Порочная игра

Время на яхте течёт иначе. Оно раскачивается в такт музыке и мерно плещущим за бортом волнам. Шампанское в моём бокале то убывает, то снова поднимается. Рэйф подливает, не спрашивая. Я не отказываюсь. Лёгкое, игристое тепло растекается по жилам, смывая последние островки напряжения. Голоса вокруг становятся громче, смех раскованнее. Я поддерживаю общие шутки, вставляю острые реплики, и каждый мой выпад встречается одобрительным хохотом или восклицанием. Особенно легко мне становится с Топпером. Мы ловим взгляды друг друга через общую беседу и понимаем с полуслова. Он не льстит, не заигрывает. Это удивительно — за вечер найти человека, чей внутренний ритм отзывается в тебе таким чистым, дружеским созвучием. Рэйф это замечает. Он сидит, откинувшись на диван, его тело расслаблено, но взгляд не спит. Его голубые глаза, уже затуманенные дымкой от виски, скользят от моего лица к лицу Топпера и обратно. Он ничего не говорит, не вставляет своих язвительных комментариев. Он просто пьёт, его челюсть напряжена, и в этой молчаливой наблюдательности есть что-то тяжёлое, почти угрожающее. Он фиксирует факт: его «новая диковинка» находит общий язык с его лучшим другом, и этот факт ему явно не по вкусу, но выпускать когти здесь и сейчас ниже его достоинства. Он просто копит раздражение, как аккумулятор. Чейз с увлечением рассказывает историю их семьи, все внимают с преувеличенным интересом. Топпер ловко использует момент: он сдвигается по дивану, подсаживается ко мне чуть ближе, так, что его колено почти касается моего. Запах от него — солёный ветер, пиво и что-то свежее, по-юношески простое. — Так значит, на искусственной волне ты всё-таки кое-что умеешь? — спрашивает он, понизив голос, чтобы не перебивать Чейза. — Умею не падать первые пять минут, — так же тихо отвечаю я. — Потом начинается цирк. Но красивый. — Красота — это хорошо, — он усмехается. — Но на океане красота без умения приводит к неприятностям. Серьёзно, если хочешь, то послезавтра на рассвете самые спокойные волны. Я покажу тебе азы, без насмешек. Только факты. Я смотрю на него. Он не шутит. В его взгляде читается азарт инструктора, который видит перспективного ученика. — На рассвете? — переспрашиваю я. — Ты вообще спишь, Топпер? — Сон для слабаков и тех, кто не поймал утреннюю волну, — парирует он и его глаза смеются. — И для тех, у кого нет новой ученицы из Мадрида, которая, кажется, не боится ничего. Меня задевает за живое это «не боится ничего». Потому что это неправда. Я боюсь многого, но он этого не должен знать. — Договорились, — киваю я. — Но если получится плохо, то ты ведёшь меня завтракать. И платишь. — Хитро, Маркиза, — он качает головой, но улыбка не сходит с его лица. — Ладно, идёт. Вижу, с тобой надо на жёстких условиях. В этот момент на верхнюю палубу поднимается новая группа. Их встречают радостными криками и приветствиями. Моё внимание, как магнитом, притягивает одна из них. Девушка. Яркая, как вспышка в ночи. Блондинка, но её волосы — это искусство провокации: розовые пряди вперемешку с платиновыми, собранные в два небрежных, но идеально рассчитанных на беспорядок пучка. На её тонком, изящном носу поблёскивает маленькое серебряное кольцо. Макияж — работа художника-авангардиста: растушёванные розовые тени, чёрные стрелки, блёстки на скулах. Она одета в крошечный топ из чёрной сетки, едва прикрывающий грудь, и струящиеся, широкие брюки, стянутые на бёдрах так низко, что виден плоский живот и татуировка в виде звёздного неба вокруг пупка. Она похожа на меня. Та же дерзость, та же любовь к яркому, та же выставленная напоказ сексуальность, которая служит и оружием, и доспехами. Я чувствую к ней мгновенный, острый интерес. И её взгляд, скользнув по толпе, находит меня. В её карих глазах вспыхивает то же самое — любопытство, вызов. Рэйф, не меняя позы, бормочет: — Дэйзи пожаловала. Значит, вечеринка официально началась. Девушка пробивается через