Порочная игра

Утро наступает неожиданно, хотя, казалось бы, после всего, что было выпито минувшей ночью, оно должно было подкрадываться медленно, нехотя, давая время подготовиться к его беспощадной яркости. Но островное солнце не знает жалости, оно врывается в мою спальню сквозь неплотно задёрнутые шторы, как бесцеремонный гость, который считает, что раз уже взошло, то имеет полное право будить всех вокруг. Я переворачиваюсь на другой бок, прячу лицо в подушку, пахнущую лавандой, но солнце настойчиво пробивается даже сквозь закрытые глаза, рисуя на внутренней стороне век золотисто-алые узоры. Голова, вопреки всем ожиданиям, не раскалывается. Алехандро, видимо, знает какой-то секрет — его текила, при всей своей коварной силе, оставляет после себя не разрушения, а лишь лёгкую, почти приятную туманность, как будто мысли завёрнуты в тончайший слой ваты. Я сажусь на кровати, и мир на мгновение покачивается, словно напоминая о вчерашних танцах. Солнечный свет заливает комнату, превращая пылинки в воздухе в крошечные золотые созвездия, и я чувствую, как на губах сама собой расцветает улыбка. Воспоминания о прошедшем вечере всё ещё пульсируют где-то под кожей: смех Дэйзи, звон рюмок, испанская музыка, наши тени, мечущиеся по стенам бара в танце. Я спускаюсь вниз. Дом встречает меня той особенной, наполненной тишиной, которая бывает только когда родителей нет. Отец оставил записку на кухонном столе, и на ней всего несколько строк, написанных его твёрдым, размашистым почерком: «Мы с мамой уехали на виноградники. Вернёмся поздно вечером. Завтрак в холодильнике. Не скучай». В Мадриде он никогда не оставлял записок. Там были экономки, расписания, графики встреч, но не было этого — простого, человеческого «не скучай». Остров меняет его. Я наливаю себе апельсиновый сок из высокого стеклянного кувшина, который наша экономка оставила в холодильнике, и устраиваюсь на диване в гостиной. Телефон уже в руке, и я открываю чат с Дэйзи.

Я:

Жива? Или текила Алехандро всё-таки забрала тебя в свой мексиканский ад?

Ответ приходит почти мгновенно. Дэйзи, судя по скорости реакции, либо вообще не спала, либо проснулась задолго до меня и уже успела выпить литр кофе. Дэйзи: Жива. Почти. Голова гудит, как после рок-концерта, но я держусь. Сейчас уже дома, валяюсь в постели с кружкой зелёного чая и проклинаю всё на свете. Но знаешь что? Оно того стоило. Абсолютно. Я бы повторила каждую секунду этого вечера. Я улыбаюсь, отпивая сок. Холодная жидкость течёт по горлу, прогоняя остатки утренней сонливости.

Я:

Рада это слышать. Родители уехали на целый день, так что я здесь одна в полном распоряжении. Рассказывай всё. Как прошла ночь? Я хочу подробности. Желательно такие, от которых краснеют даже статуи.

Дэйзи: Ты же знаешь, я не умею держать такие вещи в себе. Сейчас, дай только чай допью и соберу мысли в кучу. Через двадцать минут телефон снова вибрирует. Дэйзи: Короче. Когда мы уехали от бара, Чейз сначала молчал, просто вёл машину и иногда бросал на меня эти свои взгляды, от которых у меня внутри всё переворачивается. Знаешь, такие, долгие, изучающие, будто он пытается запомнить каждую чёрточку моего лица. Мы приехали к нему домой, сели на диван, и он взял мою руку. И я поняла, что всё, что мы не говорили друг другу — оно всё здесь, в этом прикосновении.

Я:

И? Не томи, Дэйзи. Что дальше?

Дэйзи: Мы разговаривали. Часами, Карла. Он рассказывал о себе — не ту версию, которую он показывает всем, а настоящую. Про Мэдисон он сказал, что она для него как дорогой костюм, который идеально сидит, но в котором невозможно дышать. Что он с ней только потому, что так правильно и ожидаемо. А я для него — глоток воздуха. Что-то настоящее в мире, где всё фальшивое. Я перечитываю её сообщение, и что-то внутри меня сжимается. Я тоже когда-то была с Поло, потому что это было «правильно». И я тоже знаю, каково это — задыхаться в идеально сидящем костюме.

