Порочная игра

Я выхожу из дома, и ночной воздух ударяет в меня всей своей массой, как будто океан за день выдохнул всё, что в нём было, и теперь эта смесь висит над островом, липнет к коже, забирается в волосы, оседает на губах солью. После кондиционированной стерильности кабинета этот воздух кажется почти горячим. Он пахнет хлоркой из бассейна, остатками чьего-то дорогого парфюма — что-то цитрусовое, с мускусной базой, и под всем этим, самой нижней нотой, йодистой горечью океана, который даже в два часа ночи не затихает, а дышит где-то там, за изгородью. Дверь за мной закрывается с тихим, вкрадчивым щелчком — звук, который в другом состоянии я бы не заметила, но сейчас он режет тишину, как ножом. Отрезает всё, что было в той дальней комнате среди книжных полок — его дыхание, сбитое и рваное, мои собственные слова, от которых до сих пор саднит в горле, как будто я глотала битое стекло. Всё это остаётся за спиной. В другой вселенной. В той версии вечера, где мы с Рэйфом едва не разнесли друг друга в щепки. Или едва не... неважно. Я замираю на пороге. Не потому что мне нужно время — мне никогда не нужно время, я принимаю решения быстрее, чем кто-либо успевает заметить, что решение вообще требовалось. Я замираю, чтобы дать глазам привыкнуть. Свет снаружи другой: синевато-серебряный, лунный, рассечённый тёплым золотом гирлянд, которые всё ещё горят над бассейном. Два разных мира. Я стою на их границе. Вечеринка ещё жива, но её пульс сменился. Когда мы играли в «правду или действие», воздух звенел от напряжения, риска, от того особенного, лихорадочного электричества, которое возникает, когда каждый боится сказать лишнее, но каждый мечтает это лишнее услышать. Сейчас этого нет. Сейчас — расслабленность. Ленивая, сытая и пьяная. Музыка всё ещё льётся из колонок — что-то медленное, с тягучим басом и женским вокалом, который стелется над газоном, как дым от чьей-то забытой сигареты. Он обволакивает, а не бьёт. Усыпляет, а не будоражит. Я нахожу Топпера глазами раньше, чем он замечает меня. Он сидит на краю шезлонга, подавшись вперёд всем корпусом, и его поза лишена той обычной, врождённой расслабленности, с которой он носит своё тело — тело сёрфера, привыкшее к балансу и волне. Сейчас он не расслаблен. Его локти вдавлены в колени, пальцы сплетены в замок, а взгляд прибит к двери, из которой я только что вышла. Всё это время, пока мы с Рэйфом выясняли отношения среди книжных полок, Топпер Торнтон сидел здесь, глядя на дверь, и ждал. Я направляюсь к нему через газон. Трава под босыми ногами — прохладная, влажная, она мягко пружинит, и я чувствую каждую неровность почвы. Я всё ещё босиком после бассейна, мои сандалии остались где-то у шезлонга. Вокруг меня — разрозненные группы гостей, разбросанные по шезлонгам и прямо по траве, как ракушки, вынесенные на берег приливом. Кто-то тихо разговаривает, склонившись друг к другу так близко, что лбы почти соприкасаются — интимность, возможная только глубокой ночью и после нескольких бокалов. Кто-то просто лежит и смотрит на звёзды. Гриффин задремал прямо на траве, подложив под голову скомканное полотенце. Его лицо безмятежно, рот приоткрыт, одна рука откинута в сторону, как у ребёнка. Сёстры-блондинки исчезли — возможно, уехали. Марко сидит у края бассейна, опустив босые ноги в воду, и что-то тихо, монотонно рассказывает Келси. Скайлер свернулась калачиком в шезлонге — я вижу её силуэт, укрытый чьей-то рубашкой, мужской, судя по размеру, и кажется, спит. Мэдисон по-прежнему на дальнем шезлонге — она не ушла. Я замечаю её позу: слишком прямая спина для человека, который «расслаблен», слишком осознанный наклон головы. Она явно порывалась уйти — я видела этот импульс в её глазах ещё до того, как Рэйф утащил меня в дом. Но что-то её удержало. Гордость или желание увидеть, чем закончится этот вечер. Или и то и другое, смешанное в пропорции, которую она сама не смогла бы высчитать. Топпер замечает меня. Он не вскакивает, не бросается с расспросами — он не из таких, и именно