно. — говорю я твёрдо, перехватывая инициативу. Отец, после секундной паузы, соглашается. В его взгляде читается одобрение: самостоятельный ход, демонстрация независимости. Хорошая тактика.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Ночь за окном чёрная, бархатная, прошитая жёлтыми нитями фонарей. Воздух, врывающийся через приоткрытое окно, тёплый и солёный, пахнет водорослями, жареным мясом с соседних открытых террас и ожиданием. Мы подъезжаем к причалу для яхт, и я сразу понимаю, какая из них «Океанида». Двухпалубная, белоснежная громадина, увитая гирляндами из разноцветных лампочек, отражающихся в чёрной воде миллиардами дрожащих искр. С неё бьёт музыка — мощный, пульсирующий бас. На палубе и на самом причале кишит жизнь: силуэты молодых тел, смех, взвизгивающий выше музыки, звон бокалов. Наш чёрный «BMW», неприлично официальный на фоне этого развязного веселья, сам по себе становится событием. Я чувствую знакомое, холодное напряжение в солнечном сплетении. Волнение. Но я тут же душу его, как гасят неправильную свечу. Я выходила на сцену перед тысячами на благотворительном гала в Мадриде, а это просто другая сцена. И тут я вижу его. Он появляется как из ниоткуда, выплывая из толпы на нижней палубе и сходя по трапу. Рэйф. Он в свободных голубых джинсах и белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Рубашка закатана до локтей, обнажая жилистые предплечья. Он идёт не быстро, но с той хищной, небрежной уверенностью, которая заставляет людей расступаться перед ним. Его взгляд прикован к нашей машине, и он идёт прямо к ней. Моё сердце делает один глухой, тяжёлый удар, как будто пытаясь вырваться из груди. Без стеснения, без колебаний, Рэйф тянется к ручке и открывает дверь. Свет с причала врывается внутрь, и я вижу его лицо. Его голубые глаза сейчас горят. В них вспыхивает чистый, неразбавленный огонь, когда он видит меня. Он скользит глазами от моих губ вниз, к шее, цепляется за тонкую ткань, облегающую грудь, затем опускается к тому самому дерзкому разрезу на моём бедре. Глаза задерживаются там, на обнажённой коже, и я чувствую, как по ней пробегает жар, будто от его взгляда остался след. Но он старается не смотреть слишком долго. Я вижу, как его челюсть напрягается, как он почти силой отрывает глаза от моего бедра и переводит взгляд выше, на мои глаза, стараясь сделать его приемлемым. Рядом же отец. Клаус, конечно, всё заметил. Он сидит, как изваяние, его профиль в полумраке салона кажется высеченным из гранита. Но я вижу, как тонкая мышца под его глазом дёргается. Он видит взгляд Рэйфа. И он видит мою реакцию — полное, ледяное спокойствие. — Рэйф, — говорит отец, его голос звучит ровно, но в нём слышна сталь. — Береги мою дочь. Я доверяю тебе её безопасность. Это приказ и предупреждение, упакованные в одну фразу. Рэйф кивает. Его лицо становится серьёзным, но в уголках губ прячется усмешка. — Будьте спокойны, она в надёжных руках. Рэйф протягивает мне руку. Его ладонь широкая, тёплая, шершавая от руля мотоцикла или каната. Я кладу свою руку в его. Прикосновение — электрический разряд. Он сжимает мои пальцы, не больно, но твёрдо, и вытягивает меня из машины одним плавным, сильным движением. Отец смотрит на меня. Мой взгляд говорит ему: «Всё под контролем». Он едва заметно кивает и автомобиль отъезжает, растворяясь в ночи. Мы остаёмся одни под светом гирлянд, под прицелом любопытных глаз. Я выпрямляюсь перед Рэйфом. Теперь мы стоим близко. Его запах — солёный ветер, дорогой одеколон, и под ним тёплый аромат его кожи. Он не отпускает мою руку. Его взгляд снова скользит по мне, теперь медленно, беззастенчиво, смакуя каждую