Порочная игра

После бассейна мы все, мокрые и слегка запыхавшиеся, перемещаемся на широкий газон перед домом Топпера. Трава здесь мягкая, ухоженная, подстриженная так ровно, что кажется искусственной. Она приятно холодит разгорячённую после тёплой воды кожу. Небо над нами уже окончательно почернело, и на нём проступили звёзды — яркие, колючие, совсем не такие, как в Мадриде. Там их гасил свет города, здесь же они горят в полную силу, равнодушные и прекрасные. Я опускаюсь на газон, подобрав ноги под себя. Скайлер садится рядом, её рыжие волосы, ещё мокрые, рассыпаются по плечам огненными прядями. Чейз сидит чуть поодаль, снова уткнувшись в телефон. Келси и Гриффин расположились в шезлонгах, придвинутых ближе к нашему кругу. Мэдисон, всё ещё дуясь на Скайлер за насильственное купание, устроилась на дальнем краю, закутавшись в огромное белое полотенце. Рядом со мной, на расстоянии вытянутой руки, сидит Рэйф. Он не касается меня, но его присутствие ощущается ясно. В руке у него неизменный стакан с виски, и он делает мелкие, ленивые глотки, поглядывая на меня поверх края стекла. К нашей компании присоединились и другие Акулы — те, кто не полез в бассейн, но теперь, привлечённые всеобщим оживлением, подтянулись ближе. Высокий парень с тёмными кудрями и татуировкой в виде осьминога на предплечье — Марко. Рядом с ним две блондинки, сёстры близнецы, одну зовут Лив, вторую — Эмма. Ещё один парень, широкоплечий, с вечно сонным выражением лица. Его имя я не запомнила, но он, кажется, друг Гриффина. И ещё несколько человек, чьи лица я уже видела на яхте, но чьи имена пока не отложились в памяти. — Так, народ! — Топпер хлопает в ладоши с энтузиазмом ведущего. — Предлагаю размяться. Кто за «Правду или действие»? По кругу проносится волна одобрительных возгласов. Скайлер хлопает в ладоши. Марко одобрительно кивает. Сёстры-блондинки переглядываются и синхронно пожимают плечами — им всё равно, лишь бы было весело. — Вы серьёзно? — голос Рэйфа звучит так, будто ему только что предложили сыграть в настольный теннис с пенсионерами. Он откидывается назад, опираясь на локти, и в его позе — вся вселенская скука. — Нам что, шестнадцать? — О, простите, Ваше Высочество, — Топпер отвешивает шутливый поклон. — Мы не знали, что Вы предпочитаете более взрослые развлечения. Может, партию в покер на раздевание? — Покер — это хотя бы не так жалко, — лениво тянет Рэйф. — Но вы все всё равно проиграете. Я профессионально играю в покер. Раздеваю, кстати, тоже. — Проверим как-нибудь, — парирует Топпер. — А пока, поскольку из нас тут только один считает себя слишком крутым для простых смертных, большинство голосует «за». Играем. Правила простые: крутим бутылку, на кого укажет, тот выбирает. Отказ — штрафная рюмка. И нет, Рэйф, ты не можешь просто выпить всё и уйти. — Я могу всё, что захочу, — отвечает Рэйф. — Но так и быть, останусь. Посмотрю, как вы будете позориться. Он бросает на меня быстрый взгляд — оценивающий, предвкушающий, и его губы растягиваются в той самой ухмылке, от которой у меня по спине пробегает то ли холод, то ли жар. Топпер ставит пустую бутылку из-под пива в центр круга и резким движением закручивает её. Стекло вращается на траве, блики играют на тёмно-зелёной поверхности, и горлышко после нескольких оборотов замирает, указывая на Келси. — Правда или действие? — Топпер потирает руки с видом злодея из дешёвого фильма. Келси, сидящий в шезлонге, задумывается на секунду. Его тёмные глаза, обычно спокойные и наблюдательные, сейчас чуть щурятся — он явно просчитывает риски. — Правда. Топпер на мгновение задумывается, приложив палец к подбородку, и его лицо озаряется улыбкой. — Расскажи нам: кто из присутствующих девушек кажется тебе самой привлекательной? Келси обводит взглядом всех девушек без спешки. Мэдисон ёрзает и поправляет край полотенца. Скайлер демонстративно проводит рукой по