Я:

Он поцеловал тебя?

Дэйзи: Сначала он просто смотрел на меня. В его глазах была такая борьба, такое внутреннее сражение, что я почти физически чувствовала его напряжение. А потом он сказал: «Я больше не могу притворяться». И поцеловал. И это было не так, как я представляла. Лучше. Мы целовались всю ночь, разговаривали, смеялись, снова целовались. Он не пытался затащить меня в постель — хотя, поверь, искушение было огромным с обеих сторон. Я чувствую, как на моих губах расцветает улыбка — широкая, искренняя, та, что появляется, когда слышишь хорошие новости от человека, который стал тебе дорог за удивительно короткий срок.

Я:

Дэйзи, я так за тебя рада. Серьёзно. Ты заслуживаешь именно этого — кого-то, кто готов бороться за тебя.

Дэйзи: Спасибо, Маркиза. Твои слова много значат. Он сказал, что поговорит с Мэдисон. Не знаю, когда именно. Не знаю, хватит ли у него смелости. Но после этой ночи я верю, что у нас есть шанс. И это, чёрт возьми, самое прекрасное чувство на свете. Мы переписываемся ещё некоторое время — о пустяках, о планах, о том, как она сейчас медленно восстанавливается после текилы и целой ночи без сна. Её счастье, и эта трепетная, только что родившаяся вера в лучшее — всё это просачивается сквозь строки её сообщений, и я чувствую, как что-то внутри меня откликается. Что-то, что я сама давно похоронила под слоями холода, расчёта и самозащиты. Может быть, в этом мире, полном игр и масок, всё-таки есть место для настоящего? Может быть, не все мужчины — хищники, которые только берут, ничего не давая взамен? Может быть, где-то там, за горизонтом, существует кто-то, кто будет целовать меня всю ночь просто потому, что не может оторваться, а не потому, что хочет поставить очередную галочку в списке побед? Я встряхиваю головой, прогоняя эти мысли. Не сейчас. Сейчас не время для сантиментов. Я открываю чат с Топпером и быстро набираю короткое сообщение с просьбой скинуть адрес. Он отвечает почти мгновенно — судя по тому, как быстро приходят сообщения, он тоже уже проснулся и, вероятно, занят подготовкой к вечеру. Адрес приходит вместе с коротким: «Жду, Маркиза. Будет круто». Я сохраняю его в навигатор и откладываю телефон.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