деталь. — Боже, Маркиза... — его голос низкий, хриплый, и он наклоняется так, что его губы почти касаются моего уха. Его дыхание обжигает кожу. — Ты пришла не на вечеринку. Ты пришла объявить войну. И, чёрт возьми, — он отводит голову, чтобы снова посмотреть на меня, и в его глазах горит восхищение, смешанное с диким азартом. — Твой первый выстрел попал точно в цель. Ты выглядишь как грех, в котором мечтает оказаться каждый священник перед смертью. Опасно, неприлично красиво. Я уже жалею всех этих ублюдков, — он кивает в сторону толпы. — Потому что сегодня вечером они умрут от зависти. Я чувствую, как по моей спине, под тканью платья, пробегает предательская дрожь удовольствия. — Мило, Кэмерон. А я уже думала, твой словарный запас ограничивается словами «сучка» и «детка». Рада, что ты способен на большее. Хотя «грех» — это, конечно, высший пилотаж. Особенно от того, кто сам похож на ходячее воплощение семи смертных грехов. Он громко смеётся. Этот хриплый, искренний смех, который я слышала на террасе. Он обожает, когда я отстреливаюсь. — О, только не скромничай. Ты явно знаешь, какое впечатление производишь. Смотри. Он делает легкое движение головой в сторону толпы. Я отрываю взгляд от его лица и окидываю причал и палубу яхты. И понимаю — все смотрят. Не просто смотрят, а уставились. Девушки в своих цветных сарафанах, в джинсовых шортах и топах, с небрежными, но тщательно уложенными волосами и естественным макияжем. Парни в рубашках и шортах, с бокалами пива в руках. Они все — часть одного племени. А я — чёрный лебедь, прилетевший на их пруд. Моё платье, мой макияж, моя осанка — всё кричит о другом мире. О Мадриде, о подиумах, о вечерах. Я не вписываюсь, я выделяюсь. Я — чужеродный элемент, диковинка, угроза. Их взгляды — смесь любопытства, осуждения, восхищения и открытой враждебности. Особенно женские взгляды. Они сканируют меня, оценивают каждую деталь, и в их глазах я читаю вопрос: «Кто эта выскочка? И что она делает с Рэйфом?» Рэйф стоит рядом, его плечо почти касается моего. Он наблюдает за моей реакцией и на его лице читается удовлетворение охотника, который выпустил на арену самого опасного зверя и теперь ждёт представления. — Ну что, Маркиза, — говорит он тихо, для меня одной. — Готовься. Представление начинается. Они хотят шоу? Мы им его устроим. И он ведёт меня через толпу, которая расступается перед ним, но их глаза прилипают ко мне, жгучие и неотрывные. Я иду, выпрямив спину, чувствуя, как ткань платья ласкает кожу на бёдрах. Я просто смотрю прямо перед собой, через этих людей, на бушующее море огней и музыки. Ладонь Рэйфа на моей руке. Этим прикосновением он рисует на мне невидимый знак для всех: «Разговаривать с ней — через меня. Смотреть — с моего разрешения. Касаться — под страхом смерти». Я позволяю это. Пока что. Потому что эта показная собственность служит мне щитом от слишком назойливых взглядов, полных едкого любопытства. Рэйф ведёт меня к краю причала, где у самой воды стоят двое парней. Оба стоят спиной к океану, опираясь на поручни, и наблюдают за происходящим. Первый — блондин. Его волосы — это работа стихии и, возможно, дорогого колориста. Они выгорели на солнце до оттенка спелой пшеницы, с мелированными, почти белыми прядями. Они небрежно, но идеально падают на лоб. Он высокий, с телом, которое не выточено в качалке, а вылеплено самой природой — широкие плечи сёрфера, узкие бёдра, длинные мускулистые ноги в простых шортах. Его лицо — классическая красота золотого мальчика: прямой нос, высокие скулы, уверенный подбородок. Но в его серо-голубых глазах, когда он поворачивает голову к нам, нет глупого самодовольства. Есть