волосам и выгибает бровь. Я просто сижу, скрестив ноги. — Скайлер, — говорит Келси ровно, без тени смущения. — У неё классная фигура, и она знает это. — О! — Скайлер прижимает руку к груди и театрально ахает. Её щёки розовеют, но она явно польщена. — Это комплимент! — Это факт, Скайлер. — поправляет Келси с невозмутимым видом. — Я не жалуюсь! — она пихает его в плечо, и он чуть не роняет бутылку пива. Следующий круг. Келси раскручивает бутылку, и она указывает на Марко. Тот выбирает «действие», не раздумывая ни секунды. Келси, недолго думая, командует ему снять футболку и сделать десять отжиманий, пока Скайлер сидит у него на спине. Марко выполняет с неожиданной лёгкостью — его мышцы напрягаются ритмично, а татуировка осьминога будто оживает при каждом движении. Скайлер, подпрыгивая на его спине, издаёт победный клич. Потом бутылка указывает на Гриффина. Он выбирает «правду», и Марко спрашивает, сколько раз в день он ест. Гриффин, не моргнув и глазом, отвечает: «В хороший день — пять. В отличный — семь». Все смеются, и даже Мэдисон на дальнем краю позволяет себе короткую улыбку. Затем бутылка указывает на Чейза. Он отрывается от телефона с явной неохотой — его пальцы ещё секунду зависают над экраном, допечатывая сообщение, прежде чем он убирает его в карман. — Правда. — говорит он. — Чейз, — Гриффин наклоняется вперёд. — Скажи нам честно: когда ты и Мэдисон в последний раз... ну, ты понял. Воздух сгущается. Мэдисон, сидящая на дальнем краю, замирает. Её пальцы белеют на краю полотенца, а лицо превращается в маску — холодную, непроницаемую. Чейз молчит ровно три секунды. А потом он говорит, не повышая голоса: — Я пас. Он берёт штрафную рюмку — одну из тех, что Топпер предусмотрительно выставил в ряд на траве, и опрокидывает её залпом. Мэдисон поджимает губы. — Ладно, — Гриффин не настаивает. — Чейз, крути. Бутылка вращается и указывает на Рэйфа. Я чувствую, как внутри что-то поджимается. — Действие. — говорит Рэйф, даже не дожидаясь вопроса. — Поцелуй самую сексуальную девушку здесь. В губы, с языком. Чтобы мы все убедились, что ты действительно умеешь. Рэйф выдерживает долгую, театральную паузу. Его взгляд скользит по мне. — Эта девушка не согласится, поэтому я выпью. Он опрокидывает штрафную рюмку под всеобщий возмущённый гул. Я не могу сдержать короткого смешка. — Ладно, — Чейз качает головой. — Ты выкрутился. Но мы ещё до тебя доберёмся. Игра продолжается. Бутылка вращается, указывая то на одного, то на другого. Одна из сестёр-блондинок, Эмма, получает «правду» от Рэйфа — он спрашивает, правда ли, что она однажды переспала с парнем своей сестры. Эмма краснеет, бормочет «это было один раз, и мы были пьяны», а Лив бросает на неё убийственный взгляд — холодный, как арктический лёд. Скайлер выбирает «правду», Эмма задаёт ей вопрос: — Лучший секс в твоей жизни? Имя, локация и подробности. Скайлер закатывает глаза так выразительно, что, кажется, они вот-вот исчезнут под веками: — Ладно. Джаред. Прошлым летом, в машине. И нет, я не скажу в какой позе. — Мы и так догадались. — фыркает Келси, и она пихает его в плечо с такой силой, что он на этот раз действительно роняет бутылку. Игра продолжается. Рэйф получает «правду» от одной из блондинок — Лив спрашивает, с кем из присутствующих он бы переспал, если бы пришлось выбирать прямо сейчас. Рэйф отвечает с непробиваемой уверенностью: — Вы все знаете ответ. С Карлой. — А если бы её здесь не было? — не отстаёт Лив, явно заинтересованная. — Тогда с тобой. — он пожимает плечами и делает глоток виски. Лив краснеет, но явно польщена. Я не реагирую. Моё лицо остаётся таким же бесстрастным, как и минуту назад — ни тени румянца, ни дрогнувшего мускула. Я даже не удостаиваю его взглядом, хотя чувствую, как его глаза сверлят мой профиль в ожидании хоть какой-то реакции. Ему нужно, чтобы я закатила глаза и бросила очередную колкость, которую