День тянется медленно, как нагретый солнцем мёд, стекающий по стенкам банки. Я провожу его в каком-то странном, подвешенном состоянии — между остатками вчерашнего опьянения и предвкушением сегодняшнего вечера. Читаю книгу, но строки расплываются перед глазами, и я ловлю себя на том, что перечитываю одну и ту же страницу по три раза, так и не понимая, о чём она. Плаваю в бассейне, но даже прохладная вода не остужает того странного, электрического напряжения, которое пульсирует где-то под кожей. Захожу в соцсети, но ничего не публикую — просто смотрю, как чужое веселье мелькает на экране. Ближе к вечеру, когда солнце начинает клониться к горизонту, окрашивая небо в оттенки расплавленного золота, розового кварца и бледного сапфира, я поднимаюсь в свою комнату и начинаю собираться. Гардеробная встречает меня прохладой и запахом дорогой ткани. Я провожу пальцами по рядам вещей, и каждое прикосновение отдаётся в кончиках пальцев лёгкой, щекочущей вибрацией. Сегодня мне нужно что-то особенное. Что-то, что будет одновременно дерзким и элегантным, вызывающим и недоступным. Купальник я нахожу почти сразу. Он висит в дальнем углу, как спрятанное сокровище, которое ждало своего часа. Это бикини — два треугольных лоскутка ткани цвета расплавленного серебра, с тонкими, почти невидимыми бретелями, и плавки с высокой посадкой, которые подчёркивают изгиб бёдер и визуально удлиняют ноги, делая их бесконечными. Ткань мерцает в свете лампы, переливаясь оттенками лунного света, жидкой ртути и предрассветного тумана. Я надеваю его перед большим зеркалом, и моё отражение заставляет меня замереть. Купальник сидит идеально — облегает каждую линию, как вторая кожа, созданная не для того, чтобы скрывать, а для того, чтобы подчёркивать. Поверх я натягиваю платье — обтягивающее, цвета слоновой кости, из тончайшего трикотажа, который облегает фигуру, как перчатка, но при этом не стесняет движений. Главная деталь — длинная молния спереди, которая начинается от самого подола и уходит вверх, заканчиваясь как раз там, где ткань встречается с ключицами. Одно движение, и платье распахнётся, открывая серебряный купальник, заставляя воздух вокруг замереть. Я оставляю молнию застёгнутой, разумеется. В конце концов, я не из тех, кто раскрывает карты в первом же раунде. Макияж я делаю ярче обычного, потому что сегодня не время для полутонов. Тени с голографическим эффектом, переливающиеся оттенками серебра, золота и лунного сияния, ложатся на веки, делая взгляд глубоким, почти неземным. Стрелки — острые, как клинки, уходящие к вискам, удлиняющие глаза до опасной, кошачьей выразительности. А в уголках глаз, у самых висков, я аккуратно, пинцетом, приклеиваю крошечные серебряные стразы — три штуки с каждой стороны, как рассыпанные звёзды и осколки разбитого зеркала, в котором отражается свет. Ресницы — длинные, густые, которые подчёркивают, а не прячут. Скулы я выделяю мягким контурингом, добавляя каплю хайлайтера туда, где свет должен скользить и задерживаться. Губы я крашу помадой цвета спелой вишни — той самой, что была на мне вчера, когда я сидела в баре с Дэйзи и чувствовала себя свободной. Волосы я оставляю распущенными — длинные, светлые, они падают на плечи тяжёлой, блестящей волной, и каждое движение головы заставляет их переливаться, ловить свет, играть с тенями. Я спускаюсь по лестнице, каблуки выбивают по мраморным ступеням чёткий, уверенный ритм — сердцебиение самой ночи, которая вот-вот начнётся. Водитель уже ждёт у машины, и открывает дверь, как только я появляюсь на пороге. Мы едем через остров, и мир за окном постепенно погружается в сумерки. Небо из золотого становится тёмно-синим, а потом — почти чёрным, и на этой черноте одна за другой проступают звёзды, рассыпанные по чёрному бархату, как обещания, которые ночь даёт тем, кто не боится в неё войти.