острая, живая искра интереса и оценивающий, но не наглый взгляд. Второй — полная ему противоположность. Темнокожий, с телосложением баскетболиста. Лицо с высокими скулами и внимательными глазами. Он держится с тихой, спокойной уверенностью, которая не требует доказательств. Оба парня смотрят на нас. И я вижу, как их глаза, скользнув сначала по Рэйфу, задерживаются на мне. Восхищение есть, но есть и уважение к дистанции. Они не пялятся, не обмениваются похабными взглядами. Они просто принимают факт моего появления, как принимают восход солнца или особенно крупную волну. — Ну вот и наша принцесса осчастливила нас своим присутствием, — говорит Рэйф, и в его голосе звучит странная смесь сарказма и гордости. Он отпускает мою руку, но его присутствие рядом по-прежнему ощущается как силовое поле. — Ребята, это Карла. Карла, знакомься — это мои братаны. Единственные, кого на этом острове можно не считать полными мудаками. Почти. Блондин первым делает шаг вперёд. Его улыбка широкая, открытая, в ней нет фальши. — Топпер Торнтон, — говорит он, его голос звучный, чуть хрипловатый. Он протягивает руку и его рукопожатие тёплое, сильное, но не показное. — Слухи, конечно, преуменьшали. Принцесса из Мадрида — это ещё мягко сказано. — Принцессам обычно не советуют одеваться, как для вечеринки гангстеров, — парирую я, и в моём тоне лёгкая, испытывающая издёвка. Я смотрю на его загорелые руки, на сёрферские мозоли на ладонях. — А тебе, Топпер, явно не чужды более активные виды отдыха. Он смеётся, и его смех такой же открытый, как и улыбка. — О, Рэйф уже рассказывал, что ты остра на язык. Вижу, не врал. Отдых — да. А вот «активный» зависит от того, кого спрашивать. Для здешних куколок прогулка до бара уже экстремальный спорт. Темнокожий парень, до сих пор молча наблюдавший, кивает мне. — Келси, — представляется он просто. Его голос низкий, бархатистый, удивительно спокойный. — Не обращай внимания на Топпера. Он после стакана пива считает себя философом. Добро пожаловать на Отмели, Карла. Мы уже слышали, что ты вносишь оживление. — «Оживление» — это когда кто-то проливает коктейль на белую рубашку, — говорю я, поворачиваясь к нему. Мне интересен его спокойный тон. — А то, что происходит с моим появлением, похоже, больше смахивает на объявление военного положения. По крайней мере, судя по взглядам дам с палубы. — О, да забей на них, — машет рукой Топпер, доставая из кармана шорт пачку жевательной резинки. — Они каждую новенькую так встречают. А уж если она выглядит так, будто только что сошла со страниц «Vogue» в самом разгаре их вечеринки... то да, военное положение. — Топ прав, — вступает Рэйф. — Ты не вписываешься в их уютненький мирок маек, шлёпанцев и намёков. И они не знают, то ли тебе кланяться, то ли попробовать сожрать. Что, кстати, только добавляет пикантности. — Я рада, что моё присутствие хотя бы выполняет функцию приправы, — сухо отвечаю я. — А вы что? К какой категории относитесь? Поклонники или каннибалы? Келси усмехается, и в его тёмных глазах вспыхивает искорка настоящего веселья. — Мы, скорее, независимые наблюдатели со свежим попкорном. Потому что когда Рэйф начал рассказывать, как ты отшила его на причале, не дав даже пальцем к тебе прикоснуться... — он делает театральную паузу. — ...