он сможет превратить в новый виток нашей бесконечной дуэли. Он не получает ничего. Вместо этого я делаю медленный, размеренный глоток из своего бокала — коктейль уже почти выдохся, но всё ещё холодит горло, и я ставлю его рядом с тем же выражением лица, с каким, должно быть, королевы наблюдают за придворными шутами: вежливое, отстранённое, почти снисходительное. Как будто его попытка вызвать мою ревность или смущение — это настолько предсказуемый ход, что он не заслуживает даже ответного удара. Ухмылка Рэйфа на долю секунды теряет свою уверенность. Она всё ещё на месте, но в ней появляется что-то новое — лёгкое, едва уловимое раздражение, смешанное с азартом. Ему мало того, что он только что при всех назвал меня своим главным желанием. Ему нужно, чтобы я отреагировала, а я не даю ему этого. И это бесит его куда больше, чем любые мои колкости. Атмосфера становится всё более расслабленной. И когда бутылка указывает на меня, я чувствую, как градус провокации растёт. Я выбираю «правду». — Карла, — Топпер явно наслаждается моментом. — Расскажи нам: какой мужчина тебя заводит? Опиши внешность. Я на мгновение задумываюсь, обводя взглядом круг — Скайлер, подавшаяся вперёд в предвкушении; Келси, отставивший пиво; Рэйфа, чей взгляд стал вдруг острым, сосредоточенным. — Высокий. Не перекачанный, но сильный. Красивые руки с выступающими венами и длинными пальцами. Голос — низкий, с хрипотцой. Чтобы умел смотреть. Чтобы не отводил глаза, когда я смотрю в ответ. — О, — произносит Скайлер, и в её голосе слышится улыбка. — Кажется, я знаю, кого ты описываешь. — Я описываю абстрактный идеал, — отвечаю я ровно. — Совпадения случайны. Рэйф рядом со мной не говорит ни слова. Но я чувствую его взгляд — тяжёлый, прожигающий, он скользит по моему лицу, шее и обнажённым плечам с той же собственнической неторопливостью, с какой он делал это сотни раз до этого. Тишина затягивается — сначала на секунду, потом на две, и в этой тишине столько всего, что она давит на барабанные перепонки громче любой музыки. И когда я краем глаза всё-таки смотрю на него — не потому что не могу удержаться, а потому что его молчание становится слишком демонстративным, я вижу, как его губы растягиваются в той самой ухмылке, от которой у меня всегда что-то переворачивается внутри. Он смотрит на меня с видом человека, только что выигравшего джекпот. Будто мои слова не были абстрактным описанием, а стали признанием. Будто я только что вручила ему ключи от самой охраняемой крепости во всей вселенной. — Что, Кэмерон? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему всем корпусом и выгибая бровь с той особенной, холодной иронией, которую я оттачивала годами. Он не отвечает сразу. Сначала делает глоток — медленный, тягучий, не отрывая от меня глаз. Его кадык дёргается, когда он глотает, и капелька виски, сорвавшаяся с края стакана, скатывается по его пальцу, но он даже не замечает. Потом он ставит стакан, и наклоняется чуть ближе, сокращая расстояние ровно настолько, чтобы никто, кроме меня, не услышал его слов. — Ничего, — отвечает он тихо, почти шёпотом, и его голос проникает под кожу как что-то, от чего невозможно защититься. — Просто теперь я знаю, что нравлюсь тебе. Я смотрю на него и чувствую, как внутри сталкиваются раздражение и та острая, колючая потребность поставить его на место. Его ухмылка становится шире, в ней торжество, смешанное с голодом. Ему всё равно, что я скажу в ответ. Он уже всё решил за нас обоих. — У тебя мания величия. — произношу я. Он не отводит взгляда ни на секунду. Его глаза — голубые, яркие, сейчас потемневшие от азарта, держат мои в плену, и я чувствую, как воздух между нами становится горячее, непригодным для нормального дыхания. — А у тебя отрицание, — парирует он, и его голос звучит почти ласково. — Мы отличная пара. И вот тут я почти смеюсь. Потому что это слово «пара» из его