толпу с лёгкостью танцовщицы. Она обнимает Скайлер, чмокает в щёку Чейза, игриво щиплет за бок Гриффина. Её энергия — электрический разряд. И вот она перед нами. Её взгляд перескакивает с Рэйфа на меня. — Надо же, — говорит она. Её голос с приятной хрипотцой, как у певицы из джаз-клуба. — Принц нашёл себе принцессу, которая не боится носить что-то вызывающее. Я Дэйзи. — Карла. — отвечаю я и моя улыбка становится живой, заинтересованной. — Знаю, наслушалась, — машет она рукой, садясь на свободное место рядом со Скайлер, но её глаза не отпускают меня. — Мадрид, вино, весь этот гламурный цирк. А сама-то выглядишь так, будто готова не бокалами чокать, а по головам пройтись. Уважаю. Я смеюсь. Искренне. — Иногда и то, и другое совмещаю. — Идеальная девушка. — заключает Дэйзи и выхватывает у Эшера из рук его коктейль, чтобы сделать глоток. Тот только вздыхает, но не протестует. Разговор снова оживляется с новыми силами. Дэйзи вносит в него дерзкую, чуть циничную долю. Она рассказывает какую-то дикую историю про фотосессию на крыше заброшенного отеля, которая чуть не закончилась визитом полиции. Все смеются. Я ловлю себя на том, что смотрю на неё с тем же любопытством, с каким она смотрит на меня. Через некоторое время Дэйзи ловит мой взгляд и делает едва заметное движение головой в сторону кормы, где палуба уходит в более тёмную, тихую зону. Приглашение. Я киваю. Мы встаём почти одновременно. — Пойдём, покажу тебе, откуда здесь самый классный вид на звёзды. — говорит она вслух, для всех. Но её взгляд говорит мне: «Пойдём, поболтаем без этих павлинов». — С удовольствием. — отвечаю я. Я чувствую на себе взгляд Рэйфа. Тяжёлый, вопрошающий. Мы с Дэйзи уходим к самому краю верхней палубы, где только тёмная вода да небо, усыпанное бриллиантами. Здесь пахнет морем и ветром. Дэйзи прислоняется к перилам, достаёт из крошечной сумочки-кошелька пачку тонких розовых сигарет. Она выглядывают хрупкими, как стебли тропических цветов. — Будешь? — её карие глаза в полумраке кажутся бездонными. Я никогда не курила регулярно. В Мадриде это считалось вульгарным. Но сейчас, под этим небом, с этой девушкой, это кажется единственно правильным жестом. — Давай. — говорю я. Она ловко стряхивает две сигареты, зажимает обе в губах, чиркает зажигалкой с изображением дракона и подносит огонь. Потом протягивает одну мне. Фильтр пахнет клубникой и чем-то горьким. Я делаю первую, осторожную затяжку. Дым обжигает горло, но затем дарит лёгкое, приятное головокружение, смешиваясь с шампанским. Мы молчим минуту, наблюдая, как далёкие огни другого берега мерцают, как рассыпанные бусины. — Ты не похожа на них, — наконец говорит Дэйзи, выпуская колечко дыма. — У тебя в глазах не тупое самодовольство. — Спасибо, — говорю я и это не пустая вежливость. — Ты тоже. Ты здесь живёшь? — Живу в Портовом городе, на материке. Это в часе езды на катере. Сюда приплываю, когда становится невмоготу или когда случается что-то интересное. Вроде тебя, — она усмехается. — Мои предки заработали достаточно, чтобы я могла тусоваться с теми, кто награбил себе бабло. — Чем занимаются твои родители? — спрашиваю я, делая ещё одну затяжку. Сигарета на удивление приятная. — Они владеют «Афродитой». Рестораном. Я замираю. Так вот оно что. Это ресторан, где мы вчера обедали с семьёй Рэйфа. — Серьёзно? — Да, семейный бизнес. Папа управляет, а мама ему помогает. Они выбились из ничего, с нуля. Теперь это место, где все эти важные шишки заключают свои сделки. Иронично, да? Я тут тусуюсь с детьми тех, кто арендует у моих родителей столик на вечер. В её голосе нет злобы. Есть спокойная, даже насмешливая констатация факта. Мне это безумно нравится. — Это круто, — говорю я искренне. — Быть не частью системы, а поставщиком услуг для неё. Это даёт уникальную точку обзора. — О, ещё как, — её глаза блестят. — Я знаю про всех них такие истории, ты даже представить не можешь. Особенно про нашего дорогого