мы поняли, что шоу будет лучше, чем сериалы. — Он рассказывал? — поворачиваюсь я к Рэйфу, поднимая бровь. — И что же, приукрасил? Рэйф пожимает плечами, но в его глазах видна самодовольная усмешка. — Зачем приукрашивать? Факты и так говорящие. Новенькая, с характером. — А ещё она сказала, что тебя можно «выбросить за борт», — с невозмутимым видом добавляет Топпер, разжёвывая резинку. — Это моя любимая часть. Кто-то же должен ставить этого зазнайку на место. — О, значит, ты тот самый друг, который в восторге от того, как я его приструниваю? — уточняю я и во мне просыпается азарт. Диалог идёт легко, почти по-дружески. Эти двое не кажутся подлипалами или тупыми качками. — Единственный и неповторимый, — кивает Топпер, подмигивая. — Он ведёт себя как последний ублюдок с девчонками. А ты с ним на одной волне. Ты не бегаешь за ним, как другие девчонки. Это редкость. Почти как редкая волна на рассвете. — Топпер измеряет всю жизнь в волнах, — поясняет Келси. — Девушки, друзья, выпивка. Всё либо «редкая волна», либо «полный штиль». — А твоя жизнь, Келси? В чём ты её измеряешь? — спрашиваю я. Мне искренне интересно. Он задумывается на секунду, глядя на воду. — В спокойных гаванях между штормами, — говорит он наконец. — И в качестве компании в этих гаванях. Далее разговор течёт непринуждённо. Они спрашивают про Мадрид, про сёрфинг на искусственной волне. Топпер фыркает, услышав это, но не злобно, а с профессиональным снисхождением. Я понимаю, что они знали о моём приезде, Рэйф уже успел им что-то рассказать. Возможно, не всё, но достаточно, чтобы вызвать интерес, а не враждебность. Они не подхалимы. Они проверяют меня на прочность, на чувство юмора. На то, смогу ли я быть «своей» в их узком кругу, где царят свои правила. И тут, пока я отвечаю на вопрос Келси о мадридских галереях, я чувствую тёплое, тяжёлое, неоспоримое прикосновение. Рука Рэйфа ложится мне на талию. Не на плечо, не на спину. Именно на талию, в тот узкий промежуток между грудью и бёдрами, где чёрная ткань платья тонка, как паутина. Его ладонь широкая, пальцы растопыриваются, охватывая изгиб, и притягивают меня к себе на полшага. Всё внутри меня замирает от яростного протеста, от желания резко отстраниться и врезать ему каблуком по голени. Но я замечаю реакцию его друзей. Топпер перестаёт жевать, его взгляд скользит с лица Рэйфа на его руку и обратно. В его глазах нет удивления. Есть... одобрение? Или просто констатация факта: «Ага, вот как». Келси лишь чуть прищуривается, как будто наблюдая интересный эксперимент. Я застываю на месте, моё тело становится твёрдым, как мрамор. Я поворачиваю голову и смотрю на Рэйфа. Мой взгляд кричит: «Ты переходишь черту. Убери руку. Сейчас же». Рэйф встречает мой взгляд. Его голубые глаза в свете гирлянд горят вызывающим торжеством. Его губы растягиваются в едва заметной усмешке. Он видит мой гнев и наслаждается им. Он наклоняется, его губы снова оказываются у моего уха. Шёпот такой тихий, что его слышу только я, но он жжёт, как раскалённая игла: — Расслабься, Маркиза. Просто показываю дикарям, что у новой диковинки уже есть хозяин. Для их же безопасности. Его дыхание пахнет виски и дерзостью. Его рука не двигается. Она лежит на моей талии, тяжёлая и тёплая, нарушая все границы. И я принимаю решение. Быстрое, как удар молнии. Я не оттолкну его, не устрою сцену. Это даст ему то, чего он хочет — реакцию, взрыв. Вместо этого я медленно, плавно поворачиваюсь к нему всем корпусом так, что его рука вынуждена соскользнуть с талии. Я оказываюсь с ним лицом к лицу так близко, что наши тела почти соприкасаются. Я поднимаю руку и смахиваю воображаемую пылинку на воротнике его рубашки. Моё движение медленное, интимное, полное фальшивой нежности. Мой голос, когда я говорю, тоже тихий, но он режет, как лезвие: — Хорошие диковинки, Рэйф, — говорю я, глядя прямо в его глаза, — Не нуждаются в хозяевах. И если ты ещё раз посмеешь положить на меня руку без спроса, я откушу тебе палец. Понятно? Я удерживаю его взгляд. В его глазах происходит