уст звучит настолько чужеродно, настолько неестественно, будто он только что произнёс его на языке, которого не знает. Рэйф Кэмерон, который не встречался ни с одной девушкой, не верит в отношения и не скрывает этого, говорит о том, что мы «пара». Это даже не смешно. Это просто очередной ход в его бесконечной игре. Очередная попытка залезть мне в голову, произвести впечатление, сказать то, что, как ему кажется, я хочу услышать. Он не хочет быть парой. Он хочет победить. — Мы не пара. — отрезаю я. — Пока что. — добавляет он, и в его глазах — обещание. Я не отвечаю. Вместо этого я издаю короткий, едва слышный смешок — не злой, не снисходительный, просто понимающий. Ему нужен вызов, охота и победа. И всё, что он говорит сейчас — это просто часть его плана. Я отворачиваюсь и смотрю на бассейн, на ночное небо, полное звёзд. Куда угодно, только не на него. И он не пытается вернуть моё внимание. Но я чувствую его ухмылку — она всё ещё там, на его лице, и знаю: этот раунд он считает своим. Пусть. Иногда полезно позволить противнику думать, что он выигрывает.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Игра длится ещё около двадцати минут. Кто-то целуется — Марко и Эмма выполняют совместное действие, и их поцелуй выходит таким страстным, что Лив закатывает глаза и требует, чтобы они сняли номер. Кто-то признаётся в смущающих секретах — Гриффин рассказывает, что однажды уснул во время секса, и все хохочут так громко, что, наверное, слышно на соседнем острове. Чейз наконец отрывается от телефона и получает «действие» — прошептать что-то на ухо Скайлер. Никто не слышит, что именно, но она краснеет и бормочет «это было... неожиданно». Игра продолжается. Бутылка вращается — стекло скользит по траве с тихим, шуршащим звуком, и каждый оборот отдаётся где-то у меня в солнечном сплетении. Горлышко замедляется. Я уже знаю, на кого оно укажет, до того, как замирает. На меня. — Действие. — говорю я. Голос звучит ровно. Я больше не собираюсь прятаться за «правдой». Сегодня я играю по-крупному. Скайлер, которой выпало право придумывать задание, расплывается в улыбке. Её рыжие волосы, уже высохшие после бассейна, пушатся вокруг лица огненным ореолом, а в глазах пляшут чёртики. — Поцелуй в губы парня, который тебе нравится. По кругу проносится лёгкий ветерок — не то смешков, не то удивлённых вздохов. Кто-то присвистывает. Марко поднимает бровь с выражением живейшего интереса. Келси перестаёт жевать и смотрит на меня с тем самым непроницаемым выражением. Гриффин на дальнем краю, кажется, даже перестал дремать и прислушался. Рэйф рядом со мной не двигается, но я чувствую, как меняется его поза. Он не поворачивает головы, но его внимание вдруг становится острым, как лезвие, и направлено оно целиком на меня. Я знаю, что он думает. Он думает, что я откажусь. Что я выпью штрафную, спрячусь за своей ледяной бронёй, как делала это всегда. И в этот момент я принимаю решение. Не головой, а чем-то другим — тем, что живёт глубже, чем разум и осторожность, глубже, чем все мои защитные механизмы вместе взятые. Я встаю. Каждое движение — как нота в мелодии, которую я сочиняю прямо сейчас, без подготовки и без права на ошибку. Трава под моими босыми ногами мягкая и прохладная, и я чувствую каждую каплю и травинку, по которой ступаю. Взгляды облепляют меня, как виноградная лоза, но я не смотрю ни на кого. Я смотрю только вперёд — туда, где сидит Топпер. Он не ожидает. Никто не ожидает. Я делаю шаг, ещё один, и воздух вокруг меня становится густым, как само время, которое вдруг решило замедлиться, чтобы каждый мог рассмотреть происходящее в мельчайших деталях. Я слышу, как кто-то тихо ахает. Слышу, как Скайлер за моей спиной шепчет: «О боже, она правда...». Слышу, как сердце отсчитывает удары — ровные, спокойные, будто это не я сейчас иду через весь круг к парню, которого собираюсь поцеловать на глазах