за это я ценю его больше, чем готова признать вслух. Он просто поднимает голову, и его глаза встречаются с моими. Серо-голубые — цвет зависит от освещения, но сейчас, в полумраке, они ближе к серому. Он смотрит на меня изучающе, и я знаю, что он ищет. Следы ссоры. Следы того, что могло бы подтвердить его опасения. Трещину в фарфоре, царапину или кровь. Он ищет на моём лице то, что рассказало бы ему историю последних двадцати минут без слов. — Привет, — говорю я, опускаясь на соседний шезлонг. Пластиковые рейки чуть скрипят под моим весом, подушка принимает спину. Мой голос звучит ровно, почти буднично — голос человека, который вышел не с поля боя, а из дамской комнаты. — Скучал? — Пытался угадать, кто из вас выйдет первым, — отвечает Топпер, и в его голосе — лёгкая, чуть натянутая усмешка. Он пытается шутить, но я вижу, как напряжены его плечи под тонкой льняной рубашкой. Та у него расстёгнута на две верхние пуговицы — не потому что он старается выглядеть расслабленно, а потому что ему действительно плевать. — И угадал. Ты. А он... — Жив, — говорю я. — И относительно здоров. Топпер кивает. Его взгляд всё ещё прикован к моему лицу. Он явно хочет спросить больше — я вижу этот вопрос, он практически вертится у него на языке, но не решается. Топпер не лезет в душу без приглашения. Он будет ждать, пока я сама не решу рассказать. Дверь дома открывается снова — на этот раз с более громким, менее осторожным звуком. Не вкрадчивый щелчок, а хлопок, который разносится по двору и заставляет пару человек обернуться. Из неё выходит Рэйф. Я не оборачиваюсь. Мне не нужно оборачиваться. Я чувствую это раньше, чем слышу или вижу: воздух за моей спиной меняется. Он густеет, натягивается, становится плотнее, как будто само пространство подстраивается под того, кто в него вошёл. Лёгкий ночной ветер — тот, что пять минут назад приносил только запах хлорки и сандала, теперь доносит до меня знакомую, густую смесь: виски, которым пахло от его дыхания там, в кабинете, сандал — его одеколон, тяжёлый и древесный, и под ним — запах разгорячённой кожи и мужского пота, не грубый, а тот, что бывает после драки или после долгого физического контакта. Я чувствую, как напрягается Топпер, сидящий напротив. Его плечи чуть поднимаются, челюсть сжимается — микроскопические движения, но я их ловлю. Его брови ползут вверх. Он переводит взгляд с меня на фигуру, приближающуюся к нам, и обратно. И я вижу, как на его лице проступает выражение глубочайшего, искреннего недоумения. Потому что Рэйф Кэмерон, который двадцать минут назад умчался в дом с видом разъярённого быка, теперь вышагивает через газон с таким видом, будто он только что выиграл в лотерею или ограбил банк. Или и то и другое одновременно, и теперь весь мир у него в кармане. Его походка — привычно хищная, плавная, с той особенной, кошачьей грацией, которая бывает только у людей, выросших на палубе дорогих яхт и никогда не сомневавшихся в своём праве занимать пространство. Но сейчас в ней появилось что-то новое. Что-то, похожее на удовлетворение и сытость. Он двигается не как охотник, который ищет добычу, а как хищник, который только что поел и теперь просто наслаждается тем, что он — главный в этом лесу. Он подходит к нам, останавливается рядом с моим шезлонгом. Я не поднимаю головы, но я чувствую его присутствие всем телом — оно заполняет собой пространство, как вода заполняет сосуд, вытесняя воздух. Его тень падает на меня, перекрывая свет гирлянд. Топпер переводит взгляд с меня на Рэйфа, потом снова на меня. Его брови всё ещё приподняты. Он явно пытается сопоставить два совершенно разных набора данных: разъярённый Рэйф, утащивший меня в дом для выяснения отношений, и этот же Рэйф, вернувшийся с видом абсолютного, почти неприличного триумфа. — Всё в порядке? — спрашивает Топпер наконец, и в его голосе звучит та особая, осторожная интонация, с которой спрашивают, когда подозревают, что ответ может быть совсем не таким, каким кажется. Когда подозревают, что тебя сейчас либо успокоят