буря. Гнев, удивление и снова это дикое, неконтролируемое восхищение. Он ненавидит, когда ему противоречат, но он обожает бой. А я только что бросила ему вызов на глазах у его лучших друзей. Топпер присвистывает: — Ох, чёрт. Я же говорил. Редкая волна. Рэйф опускает свою руку. Он смотрит на меня и в его взгляде теперь не только желание обладания, но и признание силы противника. — Понятно, — наконец говорит он, и в его голосе звучит новое, уважительное напряжение. — Предупреждение принято. Но игра, Маркиза, только начинается. И он отступает на шаг, давая мне пространство. Его друзья переглядываются. В воздухе висит напряжение, острое и сладкое, как вкус грозящей грозы. Я понимаю, что только что подлила масла в огонь его одержимости, что следующие ходы в этой игре будут ещё опаснее. И, чёрт возьми, от этой мысли у меня по спине снова бегут мурашки — не от страха, а от чистейшего, пьянящего азарта. Далее Рэйф ведёт меня вглубь праздника, и толпа расступается перед ним не из вежливости, а по закону джунглей — отступая перед высшим хищником. Я иду рядом, и моё чёрное платье, кажется, поглощает блики от гирлянд, оставляя вокруг меня ореол тишины и вызова. Взгляды обжигают кожу: любопытные, оценивающие, враждебные. Я ловлю обрывки шёпота: «Карингтон... из Мадрида... винодельни». Я не опускаю глаз. Я смотрю прямо сквозь них, мой подбородок приподнят так, что шея вытягивается в гордой, уязвимой линии. Пусть видят не просто новенькую, а соперницу, которая уже заняла позицию у трона. Музыка здесь, на палубе, иная. Она струится по воздуху, как тёплое течение в холодном океане. Я вдыхаю этот воздух — смесь морской соли, дорогого табака, женских духов с тропическими нотками и чего-то ещё. Свободы? Показной, дорогой, но всё же свободы. Здесь нет тяжёлых бархатных портьер мадридских салонов, нет давящего веса вековых титулов. Здесь есть только море, ночь и молодость, купленная по самой высокой цене. И мне, против всех ожиданий, становится почти комфортно. Как будто я наконец-то попала в фильм, где можно играть без оглядки на прошлое. Мы поднимаемся по узкой лестнице на верхнюю палубу. Здесь другой мир: пространства больше, людей — избранный круг. Те, чьи родители владеют островом не на бумаге, а по праву силы и денег. Они не одеты в дизайнерские костюмы, как на мадридских гала-вечерах. На девушках — лёгкие платья, дорогие, но простого кроя, словно надетые второпях. На парнях — безупречно сидящие шорты и рубашки из тончайшего льна, расстёгнутые, как у Рэйфа. Их роскошь — в уверенности, с которой они занимают пространство, в расслабленности плеч, в смехе, в лёгкости, с которой пальцы обвивают ножки бокалов. Здесь не нужно тратить состояния на гардероб, чтобы тебя признали. Здесь твоя фамилия — твоё лицо и твоя дерзость. И мой чёрный наряд теперь кажется не вызовом, а пропуском: слишком ярким, слишком мадридским, но пропуском. Топпер и Келси идут за нами. Топпер уже успел где-то раздобыть бутылку пива и жестикулирует ею, что-то рассказывая Келси. Келси кивает, его тёмные глаза внимательно скользят по лицам на палубе. И вот Рэйф останавливается в центре небольшого круга. Он просто замирает, и его молчание оказывается громче любого зова. Все взгляды обращаются к нам. — Ладно, народ, — его голос, низкий и хрипловатый, режет музыку. Он смотрит на них, и в его взгляде — вызов и предупреждение. — Хватит строить из себя змей, шипящих в углу. Представляю вам ту, о которой вы все уже судачили последние сорок восемь часов. Карла Карингтон. Наша новая... соседка. Он делает паузу, давая словам осесть в воздухе. Я чувствую, как десятки пар глаз впиваются в меня. — Не пугайте её, а