у толпы. Я опускаюсь перед Топпером, и в этом движении все годы отточенной, выверенной грации, которая стала моей второй натурой. Мои колени касаются травы, и прохлада земли просачивается сквозь кожу, но я не вздрагиваю. Мои бёдра описывают плавную дугу, спина остаётся прямой, как струна, а подбородок вздёрнут ровно настолько, чтобы он видел: я не сдаюсь. Топпер замирает, как олень в свете фар. Как человек, которому только что явилось видение, и он ещё не решил, было ли оно божественным или демоническим. Его глаза расширяются, в них мелькает что-то, чему я не могу подобрать название. Его руки, только что лежавшие на коленях, теперь зависли в воздухе — он не знает, куда их деть. Его губы приоткрываются, будто он хочет что-то сказать — может быть, «что ты делаешь?» или «зачем?», но слова застревают где-то на полпути между мозгом и языком. Я беру его лицо в свои ладони. Мои пальцы касаются его скул. Под моими подушечками пульсирует его кровь — быстрая, сбивчивая, и этот пульс говорит мне больше, чем любые слова. Мои большие пальцы ложатся на его скулы, и это прикосновение — лёгкое, почти невесомое, как крылья бабочки, держит его крепче любых оков. Он в плену. И он не хочет освобождаться. Я наклоняюсь. Воздух между нашими лицами нагревается, становится почти осязаемым. Я чувствую запах его кожи — что-то цитрусовое, напоминающее о лете, о детстве и тех днях, когда мир был простым и понятным. Мои веки опускаются. Я чувствую тепло его губ ещё до того, как касаюсь их. Чувствую его дыхание — короткое, прерывистое, которое смешивается с моим. И я целую его. Мои губы касаются его губ быстро и легко. Это поцелуй, который говорит: «Ты важен для меня». И он длится ровно столько, сколько нужно, чтобы он это понял. Я отстраняюсь. Мои руки соскальзывают с его лица, оставляя после себя лишь воспоминание о тепле. Я открываю глаза и мир возвращается — яркий, шумный, полный криков и свиста. — Вау... — выдыхает Топпер. Это единственное слово, которое он способен произнести. Его губы всё ещё приоткрыты, а глаза смотрят на меня так, будто я только что спустилась с небес. Я встаю с колен — плавно, грациозно, и возвращаюсь на своё место. Мои движения размеренны, спокойны, будто ничего не произошло. Но внутри меня всё дрожит. Я сажусь на газон, поправляю край лямки купальника, которая сползла с плеча, и только потом позволяю себе посмотреть на него. На Рэйфа. Он смотрит на меня. В его глазах чистая, не разбавленная ничем злость. Ревность такая острая и едкая, что, кажется, она может прожечь дыру в воздухе между нами. И непонимание — глубокое, искреннее непонимание того, как я могла сделать это. Как я могла поцеловать не его. Его пальцы сжимают стакан с виски так сильно, что костяшки белеют, а стекло, кажется, вот-вот треснет. Желваки ходят под кожей на скулах, перекатываются, как камни под тонким слоем земли перед оползнем. Он не говорит ни слова. Ему не нужно. Его молчание — это крик, который слышит каждый из нас. Я отвожу взгляд. Равнодушно, медленно, как будто его ярость — всего лишь фоновый шум. Как будто его боль — всего лишь погода, которая испортится к утру. — Это нечестно, — раздаётся вдруг голос Мэдисон. Она сидит на дальнем краю, всё ещё закутанная в своё белое полотенце, и её глаза смотрят на меня с тем особым выражением, которое я слишком хорошо знаю. Смесь зависти и осуждения. — Если он тебе нравится, почему ты не поцеловала его нормально? Почему так сдержанно? Я поворачиваю голову к ней. Внутри меня всё ещё дрожит, но снаружи — ни трещинки. — В задании не говорилось, что целовать нужно с языком, — произношу я ровно, и каждое слово падает, как капля ледяной воды. — И в задании не упоминалось, что парень должен нравиться мне именно как потенциальный партнёр. Топпер мне нравится как человек и как друг. Этого достаточно. Я выполнила условие. Мэдисон поджимает губы, но не находит, что