Порочная игра

Мы подходим к бассейну, и я останавливаюсь на значительном расстоянии от него — сознательно, просчитанно, так, чтобы между нами оказалось достаточно пространства, заполненного людьми, водой, музыкой, да чем угодно. Я прислоняюсь плечом к одной из колонн, увитых гирляндами, и скрещиваю руки на груди. Жест одновременно защитный и вызывающий. Он замечает это. И тут я понимаю, что он задумал. Это видно по тому, как меняется его поза — только что он стоял расслабленно, покачиваясь с пятки на носок, и вдруг собрался, как хищник перед броском. По тому, как его пальцы коснулись края футболки. По тому, как на его губах расцвела та самая улыбка — медленная, предвкушающая, полная такого откровенного и неприкрытого самодовольства, что мне захотелось запустить в него чем-нибудь. Например, бокалом. Рэйф снимает с себя футболку. Медленно, почти лениво, как будто у него впереди целая вечность и он намерен потратить каждую её секунду на то, чтобы я как следует рассмотрела то, что он мне демонстрирует. Ткань задирается вверх, открывая сначала живот — загорелый, с твёрдыми, рельефными мышцами, проступающими под кожей. Широкая грудная клетка, сильные косые мышцы, уходящие вниз, под пояс шорт, с двумя чёткими, прорисованными линиями, которые исчезают там, где ткань встречается с кожей. Я ловлю себя на том, что прослеживаю эти линии взглядом, и мысленно провожу по ним дальше — туда, куда не проникает мой взгляд, но куда уже проникло моё воображение. Футболка скользит выше, обнажая грудь. И вот тут я забываю, как дышать. У него потрясающие грудные мышцы — не перекачанные, не такие, что кажутся инородными, а широкие, мощные, идеально очерченные, с той совершенной симметрией, которая бывает только у людей, которые не просто качаются, а знают, что делают. Под кожей перекатываются мускулы, когда он отбрасывает футболку в сторону небрежным жестом. Его плечи разворачиваются, и я вижу, как напрягаются дельтовидные мышцы, как проступают вены на предплечьях — толстые, синие, вьющиеся под загорелой кожей, исчезающие где-то у сгиба локтя и появляющиеся выше, на бицепсах, которые сейчас, в свете гирлянд, выглядят так, будто их вылепили из мрамора, а потом оживили с помощью какого-то тёмного колдовства. Я смотрю. Не могу не смотреть. Мой взгляд скользит по его торсу, как по карте местности, которую мне предстоит изучить. Шрам на шее — тонкая белая линия, уходящая под челюсть. Шрам чуть ниже рёбер — более грубый, с неровными краями. Шрам на плече — круглый, маленький, может быть, след от чего-то острого. Я рассматриваю их, как рассматривают экспонаты в музее, и где-то в глубине сознания пульсирует вопрос: что с ним случилось? Кто оставил эти отметины на теле, которое, кажется, создано для того, чтобы ему поклонялись, а не чтобы его разрушали? Рэйф упивается моим взглядом. Я вижу это по тому, как его дыхание становится чуть более глубоким, а поза становится ещё более расслабленной и уверенной. Он стоит, позволяя мне смотреть, и наслаждается каждой секундой моего взгляда с той же интенсивностью, с какой другие наслаждаются дорогим вином или музыкой. Ему мало того, что я смотрю. Ему нужно, чтобы я хотела и запоминала. Чтобы потом, лёжа в своей постели, я прокручивала в голове это изображение — его тело, залитое светом гирлянд, его шрамы, его вены, его дьявольскую, всё понимающую ухмылку. И самое ужасное — он получит то, что хочет. Потому что я уже запоминаю. Потом он делает нечто совершенно неожиданное: разбегается босиком по мокрому бортику, с той же хищной, размашистой грацией, с какой он, наверное, делает всё в своей жизни, и прыгает в бассейн. Не ныряет аккуратно, не входит в воду плавно, а обрушивается в неё всем телом, поднимая тучу брызг, которые взлетают в воздух и рассыпаются в свете гирлянд миллиардами крошечных бриллиантов. Вода взрывается вокруг него, и на секунду он исчезает