ложью, либо ошарашат правдой. Я вижу, как Рэйф открывает рот. Вижу боковым зрением — мне не нужно поворачивать голову, чтобы считать его, я уже выучила его микрожесты. Его челюсть чуть расслабляется, уголок губ ползёт вверх, и в глазах — в этих проклятых голубых глазах, которые при лунном свете кажутся почти серебряными, загорается огонь. Тот самый, опасный. Огонь человека, который собирается сказать что-то, что либо поставит его в выигрышное положение, либо унизит собеседника. А лучше — и то и другое разом. Он хочет съязвить Топперу, это очевидно. Наш поцелуй, который я сама же и инициировала во время игры, до сих пор стоит между ними, как невидимая стена и невысказанный упрёк. Как крошечная заноза, которую Рэйф не может вытащить, и не уверен, хочет ли. Топпер — его лучший друг с пелёнок, с первой разбитой лодки и первой выигранной волны. Но Топпер также парень, которого я поцеловала. И Рэйф никогда этого не забудет, даже если простит. Но ещё больше, чем желание уколоть друга, в нём сейчас горит другое. Желание похвастаться. Я это чувствую так же ясно, как если бы он сказал это вслух. Я вижу это по тому, как расправлены его плечи, как играет ухмылка на его губах, как он уже почти произносит первое слово. Наверняка что-то о том, что «пока ты тут сидел, Маркиза согласилась на свидание со мной». Или хуже. Что-то с деталями и намёком. С тем самым грязноватым подтекстом, который он так любит добавлять туда, где его быть не должно. Он хочет объявить об этом, как объявляют о победе. Хочет, чтобы все знали. Хочет, чтобы Топпер знал. Я не даю ему такой возможности. — Мы пришли к общему соглашению. — говорю я прежде, чем Рэйф успевает издать хоть звук. Мой голос — ровный, спокойный, идеально модулированный. Голос для дипломатических переговоров. Голос, которым моя мать гасит конфликты на благотворительных ужинах моего отца. Я даже не смотрю на Рэйфа, когда произношу это. Я смотрю на Топпера, и мой взгляд говорит ему ровно то, что я хочу сказать: «Всё под контролем. Никаких драк, никаких сцен. Ничего такого, о чём стоило бы волноваться». Рэйф закрывает рот. Я боковым зрением вижу, как его челюсть сжимается — желваки ходят, раз, другой, а ухмылка на секунду теряет свою уверенность и превращается в нечто среднее между раздражением и... восхищением? Он хотел сказать что-то другое, но я опередила его. Выбила оружие из рук раньше, чем он его поднял. Лишила его этого удовольствия. И он это знает. — К общему соглашению, — повторяет Топпер, и в его голосе звучит смесь облегчения и лёгкого, едва уловимого скепсиса. Он пробует эту фразу на вкус, как пробуют вино, в котором подозревают привкус пробки. — Это звучит... обнадёживающе. — Так и есть, — отрезает Рэйф. Его голос звучит чуть более резко, чем он, вероятно, планировал — я слышу этот срыв, эту микроскопическую трещину в его контроле. Он опускается на траву рядом с моим шезлонгом — не на соседний, а именно рядом с моим. Так близко, что его плечо почти касается моих босых ног. Я чувствую тепло его тела даже сквозь те несколько сантиметров воздуха, что нас разделяют. Он демонстративно откидывается на локти — поза сама небрежность, сама расслабленность, но я чувствую напряжение в каждом мускуле его предплечий. Вены выступают под загорелой кожей. — Мы обо всём договорились. Всё цивилизованно. — Цивилизованно? — переспрашивает Топпер, и уголок его рта дёргается в усмешке. — Рэйф, я знаю тебя с пелёнок. Ты не умеешь цивилизованно. — Учусь, — отвечает Рэйф, и в его голосе звучит что-то новое. Он бросает на меня короткий взгляд и добавляет: — У меня появился стимул. Топпер кивает, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на понимание. Он не задаёт вопросов, не давит, не пытается вытянуть из нас подробности. Просто принимает факт: мы с Рэйфом пришли к какому-то соглашению, и это соглашение, судя по всему, всех устраивает. Он всегда тактичен, мой Топпер. Даже сейчас, когда любопытство явно грызёт его изнутри, я вижу, как он перебирает пальцами край своей рубашки, не