Рэйфа. — она кивает в сторону, где осталась компания. Меня что-то раздирает внутри. Любопытство? Ревность? Нет, скорее азарт охотника за информацией. — И? — осторожно подталкиваю я. — И ничего, — она улыбается, понимая мой интерес. — Может, потом расскажу. Если, конечно, тебя не съест этот Рэйф со всеми его тараканами. А они у него, поверь, не маленькие. Мы смотрим друг на друга и между нами проскакивает искра настоящего, быстрого взаимопонимания. Она — возможный союзник в этом странном новом мире. И, возможно, друг. — Думаешь, съест? — спрашиваю я, туша сигарету о перила. — Не знаю, — пожимает плечами Дэйзи, её розовые пряди колышет ветер. — Но посмотреть на то, как вы будете пытаться съесть друг друга — это будет лучшее шоу на острове за последние годы. Мы обе смеёмся. Звук нашего смеха растворяется в шуме океана. Я смотрю на эту яркую, свободную девушку и чувствую, что эта ночь подарила мне не только признание этих людей, но и человека, с которым хочется быть просто собой.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Возвращение к ребятам после тишины с Дэйзи — это как нырнуть обратно в кипящий котёл, но теперь у меня есть союзник. Дэйзи вплетает меня в круговорот беседы с лёгкостью фокусника, её смех и острые замечания рассекают любую напряжённость. Я смеюсь вместе со всеми, пью шампанское и чувствую, как лёгкое опьянение превращает мир в более мягкий, чуть размытый кадр. Но мой внутренний радар, острый и холодный даже сквозь алкоголь, неотрывно следит за одной точкой. За Рэйфом. Он сидит на том же месте, но его расслабленность теперь кажется тяжёлой, как свинец. Виски следует за виски, потом появляется пиво, которое он осушает длинными, жадными глотками. Его красота под воздействием алкоголя не размывается, а заостряется, становится опаснее. Высокие скулы кажутся ещё резче, а губы, сжатые в тонкую линию — ещё чувственнее. Но его глаза сейчас напоминают не лагуну, а лёд на поверхности глубокого, тёмного озера, под которым бурлит что-то невидимое и холодное. Когда Дэйзи с диким воплем: «Хватит сидеть как истуканы!» выдёргивает меня танцевать, я позволяю увлечь себя. Музыка сменилась на что-то с плотным, чувственным битом. Мы танцуем для себя, зеркаля движения друг друга, соревнуясь в дерзости и пластике. Я чувствую, как ткань платья скользит по коже, как вырезы на бёдрах открываются с каждым движением. Чувствую себя свободной, могущественной, живой. И я чувствую его взгляд. Тяжёлый, медленный, лишённый теперь даже намёка на игру, скользит по изгибу моей шеи, по линии плеча, упрямо задерживается на движении бёдер. В этом взгляде есть голод. Мрачный, сосредоточенный, почти звериный голод. Я ловлю этот взгляд на долю секунды, и наше зрительное столкновение заставляет мурашки побежать по спине. Когда мы, запыхавшиеся и смеющиеся, возвращаемся, я вижу, как Рэйф отставляет пустой стакан. Он наклоняется, его мощные пальцы обхватывают горлышко бутылки с пивом, и он встаёт. Его походка всё ещё уверенна, но в ней появилась та зловещая, сконцентрированная плавность пьяного человека, который изо всех сил старается этого не показать. Он проходит мимо нас, не глядя ни на кого, и скрывается в дверях, ведущих в рубку. Тихий ропот и смешки за его спиной мгновенно затихают. Я вижу, как Топпер обменивается взглядом с Келси. В глазах Топпера знакомая, усталая тревога. — Почему он ушёл? — спрашиваю я тихо, опускаясь рядом с Топпером. Топпер вздыхает, отпивая пиво. — Так бывает, когда напьётся. Особенно если... — он замолкает, подбирая слова. — Особенно если внутри накипело. Ему нужно побыть одному, наверху. Он кивает в сторону рубки. Наверху, значит, на крыше капитанского мостика. Меня пронзает острое, безрассудное любопытство. — Я отлучусь на минутку. — говорю я, вставая. Топпер хватает меня за запястье. Его пальцы тёплые, сильные. — Карла, не надо. Он сейчас не в форме. Может нагрубить. Сильно. — Знаю, — говорю я и моя улыбка, должно