под поверхностью, оставляя только расходящиеся круги. А потом выныривает. Вода стекает по его лицу ручьями, и он встряхивает головой, разбрасывая капли вокруг себя. Его волосы, намокнув, стали темнее, и теперь прилипли ко лбу и вискам тяжёлыми прядями. Капелька воды срывается с кончика его носа, скользит по губам, по подбородку, падает вниз, на грудь, где присоединяется к десяткам других капель, которые текут по его коже, огибая каждый мускул. Вода прокладывает дорожки по его телу, как реки по древней, выжженной солнцем земле, и я слежу за этими дорожками, не в силах оторваться. Он выглядит невероятно. Но это слово недостаточно сильное. В языке, наверное, вообще нет слова, которое могло бы описать то, как он выглядит сейчас. Как языческий бог, только что поднявшийся из морской пены. Как падший ангел, который слишком красив, чтобы его можно было изгнать из рая навсегда. Как само искушение, принявшее человеческую форму и теперь стоящее по пояс в подсвеченной воде, ухмыляясь мне с видом абсолютного, непоколебимого триумфа. Он знает, что я смотрю. Он знает, что я не могу оторваться. И он наслаждается каждой моей невольной, подавленной, но всё равно заметной реакцией. Ну что ж, Кэмерон. Ты устроил своё маленькое шоу. Теперь моя очередь. Я отталкиваюсь от колонны и делаю несколько шагов к шезлонгу, стоящему у края бассейна. Мои движения плавные, текучие — я не спешу, никуда не тороплюсь, а позволяю каждому, кто смотрит, в полной мере осознать, что сейчас произойдёт. Моя рука поднимается к вороту платья, и я беру его пальцами, чувствуя холод металла на разгорячённой коже. И медленно, очень медленно, тяну молнию вниз. Ткань расходится, открывая сначала ложбинку между ключицами с золотой цепочкой, потом — грудь, обтянутую серебряной тканью купальника, потом — живот, плоский и гладкий, с крошечным золотым украшением в виде змеи, продетым в пупок и мерцающим в свете гирлянд, как обещание, которое я не посылала, но которое он всё равно принимает. Молния ползёт вниз, и платье распахивается всё шире, открывая бёдра, длинные ноги, и наконец я переступаю через упавшую к ногам ткань и откладываю платье на шезлонг — аккуратно, спокойно, как будто на мне не осталось только два крошечных лоскутка серебряной ткани. Рэйф застыл. Он стоит в воде, и выражение его лица стоит того, чтобы ради него пройти через всё это. Его рот приоткрыт — нижняя губа чуть опущена, верхняя напряжена, и я вижу, как его кадык дёргается, когда он сглатывает. Его глаза сейчас широко распахнуты, а зрачки расширены настолько, что голубизна почти исчезла, съеденная чернотой желания. Он смотрит на меня так, будто я — единственный источник света в этой ночи. Так, будто он провёл всю свою жизнь в темноте и только сейчас понял, что существует солнце. Его взгляд движется по моему телу медленно, жадно, не пропуская ни одного сантиметра. Он задерживается на груди, обтянутой серебряной тканью, и я вижу, как его ноздри раздуваются, как его дыхание становится чаще, глубже. Его взгляд скользит ниже, по изгибу талии — тонкой, изящной, подчёркнутой высокой посадкой плавок, и задерживается на животе. На золотом украшении в пупке. Я вижу, как он смотрит на него, как его язык бессознательно скользит по нижней губе — быстро, почти незаметно, и я знаю, о чём он думает. Он думает о том, чтобы коснуться его губами. Его глаза спускаются ещё ниже — к бёдрам, широким и округлым, тем самым, которые он описывал в своих фантазиях, когда прижимал меня к капоту своей машины. Я помню каждое его слово. И он помнит. Это видно по тому, как он смотрит сейчас — с голодом, который не утолить водой, не заглушить алкоголем, не вытравить никакими другими женщинами. Вода вокруг него кажется нагретой от того жара, который исходит от его кожи. Капельки всё ещё текут по его телу, и он не вытирает их, даже не замечает. Всё, что он замечает сейчас — это я. И тогда я делаю то, чего он точно не ожидает. Я позволяю себе лёгкую, почти незаметную улыбку — не холодную, не язвительную, не ту, которой я обычно его осаживаю, а другую. Улыбку женщины, которая точно знает, какой эффект производит, и не собирается за это извиняться. — Ну что, Кэмерон, — говорю я, подходя ближе. — Кажется, ты хотел искупаться? Рэйф не отвечает сразу. Его глаза всё ещё путешествуют по моему телу. Он смотрит на меня так, будто я — мираж, который может исчезнуть в любую секунду, стоит ему моргнуть. И он боится моргать. — Я хотел, — произносит он наконец, и в его голосе нет ни намёка на ту ленивую, самоуверенную интонацию, с которой он обычно разговаривает. Он звучит хрипло, сдавленно, как будто слова застревают у него в горле и ему приходится проталкивать их силой. — Но теперь... — он делает паузу, его взгляд снова скользит по моему телу. — Теперь я хочу кое-чего другого. — Чего именно? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю ответ. Знаю по тому, как его руки сжимаются в кулаки под водой. По тому, как его язык снова касается нижней губы быстрым, почти незаметным движением. — Подойди ближе, — говорит он. — Я скажу тебе на ухо. — Ты можешь сказать отсюда. — Я не хочу, чтобы кто-то ещё слышал то, что я тебе скажу. Я делаю ещё один шаг к краю бассейна. Теперь между нами меньше полуметра. Он стоит в воде, опираясь локтями о бортик, и его лицо оказывается на уровне моих ног. — Ты боишься меня? — спрашивает он вдруг. Вопрос застаёт меня врасплох. — Нет. — отвечаю я. — Тогда почему ты всегда держишь дистанцию? — Потому что ты не умеешь её соблюдать. Он усмехается. — Справедливо. Наступает пауза. Вода в бассейне мерцает, музыка всё ещё играет, но здесь, на этом кусочке бортика, время течёт иначе. — Ты знаешь, о чём я сейчас думаю? — спрашивает Рэйф. — Я думаю о том, что ты — единственная девушка на этом острове, которая смотрит на меня не как на банкомат или игрушку на одну ночь. Ты смотришь на меня как на врага. И мне это нравится. Мне это чертовски нравится, Маркиза. — Ты извращенец, Рэйф. — Возможно, — он пожимает плечами, и капли воды скатываются с них, падая обратно в бассейн. — Но ты всё равно здесь. Стоишь передо мной в этом... — он делает неопределённый жест рукой, очевидно, имея в виду мой купальник. — И смотришь так, будто решаешь, утопить меня или поцеловать. — Может, и то, и другое. По очереди. Его глаза вспыхивают. Он подаётся вперёд, и вода вокруг него колышется, набегает на бортик, касается моих босых ног. Я чувствую её тепло — бассейн нагрелся за день, и вздрагиваю от неожиданности. — Я хочу, чтобы ты знала, — говорит он, и его голос становится совсем тихим, почти шёпотом. — Я не собираюсь извиняться за то, что хочу тебя. Я не собираюсь притворяться хорошим парнем, который будет держать тебя за руку и читать стихи. Я не такой. Ты знаешь, какой я. И ты всё равно здесь. Это о чём-то говорит, тебе не кажется? — Это говорит о том, что я люблю бассейны и вечеринки. Ты здесь ни при чём. — Врёшь. Он смотрит на меня, и в его глазах — та самая смесь восхищения, раздражения и голода, которую я вижу каждый раз, когда он встречает меня. — Знаешь что? — говорит он, отталкиваясь от бортика и делая шаг назад, в глубину бассейна. — Ты, наверное, единственный человек, который заставляет меня чувствовать себя... живым. Не знаю, как это описать. Это бесит. Но и... — он не договаривает, проводит рукой по мокрым волосам, откидывая их назад. Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то сдвигается. Как будто стена, которую я так старательно возводила, дала крошечную трещину. — Ты пьян, Рэйф, — говорю я, но мой голос звучит мягче, чем я планировала. — Завтра ты проснёшься и не вспомнишь половину из того, что сказал. — Я помню всё, что говорю тебе. Даже когда пьяный. Особенно когда пьяный. Я качаю головой, но не могу сдержать лёгкую улыбку. Он видит её, и его губы растягиваются в ответной улыбке. — Ты зайдёшь в воду или так и будешь стоять там, как статуя? — спрашивает он. — Вода тёплая. Обещаю не приставать. По крайней мере, первые пять минут. — Твои обещания ничего не стоят. — Проверь. Я делаю шаг к краю бортика и сажусь, опуская ноги в воду. Вода оказывается именно такой, какой я ожидала — тёплой, нагретой за день безжалостным островным солнцем. Приятное ощущение разливается по щиколоткам, икрам, поднимается выше, и я на мгновение позволяю себе просто почувствовать это: воду, ночь, музыку, его присутствие передо мной. Но это мгновение длится ровно секунду, потому что Рэйф сокращает расстояние. Он делает это не резко, не агрессивно — он вообще сейчас двигается иначе, чем обычно. Плавно, почти гипнотически, как подводное течение, которое подбирается к берегу незаметно, но неумолимо. Вода расступается перед ним с тихим плеском, и вот он уже здесь — прямо передо мной, между моими коленями. Я инстинктивно свожу ноги вместе, потому что это слишком. Слишком интимно, слишком похоже на то, о чём я запрещаю себе думать по ночам, когда луна светит в окно, а одиночество становится почти осязаемым. Ладони парня ложатся на бортик бассейна по обе стороны от моих коленей. Он не касается меня — между его руками и моими бёдрами остаётся зазор в несколько сантиметров, но это не имеет значения. Он заключил меня в клетку. Вольер из его рук, близости и запаха. И вот тут происходит то, чего я не ожидала. Он не смотрит на моё тело — хотя перед его глазами сейчас именно оно. Бёдра, живот, грудь в серебряном бикини. Всё это прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, ближе, чем когда-либо, но он смотрит мне в глаза. Удерживает зрительный контакт с той самой интенсивностью, от которой у меня внутри что-то переворачивается. И чёрт возьми, как же это сексуально. — Знаешь, что я мог бы сделать в этой позе, если бы ты раздвинула ноги? — спрашивает Рэйф. Его голос проникает под кожу, как тёплая вода. Он произносит это не пошло, хотя слова сами по себе достаточно грязные. Он произносит это... интимно. Как будто мы одни во всём мире. Как будто вокруг нас нет десятков людей, которые, к счастью, слишком заняты своими коктейлями, чтобы заметить эту маленькую сцену. Конечно, я знаю. Моё воображение работает слишком хорошо, чтобы не дорисовать эту картину в мельчайших деталях. Если бы я раздвинула колени всего на несколько сантиметров, он оказался бы ровно между ними. Его лицо было бы напротив внутренней стороны моих бёдер. Его губы были бы в идеальной позиции для того, чтобы... Я одёргиваю себя, не давая мысли завершиться. Но жар, который уже начал разливаться где-то внизу живота, не так-то просто погасить. — Знаю, Рэйф, — отвечаю я, и мой голос звучит ровно. Удивительно ровно, учитывая, что моё сердце сейчас колотится где-то в горле. — Но я не хочу этого. — Уверена? — он чуть склоняет голову набок, мокрые пряди падают ему на лоб. — Тут столько парней, которые пожирают твою фигуру глазами. Вон тот, у бара, уже минут десять не может оторваться от твоих ног. А тот, на шезлонге, делает вид, что пьёт пиво, но на самом деле считает каждый твой изгиб. Они все смотрят на тебя, Маркиза. Но ты даже не замечаешь их. Ты смотришь только на меня. Он выдерживает паузу, и его губы растягиваются в медленной ухмылке. — И это, — произносит он почти шёпотом. — Заводит меня так, что ты даже представить себе не можешь. Я смотрю на него и чувствую, как внутри сталкиваются два противоположных желания. Первое — холодное, рациональное, унаследованное от отца, кричит, чтобы я оттолкнула его и сохранила дистанцию, не позволив этой игре зайти слишком далеко. Второе — горячее, импульсивное, то самое, которое заставило меня сегодня надеть этот купальник, шепчет: «Останься. Посмотри, что будет дальше. Ты же хочешь знать». Я выбираю третье. Я