позволяя себе переступить черту. — Раз всё цивилизованно, — произносит он, поднимаясь с шезлонга. Его тело разворачивается в полный рост, и он потягивается — долго, с хрустом позвонков, с тем особенным удовольствием, которое бывает, когда тело затекло от долгого сидения в одной позе. — Это надо отметить. Вы что будете? Виски? Коктейль? — Виски. — отвечает Рэйф, не раздумывая. — Коктейль. — говорю я. Топпер кивает и уходит. Я устраиваюсь на шезлонге поудобнее. Вытягиваю ноги, откидываюсь на спинку. Подушка принимает мою голову — ткань чуть шершавая, пахнет стиральным порошком и чем-то ещё, кокосом, кажется, или каким-то солнцезащитным средством. Я позволяю плечам опуститься. Не расслабиться, но хотя бы перестать быть натянутой струной. В этот момент локоть Рэйфа касается моей ноги. Это прикосновение — лёгкое, почти случайное. В нём нет той грубой, собственнической хватки, с которой он хватал меня за запястье на балконе в прошлый раз. Нет нажима и требования. Его рука просто лежит на краю моего шезлонга, опираясь локтем о пластиковую рейку, и касается моего бедра. Я не вздрагиваю. Не отдёргиваю ногу, не восстанавливаю дистанцию. Когда-то такие прикосновения вызывали у меня желание отстраниться и показать ему, где проходят границы. Сейчас — нет. Сейчас это тепло ощущается иначе. Не как вторжение, а как присутствие. Как плед, наброшенный на ноги прохладным вечером. Как глоток горячего чая после долгой прогулки под ветром. Как что-то, к чему я, кажется, начинаю привыкать. И эта мысль — вот именно эта, про привыкание, вызывает во мне вспышку раздражения. — Ты не хочешь говорить Топперу? — спрашивает вдруг Рэйф. Его голос звучит тихо, почти вкрадчиво, без обычной насмешки. Как будто он спрашивает не для того, чтобы уколоть, а потому что ему действительно интересно. Я не поворачиваю головы. Мой взгляд устремлён на гладь воды в бассейне. Подсвеченная снизу, она мерцает бирюзовым, и по ней бегут мелкие, едва заметные волны от ночного бриза. — Я не хочу, чтобы ты преподносил это как романтическое свидание, — говорю я. — Это просто встреча. Рэйф поворачивает голову в мою сторону, и я чувствую его взгляд на своём лице — тёплый, изучающий, с той же интенсивностью, что и всегда, но теперь в нём появилось что-то новое. Что-то, похожее на терпение. На готовность ждать. На стратегию, а не на импульсивность. — Мы будем вдвоём, Карла, — говорит он, и звук моего имени в его устах — с этим лёгким, почти незаметным акцентом, с этой хрипотцой на первой гласной, отдаётся где-то в солнечном сплетении. Глухой, тяжёлый удар, как будто тело реагирует раньше мозга. — Это свидание. — Даже если так, — я наконец встречаю его взгляд. — Оно не закончится тем, чего ты хочешь. Ты должен это понимать. Я не передумаю. Я не прыгну к тебе в постель после одного вечера. Я не... — Я знаю, — перебивает он. — Я всё знаю, Маркиза. Ты не из тех, кто сдаётся. Ты не из тех, кого можно купить парой комплиментов. Я это понял. — он делает паузу, и уголок его губ приподнимается в лёгкой, чуть ироничной усмешке. — Давно понял. Я не успеваю ответить, потому что в этот момент возвращается Топпер. Он появляется с подносом в руках — бамбуковым, с выжженным по краям узором в виде пальмовых листьев, и на нём: бутылка виски, два хрустальных бокала, уже наполненных янтарной жидкостью, которая ловит свет гирлянд и дробит его на тёплые, медовые искры, и два высоких стакана с чем-то розовато-оранжевым, украшенным долькой лайма и веточкой мяты. Конденсат стекает по стеклу, оставляя влажные дорожки на бамбуковой поверхности подноса. — Виски для джентльменов, — объявляет он, протягивая бокал Рэйфу. — И коктейли для Маркизы. Осторожно, они коварные. Пьются как лимонад, а потом ты вдруг понимаешь, что мир стал вращаться чуть быстрее, чем обычно. — Спасибо, — я беру стакан. Стекло холодное, влажное, и я делаю осторожный глоток. Вкус яркий, тропический, с кислинкой лайма и сладостью маракуйи — слишком сладкий, если честно, но после виски, который я чувствую на языке