то она, как я выяснил, кусается. — добавляет Рэйф, и в его тоне снова звучит тот привычный, защитный сарказм. Он представляет меня, но тут же выстраивает барьер: «Она опасна, держите дистанцию». Затем начинается череда представлений. Рэйф ловко, почти небрежно, кивает головой в сторону то одного, то другого. — Это Мэдисон. — кивает он высокой брюнетке с идеально прямыми волосами и пронзительным взглядом. Она дочь владельца элитного отеля на острове. Её улыбка безупречна. Она кидает мне: «Привет, Карла. Надеюсь, наш остров тебе понравится». Фраза идеальна и абсолютно пуста. — Чейз. Парень с хищным профилем и внимательными серыми глазами. Сын адвоката, который ведёт все дела крупных семей острова. Его рукопожатие твёрдое, взгляд оценивающий, но без вражды. — Скайлер. Рыжеволосая девушка с веснушками и озорной улыбкой. Дочь архитектора, который проектировал половину вилл здесь. Её «Привет! Наконец-то будем знакомы!» звучит искренне. — Гриффин. Огромный парень с добрым лицом и медвежьей походкой. Его семья владеет верфью. Он просто машет рукой и пьёт дальше. — Эшер. Худощавый, с умными глазами за очками в тонкой оправе. Наследник IT-империи. Он кидает с отстранённой вежливостью учёного: «Интересный контраст. Мадрид и Внешние Отмели». Я стараюсь запомнить каждое имя, лицо и статус, мгновенно анализируя: потенциальный союзник, нейтралитет, угроза. Затем Рэйф, с той же кошачьей грацией, скользит к столу, ломящемуся от закусок и бутылок. Его пальцы обхватывают тонкую ножку бокала с шампанским, и он вкладывает его мне в руку. Его пальцы на мгновение касаются моих. — Спасибо. — говорю я тихо, и наши взгляды снова встречаются. В его — тлеющий огонь собственности и вызова. В моём — принятый вызов и холодная благодарность. Он ведёт меня к огромному, низкому, белому дивану в форме подковы, стоящему у самого борта. Рэйф опускается в самый центр, и это его место не по договорённости, а по праву рождения. Я сажусь рядом, оставляя между нами сантиметры. И тут его рука опускается на спинку дивана позади меня. Его рука просто лежит там, тяжёлая и неоспоримая, обозначая границу моей спины как свою территорию. Жест хозяина. Но, как ни странно, в этом контексте — приемлемый. Он не трогает меня, а просто показывает остальным: она под моей защитой. Или под моей властью. Разница тонка, но я её чувствую. И на этот раз я позволяю этому быть, потому что эта условная «метка» сейчас — мой щит от более назойливых посягательств. Разговоры вокруг постепенно оживляются. Музыка снова набирает громкость. Меня втягивают в диалог. — Так, Карла, про Мадрид, — начинает Чейз, его серые глаза изучают меня с профессиональным любопытством адвоката. — Это правда, что там все такие... пафосные? Вечные дефиле и разговоры об искусстве за коктейлями? — Это если вы попадёте в правильные места, Чейз, — отвечаю я, делая глоток шампанского. Оно игристое, сухое, идеальное. — А так там есть и обычные бары, где кричат про футбол и рынки, где пахнет рыбой. — Не верю, что ты хоть раз была на рынке, где пахнет рыбой, — с лёгкой усмешкой вступает Мэдисон. Её голос гладкий, как шёлк. — Ты выглядишь так, будто родилась во дворце и вышла из него сразу в платье от кутюр. В её тоне чувствуется шипящая змейка зависти, завёрнутая в комплимент. Рэйф, сидящий рядом, не говорит ничего. Он просто смотрит на неё и его взгляд становится чуть холоднее. — Все мы откуда-то выходим, Мэдисон, — парирую я, поворачивая к ней голову. — Просто одни, чтобы покорять мир. А другие, чтобы украшать его. Вопрос лишь в амбициях. Топпер, сидящий рядом, фыркает от смеха, чуть не поперхнувшись пивом. — Бум! В точку, Карла. Мэдс, кажется, тебя