остаюсь, но не позволяю ему победить. — То, что я смотрю на тебя, Рэйф, — говорю я, и мой голос звучит спокойно, почти лениво. — Не значит, что я хочу, чтобы ты прикасался. Может быть, ты просто... эстетически приятен. Как картина в музее. На неё тоже можно смотреть часами, но никому не приходит в голову её трогать. — Я не картина, детка. — О, это точно. Картины не разговаривают и не портят впечатление своими пошлыми шутками. Он смеётся — низко, хрипловато, и этот смех вибрирует в воздухе между нами. — Ты такая... невозможная, — говорит он. В его голосе звучит почти нежность. — Любая другая девушка на твоём месте уже была бы моей. А ты сидишь тут и сравниваешь меня с музейным экспонатом. — Любая другая девушка тебе быстро наскучила бы. — Вот именно, — говорит он тихо. — Именно поэтому. Он отталкивается от бортика и протягивает мне руку — мокрую, с длинными пальцами и выступающими венами. — Пойдём в воду. Хватит сидеть на краю. Я смотрю на его ладонь. На капли воды, сбегающие по запястью. На мозоли у основания пальцев — следы от руля или от штанги. На шрам, пересекающий костяшку указательного. — Я не... — Ты не хочешь, я знаю. Ты никогда ничего не хочешь. Ты просто сидишь и смотришь, как я плаваю. Но это скучно, Маркиза. Даже для тебя. Он не ждёт моего согласия. В следующую секунду его пальцы смыкаются на моём запястье, и он тянет меня в воду. Не дёргает, не тащит насильно — именно тянет, мягко, но с той неумолимой силой, которой невозможно сопротивляться. Я могла бы упереться. Могла бы вырвать руку, могла бы сказать «нет» так, как я говорю это всегда — холодно, отточенно, с той особенной интонацией, после которой даже самые наглые парни отступают на шаг. Но я не делаю ничего из этого и позволяю ему утянуть себя в бассейн. Вода принимает меня, тёплая и мягкая, смыкаясь над плечами. Его рука всё ещё держит моё запястье, и под водой это прикосновение ощущается иначе — более интимно и секретно, скрытое от посторонних глаз. Я убираю мокрые волосы с лица, откидывая их назад, и чувствую, как капли воды сбегают по шее, по ключицам, исчезают в ложбинке груди. Он смотрит на это, но быстро возвращает взгляд к моим глазам. Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Топпер, главный специалист по эффектным появлениям, с криком «Поберегись, Акулы!» прыгает в бассейн. Он входит в воду с той бесшабашной, мальчишеской радостью, которая вообще не вяжется с его статусом наследника судейской династии. Фонтан брызг взмывает в воздух и обрушивается на нас — на меня, на Рэйфа, и всех, кто имел неосторожность оказаться в радиусе поражения. Капли осыпаются на меня, и я инстинктивно вскрикиваю, закрываясь ладонями. — Торнтон! — возмущённый вопль Рэйфа звучит одновременно с моим смехом. — Ты что, совсем с катушек слетел? Я только что волосы уложил! — Ты? Уложил волосы? — Топпер выныривает, и его мокрая пшеничная чёлка прилипает ко лбу, делая его похожим на золотистого ретривера, которого только что искупали против его воли. — Да ты последние полчаса только и делал, что лебезил перед Карлой, как павлин перед самкой! Какие волосы, бро? Но на этом атака не заканчивается. С другого конца бассейна раздаётся пронзительный визг — такой высокий и возмущённый, что я сразу понимаю, кому он принадлежит. Мэдисон. Скайлер, рыжеволосая бестия с лицом ангела и повадками диверсанта, тащит её к воде за руку. Точнее, пытается тащить — Мэдисон упирается, цепляется свободной рукой за шезлонг. — Скай, нет! Я не хочу! У меня причёска! У меня макияж! Я только вчера сделала ламинирование ресниц! — её голос срывается на ультразвук, но Скайлер неумолима. — Твоя причёска переживёт, Мэдс! А если нет, то сделаешь новую! — Скайлер тянет её с упорством буксира, и в какой-то момент Мэдисон, осознав неизбежность происходящего, издаёт последний, самый отчаянный визг и падает в воду. Брызги разлетаются во все