возразить. Она отворачивается, зарываясь глубже в своё полотенце, и я знаю, что этот раунд остался за мной. — Всё, достаточно игр, — голос Рэйфа разрезает тишину, как удар хлыста. Он резкий, громкий, полный той самой плохо сдерживаемой ярости. Он встаёт с газона одним быстрым, рваным движением, и его тень падает на меня, накрывая, как крыло огромной, разгневанной птицы. — Карла, иди за мной. Он даже не смотрит на меня, когда произносит это, просто разворачивается и идёт к дому, и его походка говорит больше любых слов. Я вижу, как Топпер бросает на меня быстрый взгляд. В нём тревога, смешанная с сочувствием, но я лишь качаю головой. Мне совершенно не хочется идти за Рэйфом. Я не собачка, чтобы бежать по первому свисту. Но я знаю, что если я останусь здесь, он устроит сцену при всех — такую, после которой этот вечер запомнится надолго, но совсем не по тем причинам, по которым мне бы хотелось. Поэтому я встаю. Медленно, с достоинством, и иду следом. Дом Топпера встречает меня прохладой и полумраком. После жаркого, влажного воздуха улицы здесь почти холодно — кондиционеры работают на полную мощность, и кожа, разгорячённая после бассейна и игры, покрывается мурашками. Мы проходим через гостиную — огромную, с высокими потолками и панорамными окнами. Рэйф даже не оборачивается. Он идёт вперёд, и я следую за ним. Мы минуем кухню, где на мраморном островке выстроились ряды бутылок. Мы минуем коридор, увешанный фотографиями в дорогих рамах. Наконец он останавливается в дальней комнате — кажется, это что-то вроде библиотеки или кабинета: книжные полки до потолка, тяжёлые портьеры на окнах, кожаный диван в углу. Здесь никого нет. Только мы. И тут он взрывается. Он разворачивается ко мне, его лицо — искажённое, бледное, с горящими глазами, оказывается слишком близко. Желваки всё ещё ходят под кожей, на виске пульсирует жилка, а в голосе та самая хрипотца, которая появляется только когда он теряет контроль. — Какого хрена ты творишь?! — шипит он. — Что не так, Рэйф? — мой голос звучит ровно, почти лениво, и этот контраст между его яростью и моим спокойствием, кажется, бесит его ещё сильнее. — Ты должна была поцеловать меня! — он выбрасывает эти слова, как обвинение и истину, которая для него настолько очевидна, что он даже не допускает мысли о другом исходе. — Должна была? — я поднимаю бровь. В этом движении — вся моя ирония, весь мой сарказм и всё моё превосходство. — Ты в своём уме? Мне никто из вас не нравится как потенциальный мужчина. А Топпер — мой друг. Увидь разницу. Хотя бы раз в жизни попробуй увидеть разницу между тем, что тебе хочется, и тем, что есть на самом деле. — А кто тогда я? — он делает полшага вперёд. Расстояние между нами сокращается до опасного минимума. — Со мной ты проводила больше времени. Со мной ты препиралась весь вечер. Со мной ты сидела у бассейна. Но поцеловала его. — Ты мне не друг, — я смотрю ему прямо в глаза. — И вообще, что за выходка, Рэйф? Ты что, мой парень? Мы встречаемся? Ты имеешь на меня какие-то права, о которых я не знаю? — Карла, блять, — он почти рычит, его руки сжимаются в кулаки, но он держит их вдоль тела, из последних сил сдерживаясь, чтобы не ударить по стене, книжной полке или чему-нибудь, что попадётся под руку. — Этот поцелуй должен был быть моим! Моим, ясно?! Я хотел этого больше всего! И что я получаю?! Нихера! Ты даже выпить со мной отказываешь, а с ним целуешься при всех! И в этот момент во мне что-то переключается. Щелчок — тихий, почти неслышный, где-то глубоко внутри. Там, где живут инстинкты, где живёт древняя, первобытная женская сила, о существовании которой я иногда забываю. Раздражение, которое только что кипело в моих венах, отступает. Оно не исчезает, а трансформируется во что-то другое. Во что-то тёмное, сладкое и пьянящее. Я смотрю на него — на его ярость, боль и эту неприкрытую, абсолютно искреннюю ревность, и