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Дом Топпера встречает нас светом, музыкой и шумом голосов ещё до того, как машина останавливается у ворот. Я вижу огни гирлянд, слышу басы, пульсирующие где-то в глубине двора, и смех — громкий, раскованный и пьяный. Вечеринка уже в разгаре, и я на мгновение чувствую тот знакомый, холодный укол волнения где-то под рёбрами. Я выхожу из машины, и вечерний воздух окутывает меня — тёплый, влажный, пахнущий хлоркой из бассейна, дорогим алкоголем, духами и тем особым, неуловимым ароматом, который бывает только на таких мероприятиях, где собираются молодые, красивые и богатые. Топпер выходит мне навстречу, его лицо озаряется широкой, открытой улыбкой — той самой, которая всегда располагает и обезоруживает. Он одет в светлые шорты и лёгкую льняную рубашку, расстёгнутую на две пуговицы, открывающую загорелую грудь. Его волосы, выгоревшие на солнце до оттенка спелой пшеницы, небрежно падают на лоб. — Карла! — восклицает он, приближаясь, и его голос звучит искренне радостно. — Ты пришла! Я думал, ты решишь, что мы тут слишком шумные для твоего мадридского вкуса. — Я не из тех, кто передумывает. — отвечаю я. Мой голос звучит ровно, но в нём есть тепло. Тепло, которое я позволяю себе только с теми, кого считаю... друзьями? Да, наверное, это слово подходит. Странно, как быстро это произошло. Он окидывает меня взглядом — не оценивающим, а скорее восхищённым, как смотрят на произведение искусства, которое понимаешь не до конца, но которое завораживает. — Ты выглядишь... нет, слово «потрясающе» не подходит, оно слишком слабое. Ты выглядишь так, будто все остальные здесь просто декорации, а ты — главная героиня, ради которой всё это затеяли. — Ты умеешь говорить комплименты, Торнтон, — я улыбаюсь уголком губ. — Почти так же хорошо, как сёрфить. — О, сёрфинг — это моя единственная настоящая страсть, — он смеётся и протягивает мне руку. — Пойдём, я проведу тебя. Тут уже почти все собрались. Я сделаю тебе коктейль. Я беру его под руку, и мы проходим через увитую гирляндами арку во внутренний двор. Двор Топпера — это целый мир, заключённый в четырёх стенах из зелени, пальм и цветущих бугенвиллей, чьи пурпурные гроздья свисают с каменных оград, как шёлковые шарфы. Центральное место занимает огромный бассейн — вода в нём подсвечена изнутри мягким, аквамариновым сиянием, и блики играют на поверхности, создавая иллюзию, что в бассейне плавают не люди, а какие-то диковинные, светящиеся существа из другого мира. Вокруг расставлены шезлонги с белыми подушками, на которых раскинулись гости, низкие столики со стеклянными столешницами, уставленными бутылками, бокалами и тарелками с закусками, и огромные горшки с тропическими растениями, которые покачивают своими широкими листьями в такт музыке. Музыка — что-то ритмичное, с плотным басом, который, кажется, проникает не в уши, а прямо в грудную клетку, заставляя сердце биться в унисон. Гирлянды, развешанные над бассейном, горят тёплым, янтарным светом, и их отражения дрожат в воде, как рассыпанные монеты. Воздух пропитан запахами — кокосовое масло для загара, дым от сигарет, сладкий, тропический аромат каких-то цветов, названия которых я не знаю, и вездесущий запах алкоголя, который смешивается с человеческим теплом, создавая ту самую, неповторимую атмосферу вечеринки, где всё возможно и ничто не предсказуемо. Я чувствую на себе взгляды. Они обрушиваются на меня, как только я переступаю порог. Здесь все, кого я уже знаю по прошлым встречам: Скайлер машет мне рукой с другого конца бассейна, сидя в шезлонге с бокалом шампанского, её рыжие волосы горят в свете гирлянд, как пламя. Келси кивает с ленивой, понимающей усмешкой, стоя у барной стойки с бутылкой пива. Гриффин, огромный и добродушный, что-то жуёт и приветственно поднимает руку. Чейз стоит у края бассейна и смотрит в телефон — вероятно, переписывается с Дэйзи, и при этой мысли я улыбаюсь. Мэдисон сидит на диване под навесом, скрестив свои идеальные ноги, и её взгляд, устремлённый на меня, полон того самого ледяного холода, который я так хорошо знаю. Она не рада меня видеть. Что ж, это взаимно. Топпер ведёт меня к импровизированному бару — длинному столу, уставленному бутылками всех мастей и цветов, и начинает колдовать над бокалами. Его движения быстрые, уверенные, в них есть та же ловкость, что и на доске для сёрфинга. — Как прошёл твой день? — спрашивает он, добавляя в шейкер что-то ярко-розовое. — Ты вчера, судя по всему, отлично повеселилась с Дэйзи. Она выложила ваше фото, и вы там такие... дикие. В хорошем смысле. — Это было спонтанно, — отвечаю я, наблюдая за его работой. — Мы выпили текилы, танцевали, говорили о жизни. Дэйзи — удивительный человек. Она настоящая. Таких сейчас мало. — Это точно, — кивает Топпер. — Она всегда была такой — не вписывается ни в какие рамки, живёт по своим правилам. Я её уважаю и рад, что вы подружились. Ей давно нужен был