от одного только запаха Рэйфа, эта приторность кажется почти необходимой. Как противовес. — Это действительно вкусно. Топпер улыбается — широкая, открытая улыбка, та самая, которая обезоруживает людей за первые пять минут знакомства, и опускается на шезлонг напротив нас. Парни берут в руки свои бокалы, и мы чокаемся. Звук стекла о стекло — чистый, короткий, почти музыкальный. Я замечаю, как Рэйф убирает локти с моего шезлонга и откидывается назад, устраиваясь поудобнее. И в следующий момент его затылок ложится на мою ногу. Просто ложится, как на подушку. Его волосы — русые, с теми самыми медовыми прядями, которые я впервые рассмотрела на солнце, касаются моей кожи. Я чувствую их мягкость, их текстуру. Я чувствую тепло его затылка — там, где волосы переходят в шею, кожа чуть более горячая. И на какую-то долю секунды, ничтожно малую, мне хочется зарыться в них пальцами. Провести рукой по его затылку, почувствовать, как его волосы скользят между моими пальцами. Я этого не делаю. Но желание остаётся, как заноза под кожей. И я запоминаю его — чтобы позже, наедине с собой, разобрать на атомы и понять, что во мне сломалось. Топпер замечает. Он сидит напротив с бокалом виски в руке и смотрит на нас — на то, как голова его лучшего друга покоится на моём бедре, как я не возражаю, как Рэйф прикрывает глаза с выражением абсолютного, почти кошачьего довольства. И на лице Топпера появляется улыбка. Не насмешливая, не завистливая — просто тёплая и понимающая. Как будто он только что увидел то, что давно ожидал, но не решался озвучить. — Ну что, — произносит он, делая глоток виски. — Раз уж мы все здесь, и никто никого не убил, предлагаю поговорить о чём-нибудь, не связанном с играми, поцелуями и драмами. — Поддерживаю. — отзываюсь я, делая ещё один глоток коктейля. — О чём? — лениво спрашивает Рэйф, не открывая глаз. Его голос звучит расслабленно, почти сонно. Топпер задумывается на секунду — я вижу, как он прикусывает губу, как хмурит брови в поиске темы. Потом его лицо озаряется идеей. — О чём угодно. О сёрфинге, о путешествиях, о том, кто из нас первый разобьёт тачку. Вот ты, Карла. Ты водишь? — Нет, — отвечаю я. — В Мадриде не было нужды. Всегда был водитель. — Серьёзно? — Топпер удивлённо приподнимает брови. — То есть ты ни разу не сидела за рулём? — Я пробовала, — признаюсь я. — Однажды, в шестнадцать лет. Мы с бывшим угнали машину его отца. Топпер давится виски. — Ну как угнали, — поправляюсь я. — Взяли без спроса. Я думала, что это будет романтично — ночная прогулка по Мадриду, огни, скорость. А в итоге я перепутала педали и въехала в клумбу перед их домом. Розы, кажется, не пережили этого опыта. Как и моя репутация. Топпер смеётся — громко, открыто, запрокидывая голову. Его смех разносится по двору, заставляя пару человек обернуться. — Ты угнала машину и въехала в клумбу? Ты? Маркиза, которая контролирует всё и всех? — Мне было шестнадцать, — напоминаю я. — И я думала, что влюблена. Это плохое сочетание. Рэйф, всё это время молчавший, вдруг издаёт короткий смешок. Его затылок чуть вибрирует на моей ноге. — И после этого ты говоришь, что это я безбашенный? — его голос звучит с ленивой насмешкой, но в ней нет яда. — Ты угнала машину. Это уровень. — Это была ошибка молодости, — отвечаю я. — У тебя таких ошибок, я уверена, целый список. — О, целый, — соглашается Рэйф. — Я как-то разбил моторную лодку отца. Не специально, но он до сих пор это припоминает. — Как можно разбить моторную лодку? — я позволяю себе скептический изгиб брови. — Можно, если ты решил устроить гонку с Топпером и не заметил риф. Вода была мутная после шторма, а я был слишком самоуверен, чтобы сбросить скорость. В итоге — пробоина в корпусе и очень долгий разговор с отцом. Он орал так, что, наверное, было слышно на материке. — Я помню, — кивает Топпер. — Я тогда выиграл, кстати. — Ты выиграл, потому что я врезался в риф. — Технически это твоя проблема, а не моя. Ты должен был лучше смотреть. Они обмениваются усмешками, и я вижу в этом обмене