понимаю: я сделала всё правильно. Каждое моё движение привело к этому моменту. Он стоит передо мной, и он разбит. Он хочет меня так сильно, что это причиняет ему боль. И я упиваюсь этим. Я не знаю, в какой именно момент я начала наслаждаться его реакцией, но сейчас, глядя на него, я понимаю: это удовольствие острее, чем любая текила, слаще, чем любая победа, и опаснее, чем любая игра, в которую я когда-либо играла. Он всё ещё смотрит на меня с яростью. Его грудная клетка вздымается часто, неровно. Его зрачки расширены, почти полностью поглотив голубую радужку. Он на грани. Ещё одно слово, и он сорвётся. Я делаю шаг вперёд. Мы оказываемся вплотную. Я чувствую жар его тела — он исходит от него волнами, как от раскалённого на солнце камня. Я чувствую запах его кожи — виски, табак, что-то древесное, его собственное, и этот запах проникает в лёгкие и кровь. Туда, где рождаются желания, о которых я не говорю вслух. Кончики моих пальцев покалывает от близости его тела. В висках стучит кровь — медленно, тяжело, как барабан перед казнью. Я поднимаю руку. — Ты... — начинает он, но я не даю ему договорить. — Замолчи. — говорю я. Мой голос звучит тихо, ласково, но в нём — сталь. Я прикладываю палец к его губам, и он замолкает. Мгновенно. Как будто я нажала на невидимую кнопку, выключающую его гнев, слова и мысли. Его губы под моим пальцем — тёплые, мягкие, чуть влажные после виски. Я чувствую их текстуру — гладкую, но с едва уловимой шероховатостью там, где кожа обветрена ветром. Моя подушечка скользит по его нижней губе — медленно, изучающе, и я вижу, как его зрачки расширяются ещё больше. Его дыхание, только что частое и рваное, замирает. Он не дышит. Он ждёт. Мой палец начинает путешествие вниз. Сначала по подбородку, по ложбинке между нижней губой и началом челюсти. Кожа здесь гладкая, недавно выбритая. Затем — ниже, к кадыку. Я обвожу его — твёрдый, выступающий бугорок, который дёргается, когда он сглатывает, а он сглатывает сейчас, громко и судорожно, не в силах контролировать даже такой простой рефлекс. Мои пальцы ощущают движение его гортани и вибрацию, проходящую через шею. Его грудь под моими пальцами — сначала ключицы, выступающие и твёрдые, затем — ямочка между ними, куда я погружаю кончик пальца, чувствуя, как бьётся его пульс. Затем — ниже, по груди, туда, где расходятся его грудные мышцы. Я чувствую жар его кожи и очертания мускулов под ней. Я веду пальцем медленно, очень медленно, очерчивая каждый рельеф. Мои ногти — длинные, острые, покрытые красным лаком, оставляют на коже едва заметный след, и я вижу, как он следит за этим движением, не в силах оторваться. Его грудная клетка замирает под моим прикосновением. Я чувствую, как бешено колотится его сердце там, под рёбрами, — глухие, тяжёлые удары, которые отдаются в кончиках моих пальцев. Я спускаюсь ниже. По животу — твёрдому, напряжённому, с проступающими мышцами. Каждый мускул под моим пальцем как струна, натянутая до предела. Я ощущаю, как он дрожит от желания, которое не может контролировать. Мои пальцы достигают края его шорт. Я провожу по самой кромке ткани — там, где она встречается с кожей, и замираю. — Ты так расстроен этим поцелуем? — говорю я. Мой голос звучит тихо, интимно, как шёпот любовницы в темноте спальни. Мой палец всё ещё лежит у края его шорт, и я чувствую, как его мышцы напрягаются, кожа под моим прикосновением становится горячее. — Это даже не поцелуй. Это было просто касание ради игры. Ради того, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь. И ты отреагировал именно так, как я ожидала. Я поднимаю на него глаза. Он смотрит на меня, и в этом взгляде нет больше ярости. Есть только голод. Чистый, незамутнённый, абсолютный голод, который сжигает всё на своём пути. — Ты хочешь чего-то уникального, Рэйф? — спрашиваю я, и мой голос — сама невинность. — Если я соглашусь на одно свидание, ты