быть, выглядит такой же вымученной, как и его забота. — Но мне интересно. Я не из тех, кого пугает грубость. Я освобождаю руку и иду к тёмной двери. За спиной слышу вздох Топпера и голос Дэйзи. Внутри рубки полумрак, пахнет дорогой кожей и полированным деревом. Лунный свет, проникающий через огромные стёкла, выхватывает блестящие штурвалы, панели приборов. Видно открытый люк в потолке, из которого тянет свежим ветром и пахнет океаном. Я слышу, как где-то там, над головой, позвякивает бутылка о металл. Я подхожу к лестнице и поднимаюсь на несколько ступеней. Голова появляется в проёме. Ночь здесь, на самой верхушке яхты, обрушивается на меня во всей своей необъятной тишине. И сидит Рэйф. Силуэт его широких плеч и склонённой головы чётко вырисовывается на фоне россыпи звёзд, таких ярких и близких, что кажется, можно протянуть руку и оцарапать ладонь о Млечный Путь. — Можно? — спрашиваю я и мой голос звучит громче, чем я ожидала. Он не оборачивается. Просто раздаётся хриплый, безразличный голос: — Валяй. Я забираюсь наверх. Металлическая палуба под ногами холодная. Я сажусь рядом, но не вплотную. Оставляю дистанцию в полметра — дистанцию уважения к хищнику в плохом настроении. Он не смотрит на меня. Он смотрит в ту черноту, где сливаются в одно море и небо. В руке у него бутылка пива. Я замечаю, как его пальцы сжимают её слишком сильно, как будто он хочет раздавить стекло. Пить пиво после виски... Это не для удовольствия. Это чтобы добить себя, чтобы стереть границы окончательно. Мы молчим. Тишина тяжёлая, насыщенная всем, что он не говорит. Пахнет морем, его кожей, пивом и чем-то горьким — может, отчаянием, которое исходит от него почти физически. — Красиво здесь, — начинаю я осторожно, глядя на звёзды. — Кажется, можно до них дотянуться. — И что ты с ними сделаешь, когда дотянешься? — его голос груб, лишён интонаций. — Нацепишь на шею, как очередное ожерелье? Будешь хвастаться? Я не реагирую на колкость. — Может, просто посмотрю. Иногда достаточно просто видеть что-то красивое, чтобы помнить, что мир больше, чем эта яхта и этот остров. Он наконец поворачивает голову. Его лицо в лунном свете кажется высеченным из бледного мрамора. В его глазах отражаются далёкие огни. — О, философия. Только приехала и уже учит меня смотреть на звёзды. Его сарказм ядовит, предназначен ранить. Я принимаю удар, не моргнув. — Я никого не учу. Я констатирую факт. Ты сидишь здесь один, потому что внизу слишком много людей. И слишком много шума в твоей голове. Он фыркает, откидывается назад, закидывает голову и делает огромный глоток пива. Его кадык резко двигается вверх-вниз. — Угадала, детка. Ты такая умная. Может, ещё угадаешь, о чём я думаю? — его голос становится гнусным, нарочито пошлым. — Держу пари, ты думаешь, что это что-то глубокое. Про отца, про долг, про ебучую жизнь. А я думаю о том, как твоё нижнее бельё выглядит на тебе под лунным светом. И о том, как бы оно смотрелось скомканным на полу моей спальни. Слова падают, как камни. Грубо, грязно, намеренно оскорбительно. Он пытается оттолкнуть меня, превратить в объект, свести всё к простому животному влечению, которое он понимает и которым может управлять. Меня от его слов бросает в жар, но не от стыда, а от ярости. И от какого-то тёмного, запретного возбуждения, что он может быть настолько прямолинеен в своей испорченности. — Как оригинально, Рэйф, — говорю я. — Переход от звёзд к постели за две реплики. Даже для тебя это рекорд. У тебя что, в голове только один сценарий? — А он самый надёжный, — он поворачивается ко мне и теперь его лицо совсем близко. От него сильно пахнет алкоголем, но его сознание, пусть и затуманенное, бдит. — Не требует разговоров по душам. Только действие. И всем хорошо. — Всем? — переспрашиваю я, поднимая бровь. — Или только тебе, потому что это не требует от тебя ничего, кроме физических усилий? Он замолкает. Его глаза сужаются. Я задела живое. Задела ту самую рану — нежелание прилагать усилия, боязнь уязвимости. — Ты много о себе возомнила за один вечер, Маркиза, — шипит он. — Думаешь, раз Топпер на тебя смотрит, а Дэйзи приняла в свой цирк уродов, то ты уже что-то значишь? Ты здесь гостья. Красивая, дорогая, но гостья. Я игнорирую его попытку сменить тему. Я не отступлю. — А что насчёт твоего отца, Рэйф? — спрашиваю я тихо, но чётко. — Он тоже считает тебя гостем в своей жизни? Или ты для него что-то другое? Что-то, что нужно ломать и переделывать, пока оно не начнёт приносить пользу? Воздух вокруг нас застывает. Ветер внезапно стихает, будто затаив дыхание. Лицо парня меняется. Исчезает пошлая усмешка, пропадает даже гнев. Остаётся только пустота. Холодная, бездонная пустота, из которой вдруг вырывается такая концентрация боли и ярости, что у меня перехватывает дыхание. Он двигается так быстро, что я не успеваю среагировать. Его рука, сильная и горячая, впивается мне в подбородок. Пальцы сжимают его с такой силой, что становится больно. Он принудительно поворачивает моё лицо к себе. Наши глаза встречаются на расстоянии в сантиметр. Его зрачки расширены, в них плавает безумие, боль и абсолютная, всепоглощающая закрытость. — Что ты пытаешься вынюхать, Карла? — его шёпот хриплый, обжигающий. — Хочешь познакомиться поближе? Я покажу тебе, как это сделать. Его лицо приближается. Его дыхание, пропитанное алкоголем и горечью, смешивается с моим. Его губы, такие чёткие и соблазнительные, сейчас искажены оскалом боли. Он хочет поцеловать меня, заткнуть. Запечатать мои вопросы своим ртом, превратить этот опасный разговор в примитивный, понятный ему акт обладания. И чёрт возьми... во мне что-то отзывается. Волна дикого, иррационального влечения, горячая и липкая, поднимается от самого низа живота. Его сила, его абсолютная, не прикрытая ничем испорченность — это магнит. Я чувствую, как моё собственное дыхание сбивается, как губы сами собой приоткрываются в предвкушении этого грубого, унизительного, пьяного поцелуя. Я хочу знать, каков он на вкус — этот яд. Хочу увидеть, что будет, если позволить ему это. Но сильнее этого желания — холодная, стальная нить моего расчёта. Если я позволю ему, если поддамся этому животному порыву, я проиграю. Я стану для него ещё одной девчонкой, которую можно заткнуть поцелуем. Ещё одной игрушкой, которую он взял, потому что мог. Я потеряю весь тот авторитет, который заработала. И пока его губы уже почти касаются моих, пока его ресницы, такие длинные, отбрасывают тени на скулы, я не отстраняюсь, но и не двигаюсь навстречу. Я замираю. Моё тело под его рукой становится твёрдым, неподатливым, как камень. Мой взгляд, который он держит в плену, не смягчается. В нём нет страха, нет согласия. Только вызов. И вопрос: «И это всё? Это твой лучший ответ?» Он чувствует это. Его губы останавливаются в миллиметре от моих. Он видит в моих глазах не покорность, а холодное, оценивающее наблюдение. На секунду в его глазах мелькает что-то, похожее на растерянность. На осознание, что его обычное оружие не сработало. Затем его хватка на моём подбородке ослабевает. Он отводит руку, как будто обжёгся, и отстраняется. Его лицо снова превращается в маску, но теперь в ней есть трещина. — Вали отсюда, — говорит он, отворачиваясь и снова поднося бутылку к губам. — Играй со своими новыми друзьями внизу. Ты получила то, зачем пришла? Увидела пьяного ублюдка в его естественной среде? Теперь можешь идти и жалеть меня. Или восхищаться. Мне плевать. Я медленно приподнимаюсь. Колени слегка дрожат от адреналина. От этой странной, изматывающей близости с его демонами. — Я никого не жалею, Рэйф, — говорю я тихо, глядя на его спину. — И восхищаться здесь пока нечем. И я спускаюсь вниз, оставляя его одного под звёздами, с его бутылкой, его болью и тем знанием, что я прошла первое испытание огнём и не сгорела. Я лишь обожгла пальцы. И теперь мне ещё больше хочется разгадать тайну этого тёмного, разбитого, невыносимо