ту самую, многолетнюю дружбу, которая не нуждается в словах. Два парня, выросшие вместе, делившие победы и поражения, ссоры и примирения. Это напоминает мне о том, чего у меня никогда не было. Настоящей, бескорыстной дружбы, не замешанной на выгоде и статусе. Той, где можно разбить чужую лодку и остаться друзьями. — Ладно, — произносит Топпер, откидываясь на спинку шезлонга и делая ещё один глоток. — Раз уж мы тут меряемся историями из прошлого, может, расскажешь, Маркиза, что ещё ты скрываешь за этим фарфоровым лицом? Кроме угнанных машин и загубленных роз? Я делаю ещё один глоток коктейля и позволяю себе короткую паузу. Вопрос Топпера повисает в воздухе, как дым от чьей-то сигареты — лёгкий, почти невесомый, но достаточно заметный, чтобы его нельзя было проигнорировать. — А что ты хочешь узнать? — спрашиваю я, и мой голос звучит ровно, как всегда. Но внутри что-то ёкает, потому что я не привыкла рассказывать о себе. Я привыкла, что люди сами додумывают. Сами приписывают мне качества, мотивы и желания. Так удобнее. Но этим двоим, кажется, нужна правда. Или что-то, что на неё похоже. — Ну, — Топпер откидывается на спинку шезлонга. Его поза — сама расслабленность, но глаза остаются цепкими, внимательными, и я знаю: он слушает. — Например, ты увлекаешься сёрфингом. В Мадриде, кажется, с этим проблемы. Искусственная волна — это, конечно, круто, но где ты этому научилась? И главное — зачем? — Зачем? — переспрашиваю я, и уголок моих губ приподнимается в лёгкой, почти неуловимой усмешке. — Ты задаёшь философские вопросы посреди вечеринки, Торнтон. Это опасная привычка. — Я вообще опасный человек, — говорит он. — Просто хорошо это скрываю. Рэйф издаёт короткий, хрипловатый смешок, но ничего не добавляет. Он вообще молчалив последние несколько минут, и это молчание какое-то... другое. Не напряжённое, а умиротворённое. Как будто он впервые за долгое время позволил себе просто быть, а не играть роль. Его затылок всё ещё лежит на моём бедре, и я чувствую, как его дыхание становится ровнее, глубже. — Хорошо, — говорю я, возвращаясь к вопросу Топпера. — Мой отец всегда считал, что девушка из хорошей семьи должна быть разносторонней. Теннис — слишком предсказуемо. Гольф — скучно до тошноты. А сёрфинг... — я делаю паузу, подбирая слова. — Сёрфинг был его идеей. Он где-то прочитал, что это развивает баланс. Умение держаться на плаву, когда всё вокруг рушится. Умение ждать нужную волну, а не бросаться на первую попавшуюся. — Глубоко, — замечает Топпер, и в его голосе слышится уважение. — Твой отец, похоже, мудрый человек. — Он расчётливый, — поправляю я. — Это не всегда одно и то же. — А ты? — спрашивает он, и его глаза смотрят на меня с тем самым выражением, от которого невозможно ни спрятаться, ни солгать. — Ты расчётливая или мудрая? — Я пытаюсь быть и тем, и другим, — отвечаю я после паузы. — Но это не всегда получается. Рэйф вдруг шевелится — его затылок чуть смещается на моей ноге, прижимаясь удобнее. — Она мудрая, — произносит он, не открывая глаз. — И расчётливая. И ещё много всего, о чём ты, Топпер, понятия не имеешь. Топпер переводит взгляд с Рэйфа на меня, и его брови приподнимаются — не удивлённо, а скорее заинтересованно. — Ого. Это была почти защита. Ты слышала, Карла? Он тебя защищает передо мной. Перед своим лучшим другом, который вообще-то ничего плохого не говорил. — Я слышала, — отвечаю я, и мой голос звучит ровно, но где-то в солнечном сплетении — тот самый глухой удар. Снова. — Но не обольщайся. Завтра он снова будет меня бесить. — Обязательно, — подтверждает Рэйф. — Это мой долг. И моё хобби. — Видишь? — я перевожу взгляд на Топпера и позволяю себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Никакой романтики. Только спорт. — Спорт, — повторяет Топпер и качает головой, и в этом жесте — вся его ирония, смешанная с той особенной усталостью, которая бывает только у людей, слишком долго наблюдающих за чужой игрой. — Вы двое называете спортом то, что у нормальных людей называется предварительными