кто-то, кто понимает её. Он протягивает мне готовый коктейль — высокий бокал, в котором переливаются слои розового, оранжевого и золотого, и я делаю глоток. Вкус взрывается на языке — сладкий, терпкий, с лёгкой горчинкой. — Это потрясающе. — говорю я. Мои глаза расширяются от удивления. — Я знаю, — Топпер ухмыляется. — Это мой дар этому миру. Коктейли и сёрфинг. Мы болтаем ещё несколько минут — о сёрфинге, о том, когда он снова возьмёт меня на утреннюю тренировку, о том, как продвигается подготовка к заплыву, который он организует. Его голос звучит расслабленно, дружелюбно, и в его присутствии я чувствую себя легко. Но всё это время мой взгляд блуждает по двору, скользит по лицам и бликам на воде. Я ищу. Я знаю, что он здесь. И когда я наконец нахожу его, моё сердце пропускает удар — глухой, тяжёлый и предательский. Я вижу его раньше, чем он замечает меня. Рэйф выходит из стеклянных дверей дома, и у меня есть несколько секунд, чтобы рассмотреть его со стороны — редкая, почти невозможная роскошь, учитывая, что обычно именно он смотрит, а я отбиваюсь от его взгляда. На нём простые пляжные шорты — светлые, льняные, небрежно сидящие на бёдрах, и тёмно-синяя футболка, которая обтягивает плечи и грудь ровно настолько, чтобы подчеркнуть рельеф, но не выглядеть так, будто он одевался с целью кого-то впечатлить. Одежда простая, даже слишком простая для Принца Акул, который обычно не упускает случая блеснуть дорогим кроем и идеально подобранными аксессуарами, но именно в этой простоте и кроется его главное оружие: он выглядит так, будто красота даётся ему без усилий. Будто он только что проснулся, натянул первое, что попалось под руку, и всё равно оказался самым притягательным объектом в радиусе нескольких километров. Я замечаю его состояние раньше, чем он успевает сделать третий шаг. Не по походке — походка у него всё ещё уверенная, хищная, с той особенной, кошачьей плавностью, которая, кажется, вшита в него на уровне спинного мозга. По глазам. По тому, как они блестят в свете гирлянд — слишком ярко, с той поволокой, которая появляется только после нескольких порций чего-то крепкого. По тому, как его голова чуть заметно отклоняется назад, когда он оглядывает двор — жест, который у трезвого Рэйфа был бы более резким. Сейчас контроль слегка ослаблен. Не сильно — он не шатается, не делает ничего, что могло бы выдать его тем, кто не умеет смотреть. Но я умею. Я вижу, как его пальцы чуть крепче, чем нужно, сжимают горлышко бутылки, которую он держит в правой руке. Я вижу, как его зрачки расширены сильнее, чем позволяет вечернее освещение. И я вижу, как лёгкая, почти незаметная испарина блестит у него на лбу и на висках. Он пьян. Не так, как в прошлый раз на яхте, когда алкоголь превратил его в сгусток тёмной, неконтролируемой ярости. Сейчас он на той стадии, чтобы утратить часть своих защитных механизмов, но ещё достаточно трезв, чтобы помнить, кто я, кто он и что между нами происходит. Самая опасная стадия. Его взгляд сканирует двор — скользит по лицам, по воде бассейна, и вдруг замирает на мне. Он замечает меня, и я вижу этот момент с той же ясностью, с какой видела до этого: расширение зрачков и едва уловимое изменение в осанке. Он не ожидал. Или ожидал, но не был уверен. И теперь, когда он видит меня здесь, что-то в нём срабатывает, как спусковой крючок. Рэйф направляется к нам. Он останавливается в метре. Достаточно близко, чтобы я могла разглядеть каждую ресницу, но достаточно далеко, чтобы не нарушать формальные границы приличий. Хотя какие, к чёрту, приличия, когда он смотрит на меня так? — Маркиза, — произносит он. Его голос звучит чуть более растянуто, чем обычно. Гласные стали длиннее, согласные — мягче. Алкоголь обволакивает его речь, как сироп, делая её гуще. — А я уж думал, ты не придёшь. Решил, что испугалась. Или что я тебе наскучил. — Ты мне наскучил, — отвечаю я ровно, не отводя взгляда. — Но я решила, что вечеринка у Топпера стоит того, чтобы потерпеть твоё общество. Он усмехается, и в этой усмешке — вызов, восхищение и предвкушение. Его глаза скользят по моему лицу, спускаются к шее, к ключицам, к ложбинке декольте. Они задерживаются на груди дольше, чем позволяют приличия, и я чувствую этот взгляд почти физически. Потом он скользит дальше, по талии, по бёдрам, по ногам, и возвращается к лицу. К губам. И застревает там. — Ты сегодня выглядишь... — он замолкает, подбирая слово, и я вижу, как его язык слегка заплетается, пытаясь облечь в форму то, что его мозг, затуманенный виски, не может сформулировать. — Как запретный плод, который хочется сорвать и съесть. — Оригинально, — я позволяю себе лёгкую, едва заметную усмешку. — Сравнение с фруктом. Твоя фантазия сегодня не на высоте, Кэмерон. Может, тебе выпить ещё? — Может, мне выпить с тобой? — парирует он, и в его глазах вспыхивает что-то опасное. — Наедине. Без всей этой... — он делает неопределённый жест рукой в сторону толпы. — Массовки. — Чтобы ты мог сказать мне все те же пошлости, но шёпотом? Я пас. — Ты разбиваешь мне сердце, детка. — У тебя его нет. Ты сам говорил. Он смеётся, и смех у него низкий, хрипловатый, с той особенной интонацией, которая бывает только у пьяных людей. Слишком громкий для такого расстояния, слишком долгий для такой шутки. — А ты слушала. Я польщён. Топпер, всё это время стоявший рядом с выражением мученика на лице, переводит взгляд с меня на Рэйфа, потом обратно, и в его глазах появляется то самое выражение, которое я уже видела однажды, когда он понял, что его лучший друг безнадёжно, бесповоротно, катастрофически влип. — Ладно, — говорит он, и в его голосе звучит смирение. — Я, пожалуй, пойду проверю, как там остальные гости. Вы тут... не поубивайте друг друга. Он уходит, и я остаюсь с Рэйфом одна. Ну, не совсем одна — вокруг люди, музыка, смех, но в эту секунду мне кажется, что весь двор сузился до этого метра пространства между нами. Рэйф делает полшага ко мне. Теперь расстояние между нами меньше вытянутой руки. Я чувствую запах его одеколона, смешанный с виски и чем-то ещё — его собственным запахом, который я узнаю из тысячи. — Знаешь, что я думаю? — спрашивает он. — Я думаю, что ты специально надела это платье. С этой молнией. Чтобы я думал о том, как её расстегнуть. — Ты думаешь о молнии, — отвечаю я, и мой голос звучит ровно, но в нём появляется что-то новое. Что-то, чего я раньше себе не позволяла. — А я думаю о том, справишься ли ты с ней. Или у тебя пальцы дрожат от выпитого настолько, что ты не сможешь. Он замирает. Его глаза вспыхивают от того самого азарта, который появляется, когда охота наконец-то начинает приносить плоды. Я только что позволила себе ответный флирт — не прямой, не очевидный, завуалированный под очередную колкость, но он понял. Я вижу это по тому, как расширяются его зрачки, дыхание на секунду сбивается, а его пальцы сжимают горлышко бутылки с такой силой, что костяшки белеют. — Мои пальцы, — произносит он медленно, и в его голосе появляется та самая бархатная, обволакивающая интонация, которая действует на меня как гипноз. — Никогда не дрожат. Особенно когда дело касается... молний. — Это мы ещё посмотрим. Он смотрит на меня, и я вижу борьбу. Настоящую, физическую борьбу, которая происходит прямо сейчас, в этом пространстве между нами. Его руки сжимаются и разжимаются — он хочет прикоснуться ко мне, я знаю, я вижу это в каждом его движении и том, как его тело непроизвольно подаётся вперёд. Но он держится. Из последних сил, но держится. — Пойдём, — говорит он наконец. Его голос звучит хрипло, сдавленно. — В доме есть комната. Тихая, никого нет. Только ты и я. — Нет. — Почему? — Потому что я не хожу по комнатам с пьяными парнями, которые не могут контролировать свои руки. — Я могу контролировать, — он смотрит на меня, и в его глазах на секунду мелькает что-то, похожее на обиду. — Просто с тобой не хочу. — Тогда тем более нет. Он вздыхает — громко, театрально, как вздыхают люди, которые привыкли получать всё по первому требованию и искренне не понимают, почему этот конкретный трофей никак не даётся в руки. — Ладно, — говорит он, отступая на шаг. — Тогда пойдём к бассейну. Все уже там. Присоединяйся. — Я подумаю. — Ты всегда думаешь. — он качает головой, но в его глазах нет раздражения. — Когда-нибудь ты перестанешь думать, Карла. И тогда... — он не договаривает, но его взгляд заканчивает фразу за него. — Такого не случится, Рэйф. — отвечаю я ровно, но иду за ним. Он не оборачивается, не возражает, вообще никак не комментирует. Только усмехается — я вижу это по тому, как дрогнуло его плечо. Он даже не считает нужным спорить. Он уже всё решил за нас обоих: я сдамся, это лишь вопрос времени, а время у него есть. Эта молчаливая, непробиваемая уверенность бесит меня куда сильнее любых его пошлых шуток.