только что вежливо отправили на место фонового декора. Мэдисон смущена, но тут же выпрямляется, её взгляд становится ледяным. — А сёрфинг? — переключает тему Скайлер. — Топпер сказал, ты говорила про искусственную волну. Это вообще какое-то кощунство. Ты должна попробовать настоящую, здесь крутые волны. — Я планирую, — киваю я и мой взгляд встречается с Топпером. В его глазах вспыхивает профессиональный интерес. — Если, конечно, кто-то из местных профи согласится показать азы без насмешек. — О, я покажу! — тут же оживляется Топпер. — Я лучший инструктор на острове. Для друзей скидка пятьдесят процентов. Плюс моральная компенсация за мои страдания, когда ты двадцать раз упадёшь с доски. — Твои страдания, Топпер, обычно заканчиваются, как только в поле зрения появляется красивая девушка в бикини. — невозмутимо замечает Келси с другого конца дивана, где он устроился. — Эй, не разоблачай мои мотивы! — Топпер делает вид, что обижен, но его глаза смеются. — Карле нужен серьёзный наставник. А не какой-нибудь... Гриффин. Гриффин, добродушный великан, только хмыкает: — Я лучше покажу, как не перевернуть яхту. Или как съесть три бургера за раз. Это мои специализации. Все смеются. Атмосфера лёгкая, весёлая. Меня проверяют, но не атакуют. Втягивают в свои шутки, в свой круг. — Слушай, а как твои родители решились всё бросить и рвануть сюда? — спрашивает Эшер, его глаза за стёклами очков блестят. — Это же не соседний город, а другая вселенная, по сути. Вопрос хороший. Я чувствую, как Рэйф слегка наклоняется вперёд, ему тоже интересен ответ. — Мой отец называет это «стратегическим расширением», — говорю я, пожимая плечами. В голосе лёгкая, самоироничная усталость. — А мама — «захватывающим приключением». По-моему, они просто устали от одних и тех же лиц на одних и тех же приёмах, и нашли здесь свежую кровь. И свежие деньги. — Ну, свежей крови тут предостаточно, — хрипло смеётся Чейз. — Особенно когда Рэйф с кем-нибудь поссорится. Рэйф бросает на него взгляд, но без злобы. Словно подтверждая: да, бывает. — А тебе самой здесь нравится? — неожиданно тихо спрашивает Скайлер. Я замираю на секунду. Чувствую, как пальцы Рэйфа на спинке дивана едва заметно шевельнулись. Он ждёт. Все ждут. — Пока не решила, — говорю я честно, оглядывая их всех. — Здесь проще дышать, но и драться придётся за каждый вдох. Мне это... интересно. Наступает короткая, понимающая пауза. Они кивают. Они знают эту смесь свободы и постоянной борьбы. Это воздух, которым они дышат с рождения. Затем Рэйф двигается. Его рука со спинки дивана перемещается. Он просто меняет положение, и его предплечье теперь лежит на спинке так, что его пальцы почти касаются моей лопатки. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение через тонкую ткань платья. Как будто он говорит: «Достаточно откровений. Возвращайся в игру». И он сам возвращает всех своим хриплым голосом: — Ну всё, хватит интервью. Маркиза уже всем показала, что она не просто красивая картинка. Давайте лучше решим, чью яхту мы захватим на следующей неделе. У Гриффина, я слышал, папа новую игрушку пригнал. Разговор снова оживляется, переключаясь на планы, сплетни, смех. Я сижу, чувствуя тепло его предплечья у своей спины и холод шампанского в бокале. Вокруг — новые лица, новые имена: Мэдисон, Чейз, Скайлер, Гриффин, Эшер. А рядом — Рэйф Кэмерон. Неприкасаемый, токсичный, травмированный принц этого мира. И эта едва уловимая точка соприкосновения на моей спине, которая ничего не значит и значит всё одновременно. Я сделала первый шаг на его территорию, и меня не съели. Мне даже... понравилось. Но я не обольщаюсь, ведь это только начало.