ласками. Рэйф наконец открывает глаза. Он смотрит на Топпера в упор — не агрессивно, а с той фирменной, кэмероновской прямотой, которая не оставляет пространства для манёвра, и говорит: — Предварительные ласки — это когда моя рука уже у девушки под юбкой, а она ещё делает вид, что мы просто разговариваем. А то, что мы делаем с Маркизой — это обещание. Обещание того, что будет, когда она наконец перестанет притворяться, что ей всё равно. Он снова откидывает голову на моё бедро — на этот раз чуть более уверенно. Его губы растягиваются в самодовольной усмешке, которую я выучила наизусть. — Но знаешь что? Меня устраивает даже это. Даже то, что ты не даёшь мне ничего, кроме колкостей и закатанных глаз. Даже то, что я сижу у твоих ног, как ручной зверь, и жду, когда ты соизволишь меня погладить. Потому что с тобой мне нравится даже это: слышать, как ты язвишь и знать, что ты где-то здесь, на этом острове, и я могу тебя достать — звонком, сообщением, случайной встречей у бара. Меня устраивает. Пока что. Я цокаю языком и закатываю глаза. Не демонстративно, как я делала это сотни раз до этого, а с той особенной снисходительностью, которая появляется у меня всякий раз, когда Рэйф открывает рот и из него выливается очередная порция того, что он искренне считает неотразимым обаянием. Мои ресницы смыкаются на долю секунды, и когда я снова поднимаю веки, в моих глазах нет ни гнева, ни смущения. Только бесконечное терпение, смешанное с иронией. Рэйф видит это и смеётся. Его смех разносится по двору, и я чувствую, как вибрация этого смеха проходит сквозь всё моё тело, добираясь до того места под рёбрами, которое я запретила себе чувствовать. — Вот видишь, Топпер, — произносит он, поворачивая голову к другу, но не отрывая затылка от моей ноги. — Она всегда так. Я тут распинаюсь, как последний романтик, а она закатывает глаза и цокает. Топпер смеётся и качает головой. — Ладно, ладно, завязывайте со своим элитным флиртом. Раз уж у нас тут вечер откровений, может, обсудим что-то насущное? — Например? — спрашиваю я, делая ещё один глоток коктейля. — Например, — Топпер наклоняется вперёд и понижает голос до заговорщицкого шёпота. — Кто, по-вашему, самый безнадёжный человек на этом острове? Из тех, кто сейчас здесь? — Легко, — отзывается Рэйф. — Чейз. Парень не может решить, кого он хочет. Это жалко. — Он не безнадёжный, — возражает Топпер. — Он просто... в сложной ситуации. — Сложная ситуация — это когда у тебя две работы и одна почка, — отрезает Рэйф. — А когда ты встречаешься с одной девушкой, а переписываешься с другой, это не сложная ситуация. Это трусость. — Ты сейчас говоришь как человек, который никогда не был в отношениях. — замечаю я. — И я горжусь этим, — отвечает он. — Отношения — это головная боль. А у меня есть свобода. — Свобода менять девушек как перчатки? — уточняю я. — Свобода не врать им о своих чувствах. — поправляет он, и в его голосе на секунду прорезается что-то серьёзное. Что-то, что он обычно прячет за пошлыми шутками и ленивыми усмешками. Я не нахожу, что ответить. В каком-то извращённом, циничном смысле — он прав. Он никому не врёт. Он никогда не обещает того, чего не может дать. И это, пожалуй, делает его более честным, чем большинство парней, которых я знала. Я беру телефон в руки, и экран вспыхивает в темноте, на мгновение ослепляя. Цифры на дисплее складываются в неумолимый вердикт: три часа ночи. Я смотрю на них несколько секунд, и где-то в глубине сознания — там, где живут остатки рациональности, не размытые коктейлями и ночными разговорами, звучит тихий, настойчивый голос: пора возвращаться. — Мне пора домой. — говорю я. — Тебя отвезти? — спрашивает Рэйф. Он не двигается с места, но его голос становится чуть более напряжённым — я слышу эту микроскопическую разницу в тоне, которую он, возможно, сам не замечает. — Нет, — отвечаю я. — Я наберу водителю. Я поднимаюсь с шезлонга. Движение получается плавным — мышцы ещё помнят вечернее плавание, но уже успели отдохнуть. Я полностью высохла