будешь доволен? Я слышу его дыхание — оно вырывается из груди толчками, опаляя воздух между нами. В кабинете так тихо, что каждый всхлип его лёгких кажется оглушительным, как раскат грома над океаном. Он смотрит на меня сверху вниз — его рост даёт ему это преимущество, но в его взгляде нет больше превосходства. Есть только потрясение и голод, смешанный с недоверием. Только та особая, пьянящая смесь ярости и желания, которая делает его зрачки огромными, а дыхание рваным. — Свидание? — переспрашивает он. Его голос звучит хрипло, будто каждое слово приходится выталкивать из горла, преодолевая сопротивление. — Ты серьёзно? После всего, что ты только что... — После всего, что я только что сделала, — перебиваю я. — Ты стоишь здесь и требуешь от меня ответа, как будто я твоя собственность. Как будто я что-то тебе должна. Как будто мой поцелуй — это твоя прерогатива по праву рождения. И при этом ты даже ни разу не пригласил меня на нормальное свидание. Всё, что ты делал — это прижимал меня к капоту, шептал грязные вещи и требовал, чтобы я пришла к тебе. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Он открывает рот, чтобы ответить, но слова не приходят. Принц Акул, который всегда знает, что сказать, который всегда оставляет последнее слово за собой, стоит передо мной и не может произнести ни звука. Я выбила у него почву из-под ног, я это вижу. И это зрелище доставляет мне острое, почти болезненное удовольствие. — Так что, Кэмерон? — я позволяю себе лёгкую улыбку. Мой палец всё ещё лежит у края его шорт, и я ощущаю, как под моим прикосновением пульсирует его кровь. — Если я скажу «да» на одно свидание, ты перестанешь вести себя как пещерный человек? Перестанешь закатывать сцены ревности при всех? Он молчит. Его глаза впиваются в мои, и я вижу, как в них загорается желание, которое требует согласиться на что угодно, лишь бы получить то, что он хочет. — Ты невозможна, — выдыхает он наконец. — Ты понимаешь это? Ты доводишь меня до белого каления, отказываешь мне снова и снова, целуешь моего лучшего друга у меня на глазах. А потом ты подходишь, касаешься меня вот так, и спрашиваешь, буду ли я доволен, если ты согласишься на свидание? — Я задала вопрос, — напоминаю я. — Ты не ответил. Он смотрит на меня долго. А потом на его лице проступает улыбка. Не та, привычная, самодовольная, полная превосходства, а другая — кривая, чуть неуверенная, почти мальчишеская. — Да, — говорит он. — Если ты согласишься на свидание, я буду доволен. Более чем. Я убираю палец с его живота. Медленно, не разрывая зрительного контакта. Моя рука опускается вдоль тела, и я делаю полшага назад — ровно столько, чтобы расстояние между нами снова стало безопасным. Чтобы он снова мог дышать и я могла думать. — Хорошо, — говорю я. — Тогда вот мои условия. Первое: это будет нормальная встреча. Не вечеринка, не бар с кучей народу. Второе: ты не трогаешь меня без разрешения. Если я захочу прикосновений — я скажу. Он слушает, но его брови приподнимаются выше. — Это... — он замолкает, подбирая слово. — ...довольно жёсткие условия. — Это мои условия, — отвечаю я. — Принимай или отказывайся. Где-то за стенами дома смеются гости, играет музыка, плещется вода в бассейне, и всё это кажется сейчас бесконечно далёким, как звуки из другого мира. — Я принимаю, — говорит он наконец. — Я принимаю все твои условия. Я заеду за тобой сегодня в семь вечера. Я не отвечаю. Вместо этого я разворачиваюсь и иду к двери, чувствуя его взгляд спиной. И только у самого выхода, уже взявшись за ручку, я оборачиваюсь. — В семь, Кэмерон. Не опаздывай. Я выхожу из кабинета, оставляя его одного — с его мыслями и желаниями. Я выхожу во двор, где всё ещё шумит вечеринка, играет музыка, смеются Акулы, и чувствую, как ночной воздух остужает мои пылающие щёки. Я только что согласилась на свидание с Рэйфом Кэмероном. Какого чёрта я это сделала?!