притягательного парня, но с другой стороны баррикады, с холодной головой и острым умом. Ясно одно: его поцелуй может быть началом конца. А мне нужен другой конец. Или, может быть, совсем другое начало. Спускаясь по узкой лестнице обратно в рубку, я чувствую, как металл ступеней отдаёт холодом. Этот холод остужает ту странную, лихорадочную дрожь, что осталась в жилах после разговора на крыше. Мои губы, до которых он не дотронулся, всё ещё горят от близости его дыхания. В горле стоит ком — смесь ярости и чего-то похожего на горькую жалость, которую я тут же глотаю, зажимая челюсти. Жалеть его нельзя. В рубке царит полумрак и пустота. Пульсирующий гул вечеринки теперь доносится снизу, словно яхта — это живое существо, и мы находимся в её тихом, прохладном сердце. И тут я вижу её. Дэйзи. Она сидит на диване, в её тонких пальцах крошечная рюмка. Она смотрит на меня своими подведёнными, всевидящими карими глазами и, не меняя позы, опрокидывает рюмку в горло одним точным движением. — Ну что, как успехи на фронте психологической войны? — её голос звучит хрипло, но в нём слышна искренняя заинтересованность. — Прогресс... неоднозначный, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Установлено, что объект предпочитает обороняться при помощи сарказма, пошлости и попыток физической эскалации. Оборона прорвана, но цитадель не пала. Дэйзи фыркает и ставит рюмку на стол. — Звучит как отчёт спецназа. А по-человечески? — Он пьян, зол и пытается всех оттолкнуть, чтобы самому не получить по зубам. — подвожу я итог, и это самая честная формулировка за весь вечер. — Классика. — вздыхает Дэйзи. — Почему ты здесь одна? Где наша весёлая компания? — Ребята спустились на нижнюю палубу, к остальным, — она делает широкий жест рукой. — А я решила подождать тебя. Интуиция подсказывала, что тебе понадобится исповедь после встречи с Его Тёмным Высочеством. Наш Принц Акул совсем загрустил в своём ледяном замке? Я моргаю. Словосочетание режет слух, такое точное и странное. — Принц... Акул? — переспрашиваю я, прочищая горло. Это прозвище? Официальный титул? Оно идеально ложится на него — хищное, одинокое, правящее. Дэйзи смотрит на меня с удивлением, затем её лицо озаряет понимающая ухмылка. — О, так ты ещё не в курсе местной таксономии? Детка, ты на Внешних Отмелях. Здесь всё просто, как удар дубиной по голове. — она пересаживается, поворачиваясь ко мне лицом, её движения плавные, как у хищной кошки. — Смотри. Остров делится на касты. В самом низу — Живцы. На вершине пищевой цепи — Акулы. Это мы. Дети тех, чьи родители построили здесь первые виллы, купили первые яхты, открыли первые счета в местном банке. Деньги, власть, связи. Золотая молодёжь в самом прямом, циничном смысле. Тусовки на яхтах, вечеринки в закрытых клубах, все друг друга знают, все друг друга ненавидят или используют. Рэйф — официальный принц этой стаи. Потому что его отец, Уорд — самая большая акула в этих водах. Он застройщик, он создаёт этот остров. Поэтому его сын — принц. По праву рождения и по праву... ну, посмотри на него. Он выглядит как король, даже когда пьяный и злой. Она делает паузу, давая мне переварить. Всё встаёт на свои места. Не просто богатые ребята. Иерархия, система, клан. — А кто тогда Живцы? — спрашиваю я. Дэйзи усмехнулась. — Это все остальные. Кто живёт на отшибе, в старой части острова. Чьи родители работают на наших родителей. Рыбаки, официанты, спасатели, ремесленники. Для Акул они фон, обслуживающий персонал, иногда развлечение. Конфликт вечный, глупый и местами очень грязный. Акулы смотрят на Живцов свысока, Живцы ненавидят Акул за их наглость и безнаказанность. Классовая война в миниатюре, только вместо заводов — яхты, а вместо пролетариата — сёрферы в поношенных шортах. Она смотрит на меня, оценивая реакцию. — Если хочешь узнать о них побольше, спроси у Сары. Она тусуется с ними постоянно. — Сара? — имя звучит для меня впервые. Кто-то из