после бассейна: серебряная ткань купальника больше не облепляет тело влажными складками, а мягко переливается в свете гирлянд. Я беру своё платье, небрежно брошенное на спинку шезлонга. Я натягиваю его плавным, отработанным движением. Волосы, уже высохшие после купания, рассыпаются по плечам длинной, блестящей волной, и несколько прядей падают на лицо, прежде чем я убираю их за уши. Жест привычный, машинальный. Рэйф не отводит глаз. Он всё ещё сидит на траве, его поза не изменилась: та же расслабленная грация, та же ухмылка в уголке губ. Он смотрит на меня не так, как смотрел час назад — с вызовом и желанием, которое он не считает нужным скрывать. Сейчас его взгляд другой: внимательный, изучающий. Как будто он пытается запомнить каждую деталь. Как ткань ложится на мои плечи, как волосы скользят по спине. Как я поправляю бретель купальника, выглянувшую из-под платья. Он смотрит так, будто мы не увидимся сегодня вечером. Или так, будто слишком долго ждать до этого вечера. Топпер поднимается следом за мной, отряхивая с шорт невидимые травинки. Его движения более энергичные, чем у Рэйфа, и он первым подаёт мне руку, хотя я не просила. — Я провожу. — говорит он. Рэйф тоже встаёт. Просто поднимается с травы — одним движением, без опоры на руки, с той особенной, тренированной лёгкостью, которая выдаёт сотни часов в спортзале, и следует за нами к воротам. Мы идём через двор: я впереди, парни чуть позади. Трава мягко пружинит под босыми ногами, прохладный воздух окутывает плечи. Ночь вокруг — глубокая, бархатная, полная звёзд, которые здесь кажутся крупнее и ближе, чем где-либо. Как декорация к фильму, который снимают специально для нас. Мы останавливаемся у ворот. Каменные столбы, увитые бугенвиллиями, возвышаются по обе стороны — их пурпурные цветы в лунном свете кажутся почти чёрными, и в их тени я чувствую себя странно. Не как в центре шумной вечеринки. Иначе. Тихо и спокойно. Как будто этот вечер, этот дом, эти люди — всё это было одним долгим, прекрасным сном, и теперь я просыпаюсь. — Спасибо, что позвали, — говорю я. Мой голос звучит ровно, но в нём есть тепло. Настоящее, не наигранное. — Это был интересный вечер. Топпер улыбается своей открытой, искренней улыбкой — той, что располагает к себе мгновенно и без усилий. — Карла, мы будем рады тебе на каждой вечеринке, — произносит он, и в его голосе нет ни фальши, ни лести. — Без тебя было бы скучно. Ты добавила перчинки. — Я запомню. — отвечаю я и позволяю себе лёгкую, почти незаметную улыбку. Рэйф стоит чуть поодаль, опираясь плечом о каменный столб. Его руки скрещены на груди, и я вижу, как напряжены его предплечья — те самые, с выступающими венами, которые я столько раз ловила взглядом и запрещала себе на них смотреть. Он не говорит «до вечера». Не говорит «я заеду в семь». Не говорит ничего из того, о чём мы договорились там, в кабинете. Фары машины разрезают темноту, и знакомый тёмный седан мягко подъезжает к воротам. Шины чуть шуршат по гравию. Водитель выходит и открывает для меня заднюю дверь. Я поворачиваюсь к парням в последний раз. — Спокойной ночи. — говорю я. — Спокойной. — отвечает Топпер. Рэйф не говорит ничего, только поднимает руку в коротком, почти незаметном жесте. Я сажусь в машину и дверь закрывается с тихим, вкрадчивым щелчком — отрезая меня от запаха хлорки и кокосового масла, от шума музыки, от его взгляда, который всё ещё жжёт мне спину сквозь тонированное стекло. Я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. За окном проплывают пальмы, тёмные дома и редкие фонари. Весь этот остров теперь ощущается почти... родным. Почти. Потому что родным он станет только тогда, когда я перестану бояться того, что здесь происходит. Того, что происходит со мной. Я открываю глаза и смотрю на свой телефон. Экран тёмный. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Но я знаю: он мне напишет. Сегодня он заедет за мной в семь. Игра продолжится снова. И эта мысль меня не пугает. Она греет — тем самым теплом, за которое я на себя злюсь.