стороны, и когда она выныривает — с потёкшей тушью и волосами, превратившимися из идеальной укладки в нечто, напоминающее мокрые водоросли, с выражением лица, которое можно описать только как «я убью вас всех, и Скайлер будет первой», я не могу удержаться от смеха. Это не злорадство. Ну, почти не злорадство. — Вы все — дикари, — шипит она, пытаясь промокнуть глаза кончиками пальцев, стараясь не размазать остатки туши. — У меня тушь водостойкая, но не настолько же! — Зато честно, — пожимает плечами Скайлер, которая уже плывёт к центру бассейна. — На вечеринках у бассейна купаются, а не валяются на шезлонге! Келси и Гриффин наблюдают за происходящим с суши, расположившись в шезлонгах с пивом и каким-то особенно аппетитным видом. Келси поднимает бутылку в приветственном жесте. — Мы с Гриффином — группа моральной поддержки, — объявляет он. — Будем комментировать ваши действия, как спортивные дикторы. И вести счёт. — Счёт чего? — спрашиваю я. — Сам пока не знаю. Чейз, который до этого стоял у края бассейна и смотрел в телефон, вдруг откладывает его на шезлонг, снимает рубашку и с разбега прыгает в воду. Его прыжок получается более аккуратным, чем у Топпера — он входит в воду почти без брызг, но волна всё равно достаёт до нас. И тут я вижу, как парни переглядываются. Этот обмен взглядами длится долю секунды, но в нём заключён целый безмолвный заговор. Союз, заключённый без единого слова, скреплённый только кивком. Я слишком поздно понимаю, что происходит. — О нет, — выдыхаю я. — Только не это. — Поздно, Маркиза! — кричит Топпер. В его глазах пляшет тот самый дьявольский огонёк, который не предвещает ничего хорошего. — Акулы, в атаку! Они наступают. Трое парней — мокрых, смеющихся, с горящими глазами, движутся на нас, поднимая руками целые стены воды. Первый залп обрушивается на меня, и я вскрикиваю, закрывая лицо ладонями. Скайлер принимает удар на себя, пытаясь дать отпор — она бьёт ладонями по воде, поднимая ответные брызги, но силы неравны. Мэдисон, забыв о своей испорченной причёске, визжит так, что, наверное, слышно на другом конце острова. Мы отступаем к дальнему бортику, прикрываясь руками, захлёбываясь смехом и водой. — Сдавайтесь. — провозглашает Рэйф. — Сопротивление бесполезно, вы окружены. Ваши коктейли конфискованы, а косметика безнадёжно испорчена. — Ни за что! — кричу я в ответ. — Скай, Мэдисон, держим оборону! — Я не на твоей стороне! — возмущается Мэдисон. — Я вообще не хотела лезть в воду! — А теперь уже поздно! — хохочет Скайлер. — Ты уже мокрая! Прими это и сражайся! На несколько минут бассейн превращается в поле битвы — хаотичной, беспорядочной, совершенно детской. Мы визжим, хохочем и отбиваемся. В какой-то момент я понимаю, что мне по-настоящему весело. Наконец, выдохшиеся, с бьющимися в бешеном ритме сердцами, мы заключаем перемирие. Парни отступают, поднимая руки в шутливом жесте капитуляции, а мы, мокрые и счастливые, прислоняемся к бортику, пытаясь отдышаться. — Это было подло. — говорю я, но в моём голосе нет злости. — Зато эффективно, — парирует Топпер, откидывая мокрые волосы со лба. — И вообще, ты сама виновата. Нечего быть такой брызгоустойчивой. Ты вызываешь желание проверить твои пределы. — Это у вас общее. — бормочу я, бросая быстрый взгляд на Рэйфа. Он слышит мои слова и ухмыляется, но ничего не говорит. Вечеринка продолжается. Келси и Гриффин, верные своему слову, комментируют происходящее с суши — Гриффин присваивает нам какие-то баллы за технику, Келси ведёт воображаемый счёт. Скайлер плывёт к бортику, чтобы взять у Келси бутылку пива для неё и Мэдисон. Чейз снова берёт телефон, а Топпер устраивается на надувном матрасе в форме фламинго. Рэйф стоит чуть в стороне, у другого бортика, и смотрит на меня. Я отвожу глаза первой, потому что этот взгляд слишком много для меня значит. Слишком много, чтобы позволить себе в этом признаться.