этой компании? Подруга Дэйзи? — Сестра Рэйфа. — произносит Дэйзи, и её слова падают с весом гири. У меня перехватывает дыхание. Сестра. У этого замкнутого, яростного, одинокого хищника есть сестра. Кто-то, кто вырос с ним в одном доме под одной властью Уорда. Моё воображение мгновенно рисует образ: девушка, такая же холодная и прекрасная, с его глазами и высокомерной ухмылкой. Но Дэйзи говорит, что она тусуется с Живцами. Значит, не такая. Совсем не такая. — Я не знала, что у него есть сестра. — выдыхаю я. Мысли скачут: почему он ни разу не упомянул? Почему её не было в ресторане? Почему её нет здесь? — Сара — отдельная история, — говорит Дэйзи, и в её голосе звучит неподдельное уважение. — Она реально крутая. Не в этом показном, надутом смысле, а по-настоящему. У неё свой путь. Она из семьи Акул, но её душа у Живцов. Она их защищает, дружит с ними, влюбилась в одного из них. Рэйф с ней воюет, отец, наверное, рвёт и мечет. Но Сара не та, кого можно сломать. Тебе нужно с ней познакомиться. Вы найдёте общий язык. Вы обе... не вписываетесь. От этой характеристики мне становится и тепло, и тревожно. «Не вписываюсь». Да, это так. Но и Сара... сестра Рэйфа, которая пошла против системы. Это меняет всё. Это значит, что в их семье есть ещё одна сила. И, возможно, союзник. — А ты? — спрашиваю я, пристально глядя на Дэйзи. — Ты проводишь время с Живцами? Дэйзи улыбается, и её улыбка становится мягче, настоящей. — Да. Среди них много классных ребят. Они не одержимы деньгами и статусом. Более настоящие. Особенно Барт, — её голос слегка теплеет на этом имени. — Он работает спасателем на главном пляже. Настоящий герой в дурацких красных шортах. Однажды я полезла на слишком большую волну в шторм, меня накрыло и потащило ко дну. Я думала, что всё. А он выловил меня, как какого-то глупого котёнка. Откачал, отругал, напоил чаем. С тех пор мы дружим. И я дружу со многими из них. Они не смотрят на меня как на «дочку владельца ресторана для богатых». Они видят просто Дэйзи, нахальную и смешную. Я слушаю, и во мне растёт понимание. Дэйзи, как и Сара, стоит между мирами, потому что так хочет, а не потому что вынуждена. И она счастлива в этой роли. — Поэтому Рэйф тебя недолюбливает? — задаю я очевидный вопрос. Дэйзи взрывается коротким, хриплым смехом. — Угадала! Принц Акул с Живцами не дружит, только цапается постоянно. Считает их грязными, недостойными. А меня — предательницей касты. Хотя, — она пожимает плечами, — Я думаю, ему просто не нравится, что кто-то может быть счастлив без его одобрения и вне его иерархии. Это бьёт по его представлению о мире, где он на вершине. Она встаёт и протягивает мне руку. — Ладно, хватит уроков социологии. Пойдём вниз, к людям. И к выпивке. Надо же показать всем, что ты не растворилась в ночи после встречи с Принцем. Я беру её руку. Её пальцы тёплые и цепкие. — А Рэйф? — невольно спрашиваю я, бросая взгляд на люк. Дэйзи следует за моим взглядом, и её выражение лица становится одновременно предостерегающим и азартным. — Не переживай. Он обязательно спустится и устроит представление. Этот парень безумный и психованный в самом буквальном смысле, любит устраивать треш. Особенно когда ему больно или когда он чувствует, что контроль ускользает. И, судя по твоему лицу, ты только что здорово пошатнула его контроль. Так что готовься, шоу будет жарким. Она тянет меня за собой к трапу, ведущему вниз, в гул музыки и смеха. Я делаю последний взгляд на люк. Там сидит он, Принц Акул, раненый, пьяный и опасный. И Дэйзи права. Он не останется там навсегда. Он спустится. Со всей своей яростью, болью и этой непереносимой, магнитной силой, которая уже начинает пугать меня не потому, что я боюсь его, а потому, что боюсь своего собственного влечения к этому огню. Мы спускаемся в эпицентр вечеринки, и я понимаю, что ночь только начинается. И что самое интересное, самое страшное